Work Text:
Со своего первого рекламного контракта Хизаши купил диван. Даже не просто диван, а практически что с большой буквы диван.
— Я всегда хотел такой, в американском стиле, — с легкими нотками извинения в голосе пробормотал тогда Хизаши откуда-то из-за спинки. — Мечты надо исполнять!
Этот мягкий монстр занял практически всю площадь их съемной квартиры на восемь татами. Он возвышался посреди низкой японской мебели, манил футуристичными изгибами и с определенных ракурсов даже скрывал солнце.
— У грузчиков был уменьшающий квирк, — ответил Хизаши на немой вопрос. — Так что занести его — ну совсем не проблема. А вот расставить...
Диван был модульный, широкий, с двумя глубокими углами и мягкими, аккуратными линиями. Хизаши сразу же показал Шоте три оттоманки для хранения всяких вещей, куда он успел запихнуть футоны — на полу места для них уже не оставалось, так что для сна пришлось переместиться на диван. Спина Шоты сказала ему «спасибо», но признал он это далеко не сразу.
Хизаши к дивану привыкал дольше и регулярно с него сваливался. Обычно они с Шотой спали в разных углах, вовсе не касаясь друг друга, но были и такие дни, когда они от усталости попросту валились хоть куда-нибудь на мягкую поверхность и не думали, в насколько компрометирующей позе оказались, практически сразу же выключаясь.
Конечно же, до конца месяца им пришлось питаться рисом и раменом, поскольку сверхдальновидный Хизаши спустил на диван абсолютно весь гонорар и еще пару десятков тысяч йен из своей заначки. Но Шота, если честно, был благодарен. Широкая, высокая спинка дивана закрывала солнечный свет, и спать днем после ночных патрулей было намного проще и приятнее, чем раньше. Матрас был уютнее, чем футон, и даже швы между модулями его почти не бесили. Иногда в этих швах можно было найти разные монетки, сбежавшие в недра мягкого монстра из штанов, и наскрести на мороженое — тоже плюс.
***
В жизни Шоты было несколько постоянных вещей — это усталость, Хизаши и диван.
Диван путешествовал с ними из одной съемной квартиры на другую, и из-за него (я вам точно говорю, именно из-за дивана!) приходилось подбирать более современные дома в европейском стиле с огромной, открытой, воздушной гостиной. В них диван не затмевал окна, не казался слоном в посудной лавке, но выглядел даже и на своем месте.
Потом Хизаши докупил к нему еще один модуль.
И еще.
Диван рос вместе с доходами Хизаши, а с диваном росли и квартиры. В какой-то момент у него появился третий угол, такой же глубокий, как первые два, и раскладной модуль, превращающий диван в какое-то совершенно неприлично огромное лежбище котиков.
Не то чтобы Шота был против. Он наметил себе три любимых места на диване и фактически мог существовать, не слезая с него. С правого края он облюбовал модуль с самой мягкой подушкой — здесь он сидел и работал с документами, придвинув журнальный столик поближе. По левую сторону от этого края находился самый первый угол, уже немного продавленный, но стоящий напротив окна и полностью блокирующий дневное солнце — здесь Шота получал свои порции законного дневного сна. На раскладном модуле, стоящем теперь между двумя первыми углами, он лениво валялся, когда смотрел телевизор. Хизаши неизменно оказывался практически под боком, игнорируя оставшиеся десять квадратных метров пустого диванного пространства и придвигаясь все ближе и ближе, но Шота ничего против не имел. В конце концов, диван принадлежал Хизаши, а Шота на нем так, гость.
Хоть и гость очень желанный.
Диван, кажется, Шоту любил. По крайней мере, ему он подкидывал стойенные монетки охотнее, чем Хизаши. На второй год жизни с диваном они даже завели две баночки для мелочи, подписанные «Дары от диванного духа», и баночка Шоты наполнялась в разы быстрее. Помимо монет диван предлагал Шоте утерянные рецепты на обезболивающие, купоны на скидки в супермаркетах, презервативы (с невышедшим сроком годности!) и даже еще хрустящие чипсы. Хизаши же диван обидно колол его же утерянными цацками.
Практически сразу же после покупки Хизаши уговорил Хигари сделать «особый раствор», который сохранит диван чистым хотя бы в течение месяца.
— Ты же знаешь, как сложно оттирать кровь и грязь с ткани, говорю я ему, — в лицах пересказывал Хизаши, размахивая руками. — Вот, есть же всякие спреи для кроссовок — и показываю на свои десятые «Джорданы», чикагская лимитка, между прочим! — которые не дают грязи липнуть, может, такое же для дивана можно разработать, только стойкое? Я реально на него смотрел глазами котика из «Шрека», ну, ты знаешь, я умею. И вот! Он сделал!
И радостно показал литровую пластиковую бутыль с распылителем.
Вся ночь прошла в экспериментах. Они поливали диван кофе, водой, соком, кетчупом, пивом (хоть и со слезами на глазах) и завороженно наблюдали за тем, как капли скатываются по гидрофобному округлому боку и пропитывают татами.
Через какое-то время до них дошло, что обработать стоило и пол, но было уже поздно.
Запах стоял несколько дней.
***
Диван обрастал подушками. Они появлялись будто бы из ниоткуда — вот, вчера этой черной подушки с ушами не было, а сегодня она уже лежала в любимом углу Шоты. Потом появилась желтая, с цыплячьим клювом и круглыми глазами. Затем место на диване облюбовал почти что идеально шарообразный енот. В какой-то момент к еноту присоединился Пикачу аналогичной формы, а вечером все игрушки и подушки сидели в свитом из трех пледов (откуда три пледа?!) гнезде. Содержимое гнезда постоянно пополнялось и самовольно гуляло по дивану, но Шота неизменно складывал их на место.
Бывали ночи — даже утра, скорее, — когда Шота радовался дивану больше, чем чему бы то ни было. Сил ползти до своей комнаты у него не оставалось, и после тяжелого ночного патруля он валился на диван, полз к своему любимому углу и, сокрытый с трех сторон от всего остального мира, спал, пытаясь максимально отвлечься от самой разной боли в самых разных местах своего тела. Иногда к нему присоединялся и Хизаши — то ли тоже с патруля, то ли с позднего эфира. После эфиров он иногда был даже более уставший.
— Я выкладываю свою душу на радио, — объяснял он, со стоном переворачиваясь на бок и прикрывая глаза рукой. — А в патрулях — только тело. Тело лечить проще.
Диван, как и обещал Хигари, кровью не пропитывался. Правда, его приходилось постоянно обрабатывать этим раствором, где-то раз в месяц, и Шота почему-то взял эту обязанность на себя, добавив напоминание в календарь. Пока еще ни разу не забыл.
***
Сегодня патруль был особенно тяжелым — группа злодеев с квирками-мутациями решила напасть на ювелирный магазин. Против мутаций Шота ничего сделать не мог, особенно таких, которые превращали тела чуть ли не в гигеровских монстров. Одна из преступниц и вовсе пыталась откусить ему руку, благо челюсти позволяли — до этого она на глазах Шоты перекусила фонарный столб. Другой злодей махал руками на ультразвуковой скорости, разбивая окна и витрины и осыпая гонящегося за ними Шоту осколками. Царапины он уже даже не считал, только крепче жмурился, чтобы стеклянная пыль не попала в прикрытые очками глаза, и благодарил беруши, которые спасали его от воплей Хизаши — ультразвук они тоже немного приглушали. Сам Хизаши взял на себя преступника-тяжеловеса, нагруженного большей частью добычи, и этих двоих Шота преследовал в одиночку. Ориентироваться ему приходилось практически на инстинктах и наощупь: беруши заглушали звуки, а глаза приходилось постоянно прикрывать от стекла.
Пару раз по нему ощутимо попали. Даже существенно приложили об асфальт. И об стену. И о бетонный блок. Но опыта в драках, особенно с теми, кто крупнее него, у Шоты было немало. К тому же через какое-то время до него добрался Хизаши, на ходу косплея самую жуткую баньши на свете. Уши, к счастью, были у всех противников. Оставалось только обездвижить злодеев.
Домой они завалились уже ближе к рассвету — пока они дожидались полиции, заполняли документы, говорили с офицерами, обсуждали неустойки по контрактам и ругались с медиками прошло уже несколько часов. Диван приветливо принял Шоту в свои монструозные мягкие объятия. Тот пополз на руках к своему любимому углу, цепляя по пути подушку с ушками.
Ныло все. Особенно ребра. Обезболивающие понемногу работали, скорее даже не притупляя боль, но как-то ее размазывая по телу более тонким слоем, не давая сконцентрироваться на каких-то конкретных точках. Глаза открыть было попросту невозможно — мир под усиленными квирками НПВП выглядел не слишком приветливо и не хотел стоять на месте, закручиваясь в нестабильную карусель.
Шота перевернулся на спину и накрыл глаза рукой. Даже под закрытыми веками плясали яркие пятна и невыносимо раздражали. Рука их не убирала, но хотя бы создавала иллюзию того, что он пытался.
Возле дивана шуршал Хизаши, борясь с замками косухи и тихо ругаясь, растягивая слова, и после тоже упал на подушки. С каждой секундой его кряхтение было все ближе к Шоте, и в какой-то момент он все же до него дополз, положив голову на плечо с неожиданной осторожностью. Шоте даже не стало больнее, чем было — только теплее.
В предрассветной темноте за окном гремел ливень, крупными каплями бил по дребезжащим откосам и жутким ветром шатал деревья. Где-то слева тикали настенные часы, а под боком недовольно сопел Хизаши, пытаясь устроиться поудобнее. Пахло сыростью, теплом и бетонной крошкой. Шота улавливал еще какой-то запах, свежий и немного сладковатый, будто бы цитрусовый.
Он убрал руку от глаз и чуть их приоткрыл. На него из темноты сверкнули цифры времени на экране телевизора, но разобрать он их не смог.
Говорить не хотелось. Хотелось лежать и не двигаться. Ничего не делать. Попросту скользнуть в забытье и очнуться уже около полудня, с ноющим и затекшим телом, с прилипшим к сотне царапин комбинезоном, с дикой сухостью во рту и в глазах.
Но сдержаться он не смог.
— Помнишь, — хрипло выдохнул он в макушку Хизаши, — стажировку на Хоккайдо?
Хизаши согласно замычал, зарываясь поглубже носом в его грязный комбинезон. Правые верхние ребра занегодовали.
— В Саппоро, летом. У Айсшилда, — добавил Шота.
Хизаши засопел более равномерно, и он подумал, что тот уже уснул. Его залитые воском, гелем и тремя видами лака волосы уже начали терять форму от пота и дождя и понемногу обвивали плечо Шоты.
— Ты там руку сломал, — внезапно пробурчал Хизаши прямо в комбинезон. — И два пальца.
— Три, — машинально поправил Шота.
Часы на экране телевизора мигнули и отправились в левый правый угол, сменяя какую-то более округлую цифру на более угластую. На улице начали ругаться кошки. Тиканье слева вторило неровному ритму ливня.
Шота склонил голову набок, утыкаясь в макушку Хизаши. Вздохнул поглубже и тут же шумно выдохнул — ребра запротестовали. Дышать ему в ближайшее время можно только мелко, осторожно, да и двигаться тоже.
— Ты так пахнешь, — выдал он, прикрывая глаза.
Сопение на его плече затихло. Хизаши зашуршал волосами, со стоном перекатываясь на живот и небрежно укладывая руку на животе Шоты.
— Как? — спросил он, все еще вжимаясь лицом в комбинезон.
— Как Хоккайдо, — чуть подумав, объяснил Шота.
Диван мягко пружинил, будто бы качая его на волнах, и Шоте казалось, что тот держит его за руку. За другую руку его хватали обезболивающие, и вместе они тащили Шоту в черную, спокойную темноту оздоровительного сна, закручивающегося вокруг него монохромной воронкой.
К орущим за окном котам прибавились лай собак и пара взрывов. Взрывам подвывали сигнализации машин и сирены скорой помощи и пожарных бригад. Город просыпался, и даже начало дня обещало быть интересным, насыщенным, богатым на события.
Шоте было немножко плевать. Конечно, если ему слышны взрывы, то они совсем недалеко, но этот район сегодня патрулируют другие герои, которым он готов доверять.
— Ебать ты романтик, — ответил Хизаши спустя пару минут, вплетая слова в какофонию городских звуков.
Шота фыркнул и тут же об этом пожалел. Нельзя забывать о ребрах.
Ливень начал стихать. Взрывов больше не было.
Кошки и собаки за окном пришли к компромиссу — или же попросту попрятались по подвалам, не желая мочить лапы. Им на смену пришли излишне радостные птицы, отгоняющие соседей со своих территорий и выискивающие партнеров.
Недалеко раздался сверхзвуковой хлопок — видимо, на подмогу отправился один из скоростных героев. Стекла предсказуемо задребезжали.
Чернота забытья выглядела все привлекательнее. Полностью потерять связь с реальностью Шоте мешало тепло Хизаши под боком и его же ровное сопение, изредка сопровождаемое тихими ругательствами.
Город просыпался — по улицам начали сновать машины, собираясь в недовольные пробки, зашумели дворники, засуетились люди.
— Я б тебя поцеловал, — неожиданно сказал Хизаши, двигаясь чуть-чуть выше и чуть-чуть ближе. — Но мне так влом, ты бы знал.
— Знаю, — выдохнул Шота. Он умело балансировал на границе сна и яви, пропуская в свои мир только звуки, среди которых доминировал голос Хизаши.
К гудкам обычных машин прибавились сирены полиции.
— Ебать ты романтик, — наконец пробурчал Шота. Сил у него хватило только на то, чтобы чуть приподнять уголки губ в улыбке.
И оздоровительный сон наконец поглотил его.
***
— Ты же все равно ничего не вспомнишь, — с некоторой грустью в голосе сказал Хизаши, передвигая руку с талии Шоты на его грудь и чувствуя, как под ладонью ровно, спокойно бьется сердце. Он приподнялся на локте и прищурился, всматриваясь в темноте в его лицо. У Шоты было несколько спящих лиц. Было лицо индифферентное — такое Хизаши обычно видел, когда тот лежал при смерти на больничной койке. Было лицо обеспокоенное — такое Хизаши обычно видел в школе, когда проснуться необходимо было в абсолютно любой момент, и организм был готов вырваться из сна по первому требованию. А было лицо расслабленное — и такое Хизаши видел сейчас. Несмотря на темные порезы и капли крови, усыпавшие щеки, Шота выглядел даже немного довольным. Неясно, правда, чем. Но на этот вопрос Хизаши и не требовал ответа.
Он мотнул головой, откидывая волосы назад, и наклонился вперед, чуть касаясь своими губами уголка губ Шоты.
— Это будет мой маленький предрассветный секрет, — шепнул он, отодвигаясь.
Он нащупал ногой плед — кажется, с принтом Фукумару, судя по его пушистости, — и подтянул его выше. Улегся поудобнее, вновь устроившись на плече Шоты, и накрылся пледом.
Плед тоже обработан гидрофобным составом.
Фукумару крови не боится.
Начинался новый день.