Work Text:
Сначала сидеть на краю обрыва было страшно. Он так до конца и не привык. Высоты боялся не больше чем обычный житель мегаполиса, но одно дело смотреть вниз сквозь стеклопакет многоэтажки и совсем другое — сидеть, свесив ноги в пустоту над серыми волнами, и чувствовать, как ветер исподтишка толкает в спину.
Ветер был тут единственным, кто проявлял к Паше интерес. Трогал, изучал, пытался сдуть наушники, чтобы заставить слушать свою песню, коварно нахлобучивал капюшон на глаза, когда Паша швырял камешек, целясь в старую покрышку, неведомо как очутившуюся на берегу океана и ускользнувшую от хозяйского глаза Сергея Витальевича.
— А вы знаете, Сергей Витальевич, что моржей нельзя убивать? — Паша, размахнувшись, запустил камнем в медленно дрейфующую льдину, зная, что все равно не попадет. Слишком далеко. — А вы знаете про редкий подвид и Красную книгу? А про то, что скоро туда и вашего гольца занесут — вы ему даже отнереститься не даете? На моторке своей по заповеднику гоняете. Хоть бы топливом свежим заправляли, что ли. А не той бурдой, которую из бочек сливаете. Хотя один хрен.
Камешки летели один за другим, глухо ударялись о неровные глыбы грунта, скованного вечной мерзлотой.
— Ничего-то вы не знаете, — злобно шептал Паша, не слыша собственного голоса из-за музыки, долбившей в уши. — И знать не хотите. Ну, и черт с вами.
Жизнь на Аарчыме иногда до ужаса напоминала суровую духовную практику секты буддистов. Таких радикальных буддистов — не в смысле политики, а в смысле упорства в достижении просветления. Позывные с базовой станции казались чем-то вроде звуков гонга, в который мерно бьет дежурный монах, собирая братьев на медитацию. В незримом присутствии собеседника, молча внимавшего эфирной мантре «Аарчым-Фее. Аарчым-Фее», чудилось нечто мистическое. Инструкции Сергея Витальевича в первое время звучали как самые настоящие коаны, смысл которых, как известно, состоит в полном отсутствии смысла. А сам Гулыбин вполне сошел бы за хмурого настоятеля-сэнсея, не брезгующего лупить нерадивого ученика бамбуковой палкой, чтобы наставления, пролетавшие мимо ушей, раз и навсегда впечатались в эту рыжеватую вечно взлохмаченную голову.
«Диктую после индекса. Полста ноль двадцать шесть. Знак раздела, как приняли».
Организованная религия уступала место язычеству. В эфир летели ритуальные заклинания, призванные умилостивить духов, заведовавших погодными явлениями, — грозных богов ветра, моря, промерзшей земли. И божков поменьше — вроде тех, что отводили глаза медведю, если были в хорошем настроении, или насылали мошкару, когда злились.
«До сина». Не «отбой», не «конец связи», а «до сина». До какого «сина»? Паша много чего не понимал, а спрашивать боялся. Размышлял по ночам, строил догадки и держал их при себе. Душу отводил, когда приходил вот так к обрыву и садился на самый край. Ему казалось, он, наконец-то, делает что-то значительное. Это были его собственные духовные практики — испытание страхом высоты, помогавшее избавиться от навязчивого ощущения полной бесполезности. Это чувство наваливалось каждый раз, когда в ответ на его вопрос Сергей Витальевич задумчиво глядел сквозь него и, вдруг вспомнив что-то страшно важное, широкими шагами направлялся к двери, заставляя Пашу буквально отскакивать со своего пути.
— А вот я не отойду в следующий раз, — обещал себе Паша, свирепо швыряя камни в покрышку. — Встану у вас на дороге. Что вы будете делать, а?
Ничего особенного Паша от Гулыбина не хотел. Но в этом оцепеневшем от холода краю даже такие обычные вещи, как улыбка или заинтересованный взгляд, просто так никому не выдавали. Паша был уверен — если на материке Сергей Витальевич и обзаводился социальными навыками, то терял их безвозвратно, как только оказывался в обществе очередного стажера и пары неотличимых друг от друга голосов, прорывавшихся сквозь треск радиоволн. Пронизывающий ветер Аарчыма, не стихавший ни на минуту, очень быстро выдувал все лишнее.
Испытание молчанием, которое, сговорившись, придумали для него Аарчым и Гулыбин-сэнсей, Паша выдерживал с трудом. Тишина заполняла все вокруг — торжественная и величественная, как в стылом уединенном храме, непопулярном среди паломников. Паша выбирал самые забойные треки на айривере и бодро шагал вдоль побережья мимо серых волн и льдин на свидание с РИТЭГом. Ему казалось, что мир вокруг него с интересом прислушивается к биту из его наушников. Но стоило наушники снять, и эта иллюзия мигом рассеивалась. Звук из динамиков было еле слышным — голодная мошка, почуяв теплую кровь, пищала и то громче. Никто ничего не заметил. Чтобы как следует встряхнуть здешних обитателей, требовалось нечто посущественнее — вроде выстрела из ружья, который сопки повторят громким эхом и начнут передавать дальше, пока и этот звук не растворится в бездонной тишине.
В этом, конечно, был свой здравый смысл — в таком холоде эффективнее включить режим энергосбережения и свести расход тепла к минимуму. Или впасть в анабиоз. Ясно и логично — даже подземная энергия, сотворившая в других местах горные вершины, улетавшие к небу, останавливалась на полпути и нехотя отступала, оставляя на память не Джомолунгму или Килиманджаро, а так — холмы какие-то, которые и горами не назовешь. Сопки. А на сопках — багульник. Паша и слов таких раньше не знал. Только про медведей знал, и то понаслышке, пока не столкнулся с одним из них нос к носу и чуть не сорвался с этой самой сопки, отчаянно цепляясь за этот самый багульник.
Сейчас Паше никто не мешал, и он мог отыграться за все свои накопившиеся переживания. Расплачиваться, правда, приходилось старой покрышке, льдине или лежавшей на берегу коряге, которые никого не трогали и ни в чем перед ним не провинились. Однако они терпеливо сносили чужие раздражение и обиду, принимая на себя удары камней, когда Паше все-таки удавалось попасть в цель.
Мазал он все чаще и чаще, хотя с каждым разом размахивался все сильней. В ушах гремел закольцованный гитарный риф, и как только он заканчивался визгливым запилом, Паша швырял камень и тут же подбирал новый.
«Ну что, поздравил уже?»
Этот простой вопрос, прозвучавший из рации, поверг тогда Пашу в полное смятение. С одной стороны, было очень странно представить, что у Гулыбина вдруг случился день рождения, как у всех обычных людей. С другой стороны — у Паши оставался лимон, и свои социальные навыки растерять он еще не успел.
Благие намерения чуть не закончились катастрофой. Рыбу Паша готовил примерно так же, как обращался с гелиографом. Но станцию он не сжег и даже сковородку отмыл почти полностью. А к приходу Гулыбина успел расставить тарелки, и когда хлопнула дверь, Паша как раз выдавливал на румяный рыбий бок сок из драгоценного лимона.
— Дышать нечем, — хмуро сказал Сергей Витальевич, входя в комнату.
Увидел стол с тарелками и остановился.
Жмурясь от раскаленных капель масла, летевших со сковородки, Паша представлял, как они вдвоем с Сергеем Витальевичем усядутся за стол – молча, без всей это поздравительной ерунды. Начальник осмотрит свою рыбину, потыкает вилкой в дольки лимона и, покачав головой, скажет «хм». Осторожно подцепит кусочек и отправит в рот. А когда ужин закончится, Паша скажет ему серьезно, по-мужски: «Сергей Витальевич, я десять сроков возьму. Отдыхайте».
— Ты данные внес? — Гулыбин подошел к столу и посмотрел на Пашу.
Паша сразу почувствовал себя виноватым — в том, что испортил гольца, зачем-то зажарив, вместо того, чтобы разделать и закоптить, как положено, в том, что занял тарелками стол, где должны лежать журналы метеосводок, в том, что телеметрия рано или поздно вытеснит живого человека из сурового края, заменив автоматом, который будет послушно выполнять все, что поручено — каждые три часа снимать и обрабатывать данные, добавлять картинку и пересылать прямо на какой-нибудь сайт Гисметео, по пути забрасывая копию в Метеорологическое управление.
— Внес, — пробормотал Паша.
— Покажи. И это все прибери отсюда.
Пока Гулыбин шелестел страницами журнала и щелкал кнопками калькулятора, Паша складывал всю рыбу в одну тарелку и с тоской представлял себе, как будет отмывать посуду в холодной воде.
— Данилов, — тихо позвал голос у него за спиной, и Паша обмер от нехорошего предчувствия.
— Ну? Повернись, повернись.
Паша нехотя развернулся, держа тарелку с рыбой в руке. Гулыбин кинул журнал, встал и подошел вплотную.
— Рыбу, значит, жаришь. Кулинаром заделался, — вполголоса проговорил он.
Взял тарелку с рыбой из рук Паши, понюхал и поморщился.
— Лимон весь извел.
Паша шевельнулся, и Гулыбин тут же кинул тарелку на стол и надвинулся, пресекая попытку к бегству.
— У тебя же на телефоне калькулятор есть, — ласково сказал он. — На ноутбуке твоем всякие конверторы-хуерторы стоят. Вот эту машинку тебе выдали.
Гулыбин, не поворачиваясь, ткнул пальцем в сторону стола, где лежал калькулятор.
— А ты, блядь, восемьдесят пять не можешь на шесть целых и две десятых умножить без ошибки. Почему, Данилов? А? Ну почему?
Сидя на краю обрыва, Паша перекидывал здоровенный булыжник из руки в руку, вспоминая это «почему?», на которое можно только глупо развести руками. Я все правильно написал, у меня просто почерк плохой. Я же ручку последний раз черт знает когда держал. Я вслепую текст набирать умею, а писать разучился.
Гулыбин бы все равно эти оправдания мимо ушей пропустил.
Паша размахнулся изо всех сил, и вдруг рядом с ним звонким ручейком посыпались камешки. Край обрыва мягко просел и поехал вниз, и Паша поехал вниз вместе с ним, так и не выпустив булыжник из пальцев. Оцепенение длилось не дольше секунды, он взмахнул руками, инстинктивно пытаясь ухватиться за что-нибудь, и неожиданно ощутил под ногой твердое основание. Паша прижался к каменному выступу скалы, обнимая его изо всех сил, как самое любимое существо на свете. Никогда и ни с кем он не желал близости с таким отчаянием. Одна нога стояла на крохотной гранитной ступеньке, а другая лихорадочно пыталась нащупать опору в воздухе над ревущими волнами и острыми камнями. Грудь распирало от невозможности выдохнуть. Этого не может быть. Он не умрет. Нет, только не так и не здесь. Пальцы начинали скользить, мышцы рефлекторно сокращались в поиске равновесия и идеальной позы, в которой можно замереть, не дыша, и стоять так целую вечность – миллионы лет, лишь бы не умирать.
Наушники остались на голове, айривер выхватывал треки в случайном порядке, и, стоя одной ногой в пустоте, Паша погибал от страха под жизнерадостные ритмы растаманских ремиксов и не смел даже мотнуть головой. Он всхлипнул от ужаса, понимая, что не услышит, если его вдруг позовут. Ему придется кричать. Он открыл рот, но вместо крика из горла вырвался жалкий хрип.
Верхушка обрыва издевательский маячила перед глазами. Паша мог бы легко выбраться, если б у него была надежная опора под ногами, но все, что ему оставалось — это стоять на цыпочках, вжимаясь изо всех сил в каменный выступ, и ждать чуда.
Но чуда не происходило — с океана поднялся туман и с угрожающей быстротой пополз на берег, намереваясь окутать собой и камни, и скалу, и фигурку, беспомощно висевшую на ней.
Паша заскулил в панике, и вдруг наушники сами собой оказались на шее, в уши хлынула радостная песня ветра, наконец, дождавшегося своего часа, а в плечи вцепились чьи-то руки — так, что стало больно даже через одежду.
Паша обхватил Гулыбина за шею с силой только что спасшегося от смерти человека, не соображая, что тянет спасителя на себя, вместо того, чтобы выбираться со своего уступа. Гулыбин выругался таким забористым матом, что Паша слегка очнулся.
— Тихо стой, — прорычал Гулыбин.
Он лежал на вершине обрыва, свесившись над Пашей и держа его за плечи. Паша замер, чувствуя, как тот собирается с силами, чтобы рывком вытянуть его наверх. Но Гулыбин вдруг тоже замер, как будто передумав.
Паша ощутил его дыхание на щеке.
— Данилов, — шепотом сказал Гулыбин ему на ухо. — Сколько будет восемьдесят пять умножить на шесть целых, две десятых?
— С.. Сергей… Ви…та... — прохрипел Паша.
— Отвечай. Хочешь жить?
— Да! Да!
— Тихо. Тогда считай. Восемьдесят пять на шесть целых, две десятых.
— Пожалуйста! Я все, что хотите… Я не могу…
— Я подожду. Ты не волнуйся, — и Гулыбин, словно ободряя, обнял Пашу покрепче. — Я крепко держу.
Паша цеплялся за его шею, тянулся к нему, жадно вдыхая запах брезентовой куртки, дыма и бензина. Он почти висел в этих сильных руках, и если б их обладатель вдруг решил разжать объятия, Паша успел бы только сдавленно вскрикнуть, перед тем как сорваться со скалы и полететь вниз.
— Ну давай, турист, — пробормотал Гулыбин. — Туман же.
— Я не могу…
— Можешь.
— Сергей Витальевич, у меня… ноги не держат…
— Я же сказал — держу. Давай. Давай, Паша…
Паша, вжавшись лицом в эту теплую шею, всхлипнул от полной беспомощности.
— Восемьдесят… — забормотал он, судорожно хватая воздух ртом, — восемьдесят на шесть…
— Молодец. Давай дальше.
— Плюс тридцать…
— Хорошо.
— И две десятых… Восемьдесят пять на десять… и на два…
— Так. Сколько?
— Плюс шестнадцать…
Гулыбин замолчал, и Паша чуть не закричал от ужаса.
— Нет! Семнадцать! Пятьсот десять плюс семнадцать!
— Ну?
— Пятьсот двадцать семь! Пятьсот двадцать семь!
Гулыбин снова замолчал, но Паша уже не боялся — он почувствовал, как тот кивает, и его вдруг накрыло ощущение подлинного счастья — как будто его вычисления помогли остановить взрыв атомной станции или спасти от гибели подводную лодку.
— Так какого хрена? — прошептал Гулыбин, обхватывая Пашин затылок, залезая под шапку и забирая волосы в горсть. — Какого хрена ты, ебанат долбаный, пятьсот семьдесят два пишешь? А?
Он потянул за волосы, заставляя Пашу смотреть в лицо.
— Если ты, блядь, так писать будешь, знаешь, что случится? Знаешь? «Обручев» даже до Певека не дойдет, а вертолет, который за тобой отправят, в океан рухнет. И хрен ты отсюда выберешься — сдохнешь от голода или медведь тебя сожрет. И все потому, что со станции метеосводку неверную дали. А кто дал? Ты! Потому что тебе лень мозги включить и три цифры подряд правильно написать. Иди сюда.
И Пашу потянуло вверх, секунду он висел в воздухе, а потом очутился на вершине обрыва — на коленях, дрожащий с головы до ног.
Гулыбин встал первым. Постоял над Пашей, глядя на него сверху вниз, и, взяв за капюшон, помог подняться.
Дыхание выровнять никак не получалось, и глаза поднять Паша тоже не решался. Но Гулыбин молча смотрел на него, и Паша должен был что-то сказать человеку, спасшему его жизнь, пусть и способом, который сильно понижал степень благодарности, положенную в таких случаях.
— С… С днем рождения, — вдруг выпалил он.
Полный пиздец. Больше он на Гулыбина никогда в жизни посмотреть не сможет.
— Спасибо, — ответил тот после паузы. И, усмехнувшись, добавил: — И тебя тоже.
Паша открыл было рот, чтобы поблагодарить на автомате, но тут же закрыл. Посмотрел вниз с обрыва на ревущие волны, и после того, как нахлынувшие головокружение и тошнота отпустили, ответил:
— Да. И вам спасибо.
— У меня в феврале вообще-то, — сообщил Гулыбин, когда они друг за другом спускались к станции.
— Как в феврале?
— Вот так. Скажи своему корешу, чтоб другое занятие себе нашел, а не по чужим личным делам шарился, когда ему делать нечего.
— Он же мне сказал — второе, ноль восьмое.
— Правильно. Только когда я сюда устраивался, у нас в документах сначала месяц писали, а потом число. Так что наоборот читай. Восьмое февраля. Видишь, как важно порядок соблюдать?
Паша глядел в широкую спину, голую шею над воротником и бритый затылок, наполовину скрытый черной шапочкой.
— Сергей Витальевич, — сказал он. — Я следующие десять сроков возьму.
— Зачем это?
— Меня же в феврале не будет.
Гулыбин остановился. Обернулся к Паше. И тот вдруг увидел, что глаза у Гулыбина вовсе не черные, как он всегда думал. А карие — теплого, густого оттенка с золотинками.
— Не надо, — Гулыбин посмотрел через плечо на одинокий домик, над которым торчали стволы антенн. — Лучше знаешь что?
— Что?
— Гольца пожарь. Лимон остался?
Паша покачал головой.
— Ну ладно, так обойдемся. Пошли, время уже.
Гулыбин отвернулся и пошел к домику, тяжело перешагивая через попадавшиеся на пути обломки, и Паша, постояв немного, побежал следом.
До срока оставалось пятнадцать минут.