Work Text:
Щеки Наташи раскраснелись от мороза, делая ее на редкость очаровательной. Сережа учтиво предложил ей руку, помогая забраться в пролетку.
Не самое подходящее средство для передвижения зимой, но сегодня Наташа очень просила нарушить как можно больше правил и условностей. А Сережа не нашел причин не потворствовать этому пустячному капризу.
А возвращение в открытой пролетке посреди января — это ли не самое настоящее приключение? И разумеется, с ворохом гостинцев для родных.
Когда-то Сережа точно так же любил зимние ярмарки. Любил сладости, что носили лоточники, любил залитые катки и катание на санях, шумную толпу, где можно было встретить скоморохов и самых настоящих фокусников.
Теперь это для него все это как-то незаметно отошло, отпустило. Пропал тот флёр очарования и волшебного ожидания чуда. А Наташа искренне наслаждалась сегодняшним днем, радовалась, как девочка, покупала самодельные свистульки и сахарных петушков. И только Марья Филипповна, что ни на шаг не отставала от своей любимицы, дергала ее за рукав шубки и приговаривала:
— Наталья Игнатьевна, ну как так можно. Наталья Игнатьевна.
И с неодобрением косилась на Сережу: словно это была его вина, что Наташа, в один момент позабыв обо всех приличиях, в голос смеялась над выступлением марионеток, грела пальцы о большую кружку с горячим и душистым чаем с сушеной малиной.
Да, его. Много ли нужно девушке из отдаленной губернии, где из всех развлечений — бал дважды в год в уездном городке да матушкины посиделки?
Но Сережа не хотел вскружить Наташе голову, он просто был учтив и показывал ей красоту столицы.
Мороз крепчал и больно кусал за щеки, пролетка летела по заснеженным улицам, с Итальянской на Садовую и дальше, дальше. Наташа уже не хихикала восторженно, а куталась в свою шубку и цветастый платок, что купила на ярмарке в подарок подружке — тоже замерзла. Рядом ворчала себе под нос Марья Филипповна, и только Сережа смотрел на дома, что проносились мимо.
Смотрел и не видел их. Мыслями он был слишком далеко от Петербурга.
Вестей не было уже больше месяца, а последнее письмо, что отправлял Сережа, вернулось и ждало его в Москве, так и оставшееся невостребованным.
Он знал, что это случится. Знал уже пять лет, что рано или поздно, сегодня или через много-много лет, это случится. Оборвется та единственная ниточка, связывающая их. Что он перестанет отвечать Сереже.
А еще Сережа знал, что сам он никогда не перестанет писать.
Дом встретил их уже привычной суетой, какая всегда царит перед вечерним приемом. В Бог весть какой раз протиралась пыль, а с мебели в салонной гостиной снимали чехлы. Несколько приглашенных музыкантов уже наигрывали что-то, почти неслышное за всем этим царившим в доме хаосом, а матушка чинно прохаживалась через анфилады комнат, отдавая последние распоряжения.
И мимо нее было решительно невозможно проскользнуть незамеченным.
— Господи Боже, Наташа, Сережа! — она всплеснула руками и в одно мгновение оказалась рядом.
Коснулась тыльной стороной ладони холодной щеки Сережи, ласково провела рукой по шубке Наташи, смахивая снег. Наташа опустила взгляд и чуть покраснела, смущенная вниманием.
— Как же вы запоздали, — продолжала матушка. — Ладно, Наташа, ей все это внове, она совсем позабыла о времени, но ты, Сережа! Ты же понимаешь, как много нужно успеть перед вечером.
Она опять всплеснула руками, а Сережа поспешно отвернулся, пряча улыбку. Матушка снова о своем, а Наташе было много полезнее погулять и посмеяться этот лишний час, чем переживать в ожидании вечера.
— Ну же, — матушка мягко подтолкнула Сережу под локоть. — Вам пора. Остались считанные часы — и прибудут гости. Да какие гости! Сережа, ты уже слышал последние новости? Ох, это сейчас не столь важно. Наташа, пойдем со мной.
И, подхватив под руку все еще смущающуюся Наташу, поспешила dans son boudoir. Сережа лишь проводил их задумчивым взглядом. Настроения не было ни для веселья, ни для какой-либо компании. Мыслями он давно был в Москве, в собственном небольшом кабинете с письмом в руках.
Для себя Сережа сразу решил, что покинет гостей в ту же минуту, как того позволят приличия. И был как никогда счастлив, что уже перестал считаться прежде всего сыном хозяев дома. Что сейчас он — такой же гость, как и все присутствующие.
Он пробудет на вечере не больше двух часов. За это время можно поучаствовать в непринужденной беседе или в двух, провести Наташу в туре вальса, пусть девочка повеселится, да церемонно выпить чай с пирожными.
Тем более для пирожных матушка выписала одного замечательного кондитера, так что их определенно стоило попробовать.
Сережа даже почти не стыдился своей страсти к сладкому, которая более подобала совсем еще юной девушке, чем мужчине. В этом не было ничего предосудительного. У него были тайны и похуже.
Он кивал знакомым, целовал воздух у рук почтенных дам, которых знал и помнил с самого детства, ненавязчиво ухаживал за краснеющей Наташей, то и дело шепотом представляя ей наиболее интересных гостей, и понимал, что ему до безумия тошно от всего происходящего.
Его состояние не было возвышенной хандрой, которой мог страдать только истинно русский дух. Не было меланхоличным сплином, коему часто подвергались англичане. Не было и тем чувством, что испытывали впечатлительные французы или пылкие итальянцы. Нет. Всего лишь красивые слова, которые попросту не в силах отразить то, что чувствовал сейчас Сережа.
Когда что-то тянет под самыми ребрами, мучительно и сильно, а в горле словно стоит ком. Как то теплое парное молоко, что Сережа ненавидел с самого детства. Когда смотришь на человека перед собой — и не видишь его. Когда тебе что-то говорят, но слов ты разобрать не можешь.
Сережа улыбался всем, не различая лиц. Тонкая ручка Наташи на локте в один момент показалась тяжелее пуда железа.
— Je vous demande pardon, — извинился он каким-то совершенно чужим голосом. — Je dois… je dois sortir.*
И поспешно отошел, оставляя Наташу одну возле кофейного столика. Потом он обязательно попросит прощения еще раз, потом проведет ее дополнительный тур вальса, но потом. Сейчас Сереже нужно было на воздух.
Ветра почти не было, лишь мороз чуть кусал за щеки. Сережа медленно, через силу, выдохнул. Обычно на зиму они запирали все окна, но здесь, в этой комнатке, словно бы забыли. Или Сережа просто не заметил, с силой распахнув раму.
Он вдыхал холодный воздух, пытаясь успокоить сердце, что билось где-то в горле. Руки чуть тряслись, как будто бы в припадке.
Господи, сколько лет уже не случалось подобное.
Сережа прижал руки к груди и еле слышным шепотом начал считать.
— Раздва—три, раз—дватри.
Как тур вальса, в котором они кружились много лет назад. Так давно, точно это было в прошлой жизни.
Ритм успокаивал, ритм придавал жизни и дыханию хоть какое-то подобие порядка. Сережа ослабил ворот рубашки и повел плечами. Костюм, скроенный по меркам лучшим портным в Москве, начал жать в плечах и груди.
Успокоиться удалось не сразу. Сережа насчитал не менее двадцати пяти вдохов и выдохов. Но их было больше, много больше: он просто слишком часто сбивался с счета.
Салонная гостиная располагалась этажом ниже, но все равно первые звуки вальса нельзя было не услышать. Сережа поднял голову, посмотрел на свое отражение в темном стекле и вздрогнул.
Наверное, он просто болен.
Сережа как мог пригладил чуть растрепавшиеся волосы. Нужно идти. Потанцевать с Наташей и постараться хотя бы на один вечер забыть, что Олег перестал отвечать на его письма.
* Я прошу прощения. Мне нужно… мне нужно выйти.
***
— Я не думаю, что тебе стоит мне писать, — произнес тогда Олег, садясь на низкую скамейку.
— Это будет лишь агонией.
Сережа отвел взгляд. Уже неверное сентябрьское солнце отражалось в воде фонтана, играло бликами, спотыкаясь об опавшие листья. Остывший ветер неприятно трогал волосы и шею, пробирался под расстегнутое пальто.
— Ты не планируешь возвращаться, — на удивление спокойно произнес Сережа, глядя на воду.
Он даже не спрашивал. Он был абсолютно в этом уверен, где-то глубоко в душе, просто только сейчас смог найти в себе силы произнести все это вслух. Краем глаза он увидел, как Олег резко вскинул голову, а его лицо на мгновение скривилось в гримасе.
— Нет, — он тоже поднялся на ноги. — Вовсе нет, Сережа.
Сережа чуть повел плечами, чувствуя, как Олег шагнул к нему, так близко, что это было почти неприлично и вызывало бы вопросы. Чувствовал тепло его тела, запах его туалетной воды.
Наверное, сейчас он его ненавидел.
— Я вернусь, — все тем же сбивчивым шепотом продолжал Олег. — Клянусь тебе, что вернусь. Просто это будет так нескоро, что есть ли смысл…
Он на мгновение сбился. Шею Сережи снова обожгло его дыханием.
— Нельзя не ехать, — наконец, почти беспомощно произнес Олег. — Это такой шанс, Сережа, мне больше никогда не предложат место подле самого Великого князя, ты же понимаешь. Всего несколько лет рядом с ним — и передо мной будут открыты почти все двери столицы.
И Сережа понимал. Разумом, умом, всей своей рациональной частью — понимал. Это было величайшей милостью — место адъютанта самого… У Сережи даже дыхание перехватывало от одной мысли. А в положении Олега, при его, считай, разоренном имении и уже погубленной репутации картежника-отца — это и вовсе единственная возможность успешной карьеры в Петербурге или Москве.
Понимал разумом, но не сердцем.
Но иногда требовалось чем-то жертвовать, если ты действительно любишь человека. И поэтому Сережа улыбнулся. Почти искренне.
— Нельзя не ехать, — эхом повторил он слова Олега. — Я понимаю.
Он почувствовал движение за спиной, будто Олег протянул руку, чтобы коснуться его спины, но в последнее мгновение остановился. И это задело еще больше.
— Но писать я тоже буду, — быстро продолжил Сережа. — Буду писать, слать письма каждую неделю так долго, как ты этого позволишь. А потом, когда ты вернешься, — мы все же потанцуем.
Он по-прежнему не находил в себе силы обернуться и говорил очень быстро, проглатывая окончания слов, совсем как в детстве, когда переполняют чувства и хочется поделиться своими ощущениями со всем миром.
Сейчас же Сережа просто боялся растерять остатки своей смелости.
— Я буду отвечать, — оборвал его Олег. — Как только смогу. Но, Сережа, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным мне или…
И замолчал, прерванный коротким взмахом руки. Сережа просто не мог вынести всю ту ерунду, что говорил Олег. Чувствовать себя обязанным, какая же глупость.
Олег тоже понял это. Резко шагнул вперед, пожимая ладонь Сережи, а потом потянул на себя, заставляя развернуться, и поцеловал.
Поцеловал в губы, крепко и глубоко, словно они были в безопасности за запертыми дверьми спальни или в темном зале постоялого двора, где их никто не мог узнать.
И Сережа ответил, как же иначе. Путаясь пальцами одной руки в волосах Олега, притягивая его ближе к себе, а второй — сжимая его ладонь.
У поцелуя был привкус кофе, табака и чего-то невыносимо горького.
Это был не последний их поцелуй. Последний случился на разворошенной постели в самом конце октября, когда с деревьев опали последние листья, дождь лил целыми днями, а Олег отчаянно опаздывал к отправлению поезда, но тоже не мог уйти.
Не последний. Но именно он запал так глубоко в душу.
И вот теперь Олег перестал отвечать на письма. Сережа снова взглянул на свое отражение в темном стекле и постарался улыбнуться.
Да что же с ним такое? Ведь понимал, что эти три года переписки — лишь отсрочка неизбежного. Подарок, который можно будет сохранить на долгие-долгие годы, как воспоминания о возможном счастье. И все равно расклеился.
Раз-два-три. Глубокий вздох. Под ритм вальса, что слышался из гостиной. Он справится.
Шаги матери Сережа узнал почти сразу, поэтому даже не обернулся на стук.
— Сережа, — голос матушки звучал укоризненно. — Ну разве так можно? Гости собрались, Наташа скучает и отклоняет все предложения потанцевать, потому что обещала первый тур тебе. С тобой очень хотят повидаться старые друзья.
Он не выдержал и зажмурился. Старые друзья. С кем учился, с кем приятельствовал в детстве. Он никого не хотел видеть. Но нельзя. Правила хорошего тона. Сережа уже хотел ответить, что ему нужна всего одна минута, сущий пустяк, и он вернется в гостиную, поведет Наташу в тур, будет улыбаться и сыпать остротами, нужно только собраться с силами… Но понял, что не может выдавить из себя ни слова.
Потому что матушка пришла не одна.
— Глафирия Андреевна, если вы позволите, то я бы хотел перемолвиться с Сергеем парой слов. Мы так давно не виделись, сами понимаете. А потом клянусь, что приведу его обратно, вы даже не успеете соскучиться.
Его голос изменился. Стал чуть ниже, а интонации — спокойнее. Но не узнать его было невозможно.
Матушка рассмеялась. Негромко, но искренне, как позволяла себе лишь с самыми близкими людьми.
— Ох, мой милый. Даю вам четверть часа, а потом вернусь за обоими. И оставлю без сладкого после ужина.
Он в ответ тоже рассмеялся. И матушка ушла, стук ее каблуков эхом разнесся по пустому коридору. Только тогда Сережа обернулся. И выдохнул:
— Олег.
И было совсем не стыдно за тот порыв — броситься ему на шею. Прижаться всем телом, вдыхая такой знакомый запах табака и шоколада, сминая жесткий ворот его рубашки, цепляясь за лацканы смокинга и до конца не веря, что это — взаправду.
Олег тоже ничего не говорил, лишь прижимался губами к макушке Сережи, чуть покачиваясь и крепко обнимая.
— Ты вернулся, — голос Сережи оказался хриплым, как после долго молчания или же крика. — Ты действительно вернулся.
— Вернулся, — так же хрипло ответил Олег. — Я ведь обещал с тобой потанцевать.
Сережа не смог удержаться и негромко фыркнул, отстраняясь.
— Только ради этого?
— Нет, — голос Олега был серьезен как никогда. — Но это весьма неплохое начало для чего-то большего. Как считаешь?
И протянул Сереже руку. Которую он принял. Музыка в гостиной внизу словно стала тише, почти неслышимой здесь. И тогда Олег негромко начал считать:
— Раз-два-три. Раз-два-три.
В ритме вальса. В их ритме. Они кружились по комнате, осторожно огибая мебель. В тишине. Только скрип пола под ногами да еле слышный шепот Олега.
Раз-два-три. Раз-два-три.
А Сережа понял, что улыбается. Что глаза чуть щиплет, но он улыбается. И что Олег вернулся.
К нему.
Чтобы потанцевать. А потом… потом у них впереди вся жизнь.
А сейчас…
Раз-два-три. Раз-два-три…