Work Text:
Дьегаррон уходит, и стоит ему шагнуть за порог, Ричард не сдерживает вздоха.
— Понимаю, юноша, — Алва ударяет донышком бокала по глиняному кувшину, явно намекая, что некоторым пора вспомнить о своих обязанностях (которых нет и не будет, ага), и Ричард поднимается с насиженного места, подходит к столу. Ему отчаянно хочется спать и не менее сильно — оказаться как можно дальше от кровати и Алвы.
На миг он застывает с кувшином в руках — только помрачением полусонного разума можно объяснить то, что он свел воедино эра и постель, — поводит плечами и льет вино в бокал.
— Маркиз красив, — Алва задумчив, и, кажется, ничто не способно отвлечь его взгляд от бокала, — и пресловутой, столь обожаемой вами чести у него через край.
— Чт-то?!
Через край переливается вино — по стенкам бокала, на стол, темно-красными ручейками к письмам и картам.
— Ричард!
Окрику не хватает гнева, или для Ричарда он становится последней каплей, переполнившей чашу. Он ставит кувшин на стол, попутно роняя бокал, и делает шаг к Алве.
Встает близко.
Слишком близко.
Прикипает взглядом к царапине на подбородке — Алва поднял их задолго до рассвета, отправил слуг заняться завтраком, а бритву вручил Ричарду. Еще насмешливо съязвил, что никогда ранее не подставлял горло человеку, чей вызов был им принят.
И взгляд, и речи, и тонкое лезвие казались вызовом похлеще слов, брошенных после семерной дуэли, но Ричард не отступил. Вот только руки его чуть вздрагивали, и без крови не обошлось.
— Я сказал, — нарочито медленно произносит Алва, — что понимаю, сколь привлекателен для вас маркиз Дьегаррон, но...
Ричард касается пальцами рта Алвы:
— Молчите.
Он ждет и готов к хлесткому удару, жесткой отповеди, пощечине, наконец, но Алва молчит. Не шевелится. Только выдыхает, и влажное тепло обманным поцелуем согревает кожу.
— Ненавижу вас, — признается вдруг Ричард, он так много хотел — хочет сказать, признания теснятся в голове, сталкиваются, цепляются друг за друга, мешают. Их путаница порождает нелепость. Или того хуже — ошибку, которую ничем уже не исправить.
Алва прикрывает глаза. Невозможный, невыносимый человек. Ну что ему стоит сделать шаг навстречу. Или оттолкнуть навсегда.
Ричард смотрит на полукружия темных ресниц, на тени под глазами. Трогает пальцем левую щеку.
Когда Алва улыбается — искренне, светло — там появляется ямочка. Сокровище ценнее сапфиров и алых ройй. Как может его обладатель говорить что-то о других. Ричард знает, уверен, Алва никогда в жизни ни на мгновение не усомнился в собственном совершенстве. И потому как смеет он морочить ему голову, сбивать с толку, отводить глаза. Упоминать кого-то...
Резкий вдох, и Ричард отбрасывает благоразумие и робость — проводит пальцами по волосам Алвы (тяжелые, шелковые пряди льнут к ладоням), обхватывает затылок и просит:
— Эр Рокэ.
— Разве не вы велели мне молчать?
— Ненавижу вас, — едва ли не обреченно стонет Ричард — последний первый шаг ему придется сделать самому.
Губы Алвы холодны, и весь он ощущается озябшим — вздрагивает, вжимается всем телом, как замерзший, что ищет тепла. И Ричард отдает, самозабвенно и с упоением дарит, делится не теплом даже, а невесть откуда пришедшим неистовым и горяченным жаром.
Они задевают стол, опрокидывают кувшин, и вино заливает карту, рисует реку поверх Рассанны и Саграннских озер. Кровать ударяет Ричарда под колени, и он валится на спину, и утягивает Алву за собой.
Если сейчас в палатку к Первому маршалу посмеет кто-то войти, Ричард не уверен, кто первым схватит пистолет. Алва, видимо, думает о том же — приподнимается, громко произносит несколько слов на кэналлийском, и Ричарда пронизывает дрожью — приказ дан гвардейцам соберано, но словно и ему. И должно подчиниться, признать власть. Довериться. Но это Алва, и он его... и он ему...
— Опомнились? — Алва садится, оседлывая бедра Ричарда, будто какого-то жеребца, и стоит взбрыкнуть, скинуть его на пол. За снисходительный тон, за ложь спокойствия, которым Алва прикрывает свое желание, за предоставленную возможность бегства.
— А вы? — выдыхает Ричард, зацелованные губы саднит, но хочется еще, и страх охватывает как хочется еще, и большего.
Алва улыбается растерянно и нежно, и этой улыбке, ямочкам на щеках и краткой боли, с которой Алва сжимает ему ладонь, Ричард готов отдать сердце.