Work Text:
***
Sequoia sempervirens — вечное дерево. Стодвадцатиметровая сказка, почти легенда, рождённая землёй и наделённая долголетием, как ни одно другое существо на планете. Бессмертие самой природы заключено в её стволе, и неудивительно, что из всех её качеств только на нём Мадара заостряет внимание.
— Вечное, говоришь?
— Именно так.
Конечно, «вечное» означает только около трёх тысяч лет, но Мадара ещё молод, и дерево кажется ему бессмертным, как и Хашираме. Он подходит к секвойе и прикладывает руку к коре, словно бросая вызов. Тени облаков в лигах над ними образуют паутину на его коже. Ствол секвойи взмывает вверх, вверх, вверх. Шея Мадары, устремившего взгляд к кроне, навевает то же ощущение вышины.
Пройдут годы, и вот как запомнит этот день Хаширама: Мадара, прижимающий ладонь к шершавому дереву, и переломный момент, который есть в каждой любовной истории. Вот он оглядывается через плечо и видит Хашираму, вот они скрещивают взгляды, словно сталь… Момент затягивается, разрастается в собственный тайный лес, окутанный полутенью золотого света.
***
Мадара — опытный воин, каким может быть только восемнадцатилетний подросток, не знающий ничего, кроме поля брани. Старшие помнят времена без войны; в конечном счёте именно это их и губит — роковая заминка в печатях, когда память о домашнем очаге или родниковой воде накатывает без предупреждения. Но в сражениях заключалась жизнь Мадары, и боевая ярость была его постоянным спутником. Теперь, когда война закончилась, он кажется неуверенным в себе — хрупким — и недовольство явственно чувствуется в том, с каким видом он сидит на собраниях или сопровождает Хашираму во время прогулок по деревне.
Хаширама — мастер по дереву, и потому в Мадаре он видит не врага, а саженец в чужой земле. Для Учиха всё это в новинку, но когда-нибудь, — Хаширама точно знает, — он пустит корни, погрузит пальцы во влажный грунт, и воистину станет тем, что достойно созерцания. Так всегда бывает: вначале следует незнакомая почва, суровость накопленных лет, осадок веков, залежи отравленной воды под землёй, что убьёт проростки, если процесс торопить. Это Хаширама знает. Это понимает. Это он готов переждать.
— Деревня шиноби, — усмехается Мадара, когда они сидят друг напротив друга, нанизывая куски мяса для жарки выверенными движениями людей, которые твёрдо знают, что есть дела поважнее. — «Великие шиноби не растут на деревьях» — аксиома как нельзя более уместная здесь. — Внезапная ухмылка, опасная и великолепная, как вспышка бури на его обветренном лице.
На это можно только закатить глаза, но Хаширама всё равно улыбается. Он не знает, откуда Мадара подцепил своё странное псевдоостроумное чувство юмора. Оно остаётся самым поразительным аспектом его личности. У переменчивого существа, которое Хаширама привык называть своим врагом, есть много граней, но только сейчас они открываются ему в едином вихре отражений и бликов. Он до сих пор не знает, что делать с Мадарой-не-врагом. В течение многих лет Хаширама методом проб и ошибок узнавал, как в бою тот предпочитает левую руку, как сверкает его чакра, иссякая; как вздыбливается грива тёмных волос, когда Мадара падает на землю… Теперь к этой картине добавились весьма странные детали. Нелюбовь к сушёному кальмару, например. Ухмылка, которая появляется в тот момент, когда Мадара думает, что шутит. То, что его глаза, — серые как сажа без всполохов Шарингана, — поражают своей ординарностью. Едва ли стоит удивляться, что Хаширама находит эти сведения трудными для восприятия.
— Не смешно, — говорит он, и это тот самый глупый ответ, который можно ляпнуть только когда шутка удалась.
Мадара откидывается назад и сцепляет пальцы за затылком.
— Нет нужды быть таким напряжённым. — В его исполнении это своего рода пародия на мирное взаимодействие, подражающая непринуждённой беседе до мелочей. — Ты не ответил на мой вопрос. Откуда ты планируешь взять этих великих шиноби, чтобы они населили твою… скрытую деревню?
— Есть и другие кланы. — И это правда; Мадара просто сбрасывает их со счетов — бумажные куклы, что рассыплются в прах в кроваво-красном зареве Шарингана.
— Есть, — соглашается Мадара. — Однако я спрашивал о великих шиноби. Не о посредственностях.
— Эти люди — жители Конохи, — резко отвечает Хаширама. — Я не потерплю клеветы в их адрес.
Мадара откидывается на спинку стула, демонстрируя вопиющее неуважение, даже когда его шелковистый голос рассыпается в любезностях. Хаширама понимает: это тупик, подобного которому они ещё не видели. Вот его широко распахнутые глаза, вот смех Мадары и вот пораженческий шёпот здравого смысла, когда уголки рта Учиха тянутся вверх, вверх, будто встряхивая весенние листья над неизведанными водами.
***
Ему до сих пор непривычно видеть, как Мадара использует додзюцу для выполнения повседневных задач.
— Что ты делаешь? — спрашивает тот однажды, и Хаширама показывает, как вяжет крепкую и упругую сеть для горстки рыбаков неподалёку. Реки Конохи невелики, но в Накано недавно обнаружили косяки пресноводной форели. Рыба отнюдь не деликатес, но вполне сносно могла послужить для пропитания. В последнее время торговля с кланом Хошигаки шла нерегулярно, а потому Хаширама поощрял рыболовство как местный промысел.
— Как ты научился? — настороженно спрашивает Мадара. Сам факт вызывает удивление: именно в этот момент он должен был бы одарить Хашираму испепеляющим взглядом или язвительным замечанием, затем уйти, но вместо этого он стоит и ждёт.
— Это моё собственное изобретение.
Глаза Мадары сужаются. Мастер Шарингана, он никогда особо не доверял идее придумывания собственных техник как для войны, так и для жизни. Но это новый мир. Здесь они забыли прежние правила, провели время бок о бок, и это имеет свой эффект — странный, неизмеримый, куда больший, чем годы противостояния друг другу в моменты битвы. И всё же Хаширама удивлён, когда Мадара опускается рядом с ним и перехватывает сеть. Томоэ в его глазах вращаются. На этот раз знакомое зрелище заставляет Хашираму рассмеяться.
— Не смешно, — огрызается Мадара, когда его пальцы, сначала дрожа, а затем увереннее, начинают плести сеть.
Накано бурлит в своём русле, вечер волочится мимо них. Мадара делает снасти и передаёт их рыбакам со своей обычной властной чванливостью. Иногда он отпускает неуместные колкости, к чему Хаширама уже привык, — «Мой кекке генкай позволяет мне обеспечивать вас» и «Неудивительно, что до моего прихода было сделано так мало сетей», — но что-то есть в том, как бледные пальцы умело завязывают нити, а рот беспокойно кривится. Хаширама прячет улыбку.
А потом старый рыбак безо всякого предупреждения хлопает его по спине, и Шаринган замирает. Его владелец превращается в подростковую неловкость и оцепеневшие конечности, и Хаширама уже собирается идти разнимать неизбежный нелепый конфликт, когда Мадара на секунду колеблется, а затем кладёт руку на плечо запыхавшегося рыбака.
Конечно, Мадара есть Мадара, — и как странно, что Хаширама может так сказать и знать, что это значит! — и жест выходит отрывистым и хлёстким. Но мужчина смеётся своим беззубым хохотком и восклицает «Молодец, парень!» и «Прирождённый лидер!», а Мадара поворачивает голову, будто смущённый ребёнок, и смотрит на Хашираму, как бы говоря: «Ты видел?»
— Ты им понравился, — позже замечает Хаширама, в некотором роде довольный тем, что ему приходится объяснять. — Ты помог им.
В глазах Мадары он видит плёнку напряжённого недоумения. Перед ним снова тот потрёпанный в боях юноша с веером клана на рубашке, погрязший в войне на долгие годы и всё ещё лавирующий в хитросплетениях недоверия семьи. Он никогда не покажет этого, но Хаширама и так замечает, как его спина одновременно прогибается и выпрямляется без тяжести гумбая за ней. Мадаре чужда благодарность, но впервые Хаширама задаётся вопросом, оттого ли это, что он не знает, как её дать, или оттого, что он не знает, как её получать.
— Я выполнял свой долг, вот и всё, — отмахивается Мадара.
— Что же это за долг?
— Я должен кормить своих людей, — просто отвечает тот. Хаширама внезапно осознаёт торжественность этого момента, его золотой блеск, но прежде, чем успевает что-либо сказать, Мадара уже наклоняется вперёд. От края его длинной рубашки разбегаются мелкие волны, когда он опускается на колени и начинает плести очередную сеть.
Это союз. Перемирие, которого Хаширама добивался все эти годы: возможность стоять на коленях на песчаной отмели рядом с бывшим врагом и порождать нечто, кроме разрушения.
Он кладёт руку на плечо Мадары, и тот напрягается, — и как так получается, что он будто бы втягивает в себя весь мир? — но они уже вошли в освещённую солнцем клетку перемирия; прутья вмывают вверх и вверх вокруг них. Воздух напитывается возможностями и вторыми шансами. Мадара накрывает его ладонь своей. Война заканчивается.
— Отлично сказано, друг мой, — говорит Хаширама, и Мадара усмехается.
***
Он строит дома для своей деревни. Древесина распускаются из его сцепленных рук — печати для Мокутона всегда напоминали жест монаха, склонившего колени перед святыней, и сходство странным образом соответствует моменту. Перед ним холмы Конохи превращаются в первые ростки цивилизация. Брёвна, поперечные балки — природа дарит архитектуру, он придаёт ей форму, а наблюдающие горожане радостно восклицают по всей долине, когда первый ряд зданий завершён.
Мадара открывает в себе склонность к торговле. Главы кланов съезжаются со всех пяти стран, чтобы заключать договоры, и он принимает их в своей обычной насмешливо-формальной манере: воротник рубашки поднят, а длинные волосы колышутся, словно отголоски хохота на ветру. Хаширама полагает, что занятие торговлей ему по душе благодаря отсутствию вежливости, которой он может пренебречь. Всё, что имеет значение в сделке, это цены, требования, сырьё. Как глава клана, Мадара обладает поразительно тонким хозяйственным умом. Хаширама вспоминает годы войны с их нуждой. Ему приходит на ум худой подросток с растрёпанными волосами, который пытался прокормить клан, даже когда голод вырезал своё имя на истончившейся коже его щёк.
— Ты достоин большего восхищения, чем я, — говорит он однажды, когда они сидят в походной палатке на окраине деревни, а Мадара с глубоким презрением перелистывает страницы отчёта. Тот поднимает глаза лишь на мгновение — в конце концов, он всё ещё учится принимать благодарность.
— Что за чушь, — фыркает он, возвращаясь к бумаге. — Страна Травы предлагает нам свои посевные поля во временное пользование, но я считаю, что с небольшими изменениями Мокутон вполне мог бы…
— Как ты это сделал? — прервал Хаширама.
— Что именно? — Мадара ловит прядь волос и отбрасывает за спину с небрежным изяществом. Хаширама с удивлением понимает, что война превратила его старого врага в грациозное создание.
— Как ты их всех прокормил?
Он знает, что клан Учиха насчитывает сотни людей. Мадаре, как и ему, всего восемнадцать.
Тот некоторое время молча обдумывает вопрос, затем пожимает плечами.
— Я сделал то, что должен был. Ты знаешь об этом не хуже меня. — Повисает пауза, затем: — У меня был брат.
Хаширама помнит его лишь смутно, будто сквозь дым, но потом приходит понимание, что так и было, если они встретились на освещённом факелами и охваченном огнём поле брани. Он помнит удивлённое, миловидное лицо, почти женское в своих изгибах, и длинные, стянутые назад волосы. И больше ничего.
— Как его…
— Изуна, — говорит Мадара.
— Изуна, — повторяет Хаширама и прячет имя в памяти. — Что с ним случилось?
Мадара странно смотрит на него. Ещё одно напряжённое мгновение, которое сжимается ещё сильнее, словно стараясь скрыть свою тайну. Но в таких моментах больше нет надобности. Они основали деревню, их жизни сплетены вместе, как канаты на огромном корабле. Хаширама ждёт ответа, ибо теперь он может с полной уверенностью утверждать, что тот придёт.
Зрачки Мадары расплываются, вращаются, меняются, пока в них не появляется узор, которого Хаширама никогда раньше не видел.
— Ты точно хочешь знать? — спрашивает он.
***
Он узнает.
Узнаёт о голоде, о воинственности, вытеснившей здравый смысл. О восемнадцатилетнем юноше, который сражался с бешенством зверя, чтобы раздобыть клану хлеб, воду и чистый воздух. Узнаёт о болезни, что терзала тело его врага в те годы, оставив глубокие впадины под глазами и вытравив краску из кожи, и о силе воли, которая яростно пылала, даже когда клан отвернулся от него. Он узнает об Изуне и его жертве. Узнаёт об этих глазах. Глазах, что не дрогнули при рассказе, будто были устремлены на то, чего Хаширама увидеть не мог.
— Твои люди больше не будут голодать, — говорит он Мадаре, когда они стоят на пирсе в крохотном порту дельты Накано и наблюдают за прибывающими лодками. — Я позабочусь об этом.
Мадара никак не реагирует. Его взгляд устремлён на речную гладь, где торговцы Страны Воды пришвартовывали судёнышки и выгружали товары на причал. Со своего места они слышат, как мужчина на пирсе восклицает: «Добро пожаловать в Коноху!». Чувство греет Хашираму насквозь, как если бы он зашёл в тёплую комнату с мороза и ощутил, как в жилах разливаются уют и спокойствие. Мадара облокачивается на деревянные перила и подпирает подбородок ладонью. Его тело расслаблено, кроме глаз — двух точек настороженного, оценивающего огонька на худой фигуре. Если бы Хашираме пришлось ваять статую для причала, он вылепил бы её по образу Мадары: дикая энергия, сосредоточенная на деревне и тех, кто её создал.
— Их обсчитывают, — рассеянно замечает он. — Я разберусь с этим. Нужно немедленно учредить надлежащую казну…
— Ты меня слышал? — прерывает Хаширама. — Я хочу обеспечивать твоих людей. Они теперь и мои тоже.
— Ты говоришь, как мужчина с молодой женой, — недовольно произносит Мадара, и Хаширама смеётся.
— Ну, мы и есть нечто наподобие супругов, — отвечает он, подстёгиваемый совершенством вида и тем, что глаза Мадары обращены к картине, которую могут лицезреть они оба. — Ведь мы дали кое-чему жизнь, и пока оно столь же слабо и беспомощно как младенец!
— В таком случае ты — жена, — скрестив руки говорит Мадара. Возможно, именно это заставляет Хашираму усмехнуться и взять его за запястье, кости которого тонки как у птицы, а кожа тепла и приятна на ощупь. Он не знает, что это такое. Но Мадара не отнимает руки, и Хаширама понимает, что именно это заставляет его крепче сжать ладонь между пальцами.
Как далеко они зашли, он и этот юноша с недоверчивыми глазами. Так далеко, что смогли создать нечто из поля брани, в которое превратили мир. И как далеко им ещё предстоит зайти! Так много путей расстилается перед ними — великая сеть тропинок, сплетающихся друг с другом, сверкающих при пересечении, ведущих к невиданным пастбищам и золотым полям. Будущее, которое он видит в этот момент, так реально и так неколебимо, что у него перехватывает дыхание, и когда Мадара поднимает глаза, — вверх, вверх, вопросительно, с извечным любопытством, — Хаширама улыбается.
Они зашли далеко и пойдут ещё дальше. Они — величайшие из своего поколения, и этого всегда будет мало.
***
Глаза Мадары особенно очаровательны, когда недоверчивость покидает их, и они превращаются в прохладную ласковую дымку, какой могли быть всегда, если бы не война, не годы и не ощущение крови брата на руках. Хашираме до сих пор удивительно прослеживать шрамы, которые он сам некогда оставил на теле врага, видеть их под собой на этой бледной коже. Свет костра превращает воздух вокруг них в тяжёлый занавес. Хаширама проводит ртом по мозолистым рукам, напряжённым плечам, горделивой шее; Мадара запускает пальцы в длинные тёмные волосы и поднимает голову вверх, вверх — и вот она, последняя битва перед настоящим перемирием: битва, в которой они встретилсь, как возможно, должны были встретиться всегда.
Корни уходят в пробуждающуюся землю. Весна врывается в Коноху со звуком, похожим на пение птиц, на смех воды в реках, на низкий стон Мадары в ухе. Хаширама закрывает глаза и карабкается вверх, вверх, вверх — в мир, золотой, как солнце.
***
В долине под ними протянулись цепочки домов. Молодые семьи вьют гнёзда, повсюду разносятся крики радости, а дети бегают по созданным ими улочкам. Годы войны стираются с каждым мгновением. Хаширама заливается смехом вместе с горожанами. Пылающими буквами история выводит название их деревни — Коноха, Коноха, Коноха, Коноха — и также их имена.
Он стоит на горе и складывает печати, чтобы добавить последний штрих в новый ландшафт, но вдруг замечает Мадару посреди скопления Учиха. Их взгляды встречаются, ибо они равны, и как вода ищет свой уровень, так и они всегда найдут друг друга.
— Мадара, — зовёт он.
Глаза его старого врага расширяются — Хаширама впервые называет его по имени, и звук этот удивляет, но отнюдь не печалит. В нём слышится надежда. Он похож на ветер, шелестящий летними листьями. Он похож на скрип открывающейся двери. Это звук, который он хочет слышать и произносить до конца дней. Хаширама повторяет.
— Мадара. Иди сюда.
И Мадара отделяется от своей семьи и встаёт рядом с ним. Они смотрят друг другу в глаза в последний раз, а затем, на виду у всего мира, Хаширама берёт ладонь своего врага и мягко, но крепко прижимает его руку к земле.
— Спасибо, — говорит он, и в этот раз Мадаре нечего ответить.
Дзюцу даётся легче, чем когда-либо. От их соединённых рук начинает расти секвойя. На мгновение деревце замирает, трепетно покачивая молодыми листьями, но затем набирает силу и взлетает вверх, вверх, вверх, пока каждый мужчина, женщина и ребёнок в Конохе не начинает следить за его безоглядным движением. Годичные кольца расширяются на глазах; кора ложится на них и исчезает под новыми слоями, вторя бесконечному перерождению природы. И оно продолжает расти, пока не становится выше, чем кто-либо мог представить, пока не превращается в столп, поддерживающий само небо, пока не становится монументом, подобного которому человек никогда не мог создать. Но они смогли; они приручили его, — именно это они совершили своим перемирием. Не пройдёт и нескольких дней, как разгорится спор за пост Хокаге. Старая ненависть вспыхнет, как пламя, и подожжёт брёвна, на которых возводилась деревня. Хаширама окажется бессилен перед яростью Мадары. Восемнадцатилетний юноша с мечтой превратится в бессмертного, затаившего злобу, и легенда сгорит, как дрова. Эпоха закончится. Мадара уйдёт так же, как и пришёл: внезапно, подобно урагану. Никто из них больше не упомянет этот момент, но оба будут его помнить.
— Мы сделали это, — говорит Хаширама, и глава клана Учиха поворачивается к нему. На его лице Хаширама читает мир, который они возводили с таким же трудом, потом и гордостью, как и дома, и деревню под ними. Мадара улыбается без тени цинизма.
— Да, — произносит он. — Мы сделали это.
Вверх, вверх растёт секвойя, и Коноха становится такой, какой и всегда должна была быть.