Work Text:
Марии-Антуанетте слишком часто кажется, что высокие стены Версаля непримиримо давят на её бедную голову все сильнее с каждым новым днем. Позолоченный громадный декор, тяжёлые люстры и главное - самая важная и скандальная часть интерьера - раскинувшийся вширь альков, украшенный цветастыми узорами, как никак отвечают требованиям будущей королевы обо всем ей соответствующем по статусу, но это как бы не то. Сам замок ассоциируется с идеальной золотой клеткой, в которую её, подобно какой-нибудь экзотической птице, насильно упекли в своих целях бездушные взрослые. Версаль ими заполнен, грязные люди высшего света напоминают мелочных крыс, в чьих жизнях бесконечные и лишенные смысла, ведь направлены на личную потеху, интриги играют главную роль, а подхалимству и фальши учатся с малых лет.
Конечно, Антуанетта себя (и Огюста, так как он крайне ленив, чтобы лишний раз переживать о бесполезном) к этому кругу не относит.
Тихие войны обитателей сводят её с ума, когда этим не занимается изнывающая боль от веса одиночества, никак не ответственности за страдающую страну, на хрупких плечах. Антуанетта видит себя мученицей среди безумных и безвкусных уродов. Противно повиноваться исходящим из их ртов устоям. Мерзко выслушивать хвалу от очередного безразличного гада. Потому девица не упускает желанной возможности им всем в чем-нибудь насолить, всем видом выразить кричащий изнутри протест, который проявился, например, в стычке с мадам Дюбарри, и тогда же привел к удивительно близким отношениям между наследницей королевского престола и палачом императорского дворца "Прево Отеля де-Виль".
Сам намёк на их связь - неправильный, способный разрушить репутацию. Их щепетильная дружба запретна. Любые, что не выражают презрение и страх, чувства дофины к представительнице жуткого рода находятся под запретом. Цепкие объятия, известные дофину, но условно всё равно тайные, побеги под ночным небом, трепетные поцелуи — кто посмеет о подобной нежности заявить! Но если допустить, что всё во французском дворе возможно, то уж точно эти непотребства займут место где-нибудь за святыней грязного общества, Версалем, никак не в его пределах.
И в этом Антуанетта отличилась. Чем, если не истинной дерзостью, назвать очередное свидание в той самой комнате, которая ежедневно дофину душит, и где постыдный секрет алькова разворачивается во всех сторонах конфликта. Они лежат на мягкой подушке, которая вполне устраивает хрупкого Огюста, пока он сам занимает себя сбором, как обычно, замков. Унылая в действительности вещь. Дофин упускает в отделяющей его от реальности комнаты все прелести жизни в браке, открывающиеся сейчас для придворного палача.
Долгие минуты девушки болтают ни о чем. Мария-Антуанетта в очередной раз шепотом жалуется на глупость двора, а следом хихикает, рассказывая о похождениях на маскарады. Мари-Жозеф хвалиться особо нечем, зато она много слышит и узнает от осуждённых на эшафот. Вскоре болтовня затихает, заменяется еле слышным смехом от забавных и вместе с тем ловких движений Мари. Она гладит дофину по голове, с непривычной нежностью зарывается в волосы, на что та отвечает завороженным взглядом. Легонько щекочет, пока миниатюрная девушка не останавливает крепкими объятиями тонких рук. Между тем, вновь и вновь их губы соприкасаются - и каждый божий день дофина находит, что этих поцелуев ей слишком мало - возможно, где-то в душе, ей хочется сделать Мари-Жозеф целиком своей. Антуанетта даже поставила себе несколько целей: изгнать надоевшую Дюбарри из дворца, и, как только станет полноправной правительницей Версаля, повысить Мари до своего личного рыцаря. Но эти мечты где-то впереди, и каким бы близким их осуществление ни казалось, сейчас девушки могли позволить себе лишь тщательно скрываемый роман и полный риска момент в спальне королевской четы. Во время очередных дурачеств Антуанетта совсем случайно хватает Мари за ладонь и дергается, ловит себя на мысли, которую спешит озвучить.
— Такие у тебя пальцы тонкие, — и на что они способны Антуанетта хорошо знает, — и совсем холодные.
— Той, кто смертью повязана, тёплой не быть, — отвечает, помедлив, Мари, и на её губах застывает привычная ухмылка.
— А я бы так не сказала. У тебя душа ну, прям как писатели говорят, горячая. И ты своим живым жаром не похожа на этих идиотов.
— Приятно слышать, дофина, — и всё оскал не покидает её, — не боишься, что обожгу?
— Как же обожжешь! — надувает щеки, кажется, будто и вправду возмущению нет предела, — я ведь как и ты горю.
— И случится из-за нас пожар, — заключает палач, закрывая глаза. Ей кажется порой, что смотрящее в саму душу милое личико дофины на самом деле выдало приказ спалить весь внутренний холод к чертовой матери, а на оставшейся луже выстелить место для двоих — хорошее описание для безумств кого-то вроде неё. Но Мари не противится, несмотря на попытки здравого смысла убедить в бессмысленности этой связи, ведь непременно пару палача и будущей королевы ждет беда.
Беда насущна - не быть им счастливыми вместе. Противоположностям суждено разойтись, хотя обратное доказывается в сопливых романах. Антуанетта от жизни, к ней стремится, выискивает свою свободу. Мари от смерти, борется насилием против насилия, а главное, в своих действиях и решениях совершенно свободна. Антуанетта падёт подобно восемнадцатому веку, уходящему со старыми традициями, Мари прослывет лицом революции, приносящей в каждый дом новые возможности. Они будут стоять на этой таинственной развилке путей, пока разорвать руки не смогут. Одну в другой влечёт всё присущее, и простому понятию «любовь» масса чувств, интереса, уважения и глубокой привязанности не поддаётся.
Они проведут полночи на этом греховном алькове, пока не послышится скрип пола у покоев. Мари на прощание одарит любимую беглым поцелуем руки, как бы обещая продолжить начатое в наступающем дне, и уйдёт через распахнутое окно (откуда, кстати говоря, пришла). Антуанетта в диком приливе нежности накроется одеялом, будто спит, не пытаясь справиться с мыслями о роковой любовнице. Огюст в свойственной ему манере откроет дверь, лениво справится с одеждой, неуклюже распластается рядом и отвернётся от жены, не проронит ни слова или жеста, способного сказать о его настроении.
Дофина не осмелится вновь запустить палача в эту комнату, и та не будет гореть желанием, разумея все риски, однако их тихий бунт продолжится.
(до тех времён, пока Мари-Жозеф не обнаружит себя способной перейти к содействию революции)
(с которой она вновь попытается тщетно вызволить свою королеву из тьмы дворца)