Work Text:
— Меня зовут Дейв, Отакон.
Это должно было случиться, рано или поздно. Он думает об этом, как думают о неизбежностях: столкновения грёбаных космических кораблей со спутниками или дождь после автокатастрофы. Заклинивший не вовремя затвор пистолета.
Отакон поднимает на него взгляд из-за круглых стёкол и моргает растерянно. Пёс тычется носом в его раскрытую ладонь и виляет радостно хвостом, ещё один устраивается у его ног и прижимает голову к ковру. Отакон выглядит странно на его диване — неуместно и немного жалко. Лучше, впрочем — два месяца без работы на террористов идут ему на пользу, пускай и не избавляют от привычки дёргаться при малейшем шорохе и уходить каждый раз случайно от темы. У него — разумеется — есть идея; у него и Насташи, то есть, и поэтому, наверное, Снейк не выгоняет его обратно на снег сразу же. Поэтому, и потому что он выглядит опасно близко к смерти от холода.
Отакон улыбается слабо, сжимая пальцы вокруг бесцветной чашки. Кто-то из них говорит в итоге:
— Хэл и Дейв, да?
Дорога до Юпитера начинается где-то здесь.
***
Это входит в привычку — наблюдать за ним. Не то чтобы у него есть занятия интереснее; Отакон бросает что-то растерянно о том, что не думал, что он правда согласится, и до действительных операций им ещё далеко, «Филантропы» пока — больше идея, чем реально осуществляемый проект, Насташа звучит увереннее и закуривает прямо в помещении, объясняя ему старую ситуацию новыми терминами, Отакон морщится, Снейк спрашивает у неё сигарету — она показывает ему пустую пачку и бросает с явно преувеличенным акцентом: последняя, прости. Разумеется, без капли сожаления в голосе.
Новые метал гиры, старые чертежи. Отакон признаётся неловко и оттягивая рукава худи: его отец работал над первым метал гиром в семидесятых, но первые наработки остались ещё от советов — тогда это называлось как-то по-другому, но Снейк не запоминает. Отакон запинается пару раз в процессе, лишний раз хмурится. Снейк мычит что-то и прячется за чашкой с кофе.
Мэрил иногда звонит ему. Кто-то из них начинает думать, что это не слишком работает, но Снейк не то чтобы знает, что полагается делать на этом этапе. Они работают с ней тоже, и это, кажется, добивает окончательно всякое подобие романтики, оставшееся после взрывов на Шедоу Мозесе — Мэй Лин выходит на связь, чтобы процитировать ему Уитмена, он интересуется как-то меланхолично, на каком этапе они перейдут к Неруде. Она смеётся: Мэрил он не очень нравится — слишком сентиментально для неё или что-то вроде. Он мычит что-то невнятное в ответ. Отакон возникает за его спиной, чтобы махнуть ей рукой в камеру, говорит с умным видом: eres como la noche, callada y constelada, tu silencio es de estrella, tan lejano y sencillo. Снейк разбирает дай бог половину. Мэй Лин смеётся.
Он наблюдает. Отакон устраивается на полу возле дивана, скрестив смешно ноги в пижамных штанах и то и дело растерянно постукивая карандашом по паркету, и Снейк всё хочет спросить, как его внимания хватает на телевизор и два ноутбука, но он подозревает, что чужой ответ не принесёт ясности.
Свет мониторов отбрасывает усталые тени на его лице. Ему не помешало бы помыть голову, но Снейк не то чтобы имеет моральное право жаловаться.
— То есть, Наоми была… сестрой Грея Фокса… и она не знает, что он убил её родителей?
Отакон всё ещё пытается разобраться.
Снейк прячет выдох за щелчком открывающейся банки пива и кивает. Отакон больше не морщится — Снейк упускает момент, когда их решение менять адреса каждые пару месяцев (вместе) перестаёт быть вопросом экономии средств и времени и превращается в вопрос комфорта — Отакон оказывается не худшим сожителем, даже если Снейк возит с собой с места на место список претензий, который каждый раз остаётся висеть на двери холодильника.
— Не-а, — он говорит зачем-то, и Отакон мычит что-то в ответ, возвращаясь к своим девочкам-волшебницам на экране телека. Снейку больше понравилась та империалистская космоопера — меньше Гессе, больше взрывающихся кораблей, — но сотня эпизодов всё ещё оставалась за пределами его понимания. — Фрэнк никогда не упоминал её, но, — он жмёт плечами. У пива оказывается ожидаемо паршивый вкус. — Фрэнк вообще ничего не упоминал.
Густава, умирая на его руках, смотрела в небо и ничего не видела. Лёд, она говорила — лёд и её собственное безразличие. Я любила только один раз в жизни, и это какой-то старый мотив, который он не может обратить в слова правильным образом: любовь, вроде как, побеждает всё и находит их особенно удачным образом под пулями, но всё это в итоге как-то безнадёжно и значит, что ничего больше не сработало.
— Мне жаль, — говорит Отакон, и он поворачивается в этот раз. Картинка с экрана телевизора смешно отражается в стёклах его очков. Его скулы в темноте кажутся острее.
Снейк жмёт плечами.
***
Мэрил, к его облегчению, не предлагает им поговорить об этом.
Никто из них не хорош в разговорах, они оба плохи в отношениях — всё вытекает в какую-то неловкую тишину на пороге их очередной квартиры, из которой Отакон тактично исчезает под очевидно надуманным предлогом. Мэрил скидывает в сумку на плече свои немногие вещи (две книги, которые она давала ему полгода назад, пара футболок, третья зубная щётка, существующая больше для вида — она предпочитала не оставаться на ночь) и просит передать Отакону, что она была рада его видеть. Целует его на прощание в щёку и хлопает по плечу — ей для этого приходится приподняться на носках даже в армейских ботинках, и она бросает ему беззлобно: бога ради, брейся хоть иногда. Снейк, потому что он идиот, говорит что-то типа:
— Надеюсь, твой дядя не перестанет нас финансировать из-за этого.
Она не бьёт его в лицо исключительно по доброй памяти и потому что ему, очевидно, неприятно, и она это понимает. Она говорит так, по крайней мере — Снейк не очень уверен, что он чувствует по поводу происходящего, но подозревает, что этого в любом случае недостаточно.
Хэл возвращается как-то незаметно. Не включает свет, опускается рядом с ним на диван и протягивает ему банку пива. Снейк не благодарит его — бросает что-то неразборчивое и откидывается на спинку дивана.
Их колени соприкасаются, но он старается не думать об этом.
***
Смерть не пугает его в общей перспективе. Было бы странно, если бы до сих пор пугала, и он смиряется ещё в Занзибарленде, когда Фокс давится кровью и Снейк смотрит долго, как перестают шевелиться его губы: в какой-то момент придётся смириться с тем, что ты ненормальный, и дышать правильно будет получаться только на поле боя.
Может быть, во всём том бреде, который Биг Босс называл идеологией, всё-таки была доля смысла, но это неприятная мысль, и Снейк заталкивает её поглубже. Хэл странным образом каждый раз убеждает его в обратном — обычно случайно, подсовывая чашку с кофе ему в руки или пока бормочет что-то о новых заданиях, новых метал гирах, новых политических структурах и последних выборах.
В этот раз не выходит. Не из сентиментальных причин. Просто он тонет, и думать внятно и со смыслом не выходит в принципе, пока холодная вода давит на него и отчаянно пытается забиться в лёгкие.
Это не худший способ умереть, наверное. Пугающий, впрочем: он думает об Отаконе, о Мэрил, о его брате и о Хэле снова, пока не перестаёт думать совсем.
Когда он приходит в себя, Хэл сидит рядом — способность фокусировать взгляд возвращается к нему не сразу, но догадаться не слишком сложно. Пятно, которое должно быть Хэлом, подрывается со своего места на краю дивана (Дейв, разнообразия ради, узнаёт этот грёбаный диван) и голосом Хэла начинает о чём-то рассказывать — быстро и, по его мнению, слишком громко, но его попытки пожаловаться на это упираются в собственную неспособность открыть рот.
Его лёгкие болят. Двигаться не получается тоже. Пятно, которое должно быть Хэлом, возвращается спешно обратно — опускается на край дивана и зачем-то берёт его за руку.
Что-то в нём останавливается снова. В этот раз не так трагично. В этот раз тоже выбивает из него остатки воздуха.
Ладонь Хэла оказывается тёплой. Снейк не уверен, почему представлял себе это иначе. Снейк не уверен, почему он представлял себе это в целом. Он моргает — устало и тяжело. С какой-то секунды черты чужого лица начинают приобретать смысл. С какой-то секунды слова Отакона начинают что-то значить — взрыв на танкере, слишком много погибших, он сам, пропавший, вроде как, без вести. Оцелот, снова Оцелот — этот парень просто не может успокоиться, да? Ему очень жаль, он должен был знать лучше, боже правый, Дейв, ты не представляешь — Снейк пытается мотнуть головой и сказать ему, что всё в порядке, но выходит только издать особенно страшный звук и как-то неловко повернуться на подушке. Хэл, вопреки его намерениям, выглядит ещё более обеспокоенным, чем секунду назад.
— У меня есть план, — он говорит наконец неуверенно, поправляет спешно очки, кусает губы. Конечно, у него есть план. Само собой. — Но тебе не понравится.
Снейк хочет ответить ему что-то, но только заходится кашлем вместо этого. Хэл говорит ему не тратить силы и попробовать поспать, пока он со всем разбирается.
Разнообразия ради, он решает послушаться.
***
Разумеется, ему не нравится. Воровать тело собственного брата из чьей-то очередной секретной лаборатории (имеющей прямое отношение к очередным генетическим исследованиям и чуть более смутное — к Патриотам) оказывается сомнительным опытом. Он всё ещё не восстановился полностью, и Хэл пытается как лучше, но он совершенно не пригоден для работы в поле, и они не то чтобы могут обратиться за помощью: связываться с Мэрил слишком опасно, Мэй Лин всё ещё работает на правительство, Насташа официально отошла от дел, и никто из них не знает, где сейчас Наоми.
Ликвид не делает его жизнь проще даже после смерти. У его тела по какой-то причине нет руки, но никто из них не находит это слишком важным в тот момент.
Отакон помогает ему погрузить труп в машину и выдыхает устало, хлопая дверью водительского сиденья. Он скашивает на него взгляд то и дело, и Снейк знает, что его что-то беспокоит, но ему интересно, наберётся ли Отакон храбрости спросить сам.
Не набирается, само собой. Снейк поворачивает голову в его сторону, пока пристёгивает ремень, и спрашивает слишком резко:
— Что?
Отакон дёргается и отводит взгляд в сторону. Его пальцы сжимаются вокруг руля слишком сильно. Снейк думает, что ему понадобится неделя отдыха после этого. Ещё — что он начинает скучать по Аляске. Это незнакомая мысль, с которой он не знает, что делать. Отакон мотает головой:
— Ничего, — запинается. Выдыхает слишком резко, прежде чем снова посмотреть на него. Они тянут время, и это может стоить им миссии (и трупа его брата, точно, не стоит забывать об этом парне, греющемся сейчас в багажнике, Отакон очень старался не смотреть на него, это даже было забавно, но Снейк может понять), но это кажется важным. Он откашливается. — Я просто. Хотел спросить. — Снейк смотрит на него без выражения, и Отакон вроде бы сдаётся, опуская глаза на руль. — Ты всё ещё доверяешь мне?
Снейк выгибает бровь.
Он понимает, откуда это, наверное. Отакон так и не признался, кто был его контактом на танкере, и Снейк соврёт, если попытается сказать, что это не беспокоит его. У них не должно быть секретов друг от друга — в теории — так работают все хорошие партнёрства, — но Снейк знает лучше, чем мыслить в вакууме.
Он не то чтобы спешит рассказывать Хэлу о Биг Боссе тоже. Или о Фоксе. Или о том, что у него тёплые ладони, и он всё никак не может выкинуть эту деталь из головы.
Это что-то об общей картине, и Снейк задумывается только на секунду.
— Да. — Он отвечает безразлично. Жмёт плечами. — Это всё?
Отакон кивает. Остаток пути до убежища они преодолевают молча.
***
Нет, Дейв, ему не нужна помощь. Это странно понимать. Ещё страннее — слышать своё имя усталым тоном на границе с раздражением. Отакон часто повышает голос — от возбуждения и просто не замечая, жестикулирует иногда слишком яростно, начинает нарезать круги по комнате — как птица или очень нервная кошка. Злится чаще, чем можно было подумать в самом начале — редко на людей, впрочем; чаще всего — на внешние обстоятельства и вещи за пределом человеческого контроля.
Он не то чтобы злится сейчас. Это усталость, Снейк предполагает — усталость и скорбь. Он не спал слишком долго, и это становится заметно. Разговор с матерью Эммы выходит долгим и напряжённым — Снейку хватает совести оставить его одного и притвориться, что ему срочно понадобилось пополнить запас сигарет. Когда он возвращается, Отакон всё ещё сидит на диване и смотрит на экран мобильника пустым взглядом.
— Ты не хочешь… поговорить об этом?
Он вскидывает голову. Его глаза сверкают как-то странно, и у Дейва мелькает мысль: он не очень знает, что с ним делать сейчас. Скорбь и ярость знакомы ему по отдельности, скорбь и ярость знакомы ему тем более в выражении чужих глаз — Отакон до сих пор почти не упоминает Вульф, Отакон старается не говорить слишком много о днях на Шедоу Мозесе.
Сейчас сложнее, впрочем. По ряду причин.
— Об Эмме?
Нет. О ней тоже. Снейк качает головой:
— О Джули.
У Хэла во взгляде читается какая-то чудовищная усталость и недавние слёзы. Он хмурится; это тяжело и некомфортно — Снейк не знает, что делать, когда кому-то рядом настолько плохо. Тем более не знает, что делать с чужими слезами — на его счастье, наверное, Отакон предпочитает разбираться со своими эмоциями в одиночестве, но это кажется сейчас плохим вариантом.
— Извини, Дейв. Боюсь, я не смогу этого сделать. — У него выходит так хорошо, что Снейк теряется — на секунду, и всё же. Отакон улыбается: мягко и вымученно. — Но если серьёзно, то нет.
Он не очень ожидает этого, по какой-то причине. Улыбка на лице Хэла выглядит пластиковой и неуместной. Он поводит плечами, и Снейк опускает взгляд на ворот его свитера. Это делает всё немного проще.
— Мне нужно было это раньше, наверное. Но сейчас уже нет.
Снейк кивает. Это имеет смысл, наверное — тоже где-то в общей картине. Он всё равно чувствует себя погано.
Отакон пытается звучать обнадёживающе, но Снейк не очень уверен, кого из них он пытается убедить в нормальности всего этого:
— Всё не так плохо, на самом деле. Мы ладим. Ладили. — Он поправляет себя. Снейк хмурится. — Не думаю, что у неё будет повод говорить со мной после… этого.
Его голос становится тише. В голове вертится слишком много неуместного; он всё равно открывает рот, хотя это кажется заранее бессмысленным:
— Она пыталась извиниться?
Отакон моргает пару раз, смотрит на него сконфуженно. Спрашивает:
— За что?
Снейк теряется где-то здесь. За что, действительно — у него есть ответ на это, но это всё кажется ему слишком скользкой тропой: Отакон не то в самом деле не осознаёт случившееся, не то добровольно выбирает отрицание. Снейк не находит в себе сил что-то делать ещё и с этой иллюзией — не сейчас, по крайней мере. Не после того, как Отакону пришлось оставить тело Эммы, а потом сообщать об этом её матери.
Хэл морщится устало и поднимается со своего места. Прячет телефон в задний карман брюк и качает головой:
— Я правда не хочу говорить об этом.
Снейк не настаивает. Думает потом: ему следовало, наверное, но Хэл выглядит разбито и немного человеком закончившимся, и Снейк всё равно никогда не был толковым психологом.
Отакон хлопает дверью своей комнаты. Дейв прикрывает глаза и тянется за новой пачкой сигарет в кармане.
***
Это должно было случиться, рано или поздно. Не то чтобы он загадывал, но это тоже неизбежность из разряда драматичных: рано или поздно у тебя закончатся пули, рано или поздно кто-то всё-таки не выдержит и бросится с крыши, рано или поздно ты осознаешь, что, ладно, допустим, может быть, существует некоторая вероятность, что если Отакон однажды решит, что с него достаточно, Снейк не будет знать, что с собой делать.
Это один из тех вечеров — перерывы между миссиями и срочными заданиями, нужно выкрасть чертежи, нужно собрать доказательства, нужно спасти заложников. В этот раз выходит тихо, и в этом проблема, кажется; они переезжают на новое место, меняют квартиру в третий раз за год и ещё не успевают разобрать коробки или поменять перегоревшую лампочку под потолком. Отакон возится на полу с проводами, но довольно лениво, и в темноте наверняка непродуктивно. Где-то в метре от него мелькают на экране ноутбука очередные большие роботы и кто-то болтает о тяжёлой геополитической ситуации в гипотетическом будущем. Снейка пугает, что он начинает узнавать людей на озвучке.
О таких вещах положено говорить, он думает. По логике вещей: знаешь, мне кажется, ты очень для меня важен, знаешь, мне кажется, в этот раз всё очень серьёзно. Это звучит в его голове как-то драматичнее обычного — Отакон упоминает как-то (вторая банка пива, они оба устали, они оба страшно хотят спать и не хотят спать), что не думает, что ему следует кого-то любить, в принципе, ещё когда-нибудь, смеётся и прячет лицо у него в плече, Дейву тогда следует что-то сказать на это, но он ничего не говорит, это становится его паршивой привычкой номер двадцать, она вторая по важности сразу за курением, которое грозит стать серьёзной угрозой для его лёгких в ближайшие пару лет. Ему следует сказать сейчас — Хэл не выглядит слишком занятым или заинтересованным в происходящем на экране, его очки съехали на кончик носа, у него пятно на футболке с принтом, но это почти не заметно. Его волосы лежат глупым образом.
Снейк опускается рядом с ним на пол, скрещивая ноги, и говорит вместо всего этого, когда Отакон поднимает на него любопытный взгляд:
— Я скучаю по своим собакам.
Он иногда думает, что на Аляске было проще — до Шедоу Мозеса, разумеется, — но он больше не скучает по Аляске. Это тоска иного рода, но он не уверен, как объяснить это.
Их колени касаются. Отакон улыбается и говорит мягко:
— Я тоже скучаю по твоим собакам.
Снейк моргает и смотрит куда-то перед собой — это всё кажется ему, само собой, неловким до ужаса. Бессмысленным на каком-то уровне — некоторые вещи звучат лучше исключительно в его голове, и некоторым вещам лучше так и остаться невысказанными. Наверное. Мэрил бы знала, что делать, но спрашивать её об этом кажется верхом идиотизма.
Он морщится при мысли — ему не впервые позориться перед ней, впрочем. Может быть, однажды он даже рискнёт снова. Если у них не вылезет из-под земли новый метал гир, конечно, или его брат не вернётся из мёртвых, или Райден не скинет на них ещё ворох проблем, имеющих прямое или нет отношение к Патриотам. Он старается не думать обо всём этом слишком сильно.
Кто-то из них говорит с совершенно беспочвенной уверенностью:
— Мы будем в порядке.
Кто-то из них отвечает:
— Да, наверное.
Хэл опускает голову ему на плечо, как будто это просто и уместно. Снейк прикрывает глаза, не вслушиваясь особо в голоса из ноутбука.
Его ладонь всё такая же тёплая, когда он касается её в темноте комнаты.