Work Text:
Порой, когда ночь недостаточно тяжела, чтобы опустить веки и закрыть собой двери в темные чертоги, и мысли врываются в незанятую больную голову, переворачивая вверх дном все до последней пылинки внутри, в такие бурные, но разочаровывающе тихие ночи Кит гуляет.
Когда твое тело совершенно здорово и как раз душа мечется внутри, повторяя как заведенная, что что-то не так; когда ноги способны пройти по садовой вымощеной тропинке без запинки, но необоснованное беспокойство не дает им ступить за шаткую калитку, тогда ты как никогда чувствуешь себя обреченным.
Самое мерзкое в этом месте то, что оно спокойное. Милое и с виду совершенно безобидное. Цветущие ухоженные сады, с любовью покрытые лаком столы для пикников, по-домашнему украшенные скатертями в спокойную клеточку. Тихий треск насекомых и мягкий свет фонарей, отбрасывающий слабые тени за спиной. Кит пытается вдохнуть глубоко, но даже в бесконечной обволакивающей тишине легкие на секунду сжимаются, и вдох запинается, превращаясь в беззвучный всхлип.
Не клиника, лишь санаторий.
Самое ужасающее в этом месте то, что никого не держат.
И никто даже не пытается уйти.
В такие ночи Кит все равно ступает тише — дань привычке со старых времен или же просто осторожность, кто знает — и скрывается за высокими крыльями кустарников. Останавливается и смотрит недалеко, полностью замирая.
Парнишка сидит на скамейке у одной из беседок и смотрит в небо. Сидит презабавно: колени неизменно сведены вместе, руки сцеплены и уложены сверху, а носы тапочек смотрят прямо, изредка пританцовывая влево-вправо. Сидит, как живое олицетворение скромной заинтересованности, награждая мечтательной улыбкой темные облака и луну.
Иногда что-то говорит и легко смеется, переводя взгляд из пустоты в пустоту, словно видит что-то там, наверху.
Кит отдал бы все, что захочет, только бы хоть раз увидеть, что же именно так захватывает эту сломанную голову. Точно сломанную.
Кит наклоняется, наблюдает со своего места неподалеку, и он сбивается со счета, какая же именно это ночь с той самой первой, когда он не решился пройти мимо, а тихо остался смотреть, пока тапочки не промокли на сыром камне. Каждую ли сидит этот парень здесь? Что же видит он там такого, что заставляет его улыбаться? Как может он улыбаться?
Кит вряд ли сможет смотреть на небо по-прежнему теперь, когда воспоминания о том, как крылья подвели его, не дают зайти дальше трех метров от ворот. Наверное, война оставила в этом неназванном мечтателе нечто иное. Сломала что-то, что позволило ему потерять, а не приобрести.
Иногда потерять страх или память лучше, чем нести последствия того, что удалось сохранить.
Руки парнишки взлетают, и ладоши издают звонкий хлопок. Парень одобрительно взвизгивает чему-то вверху, и Кит почему-то думает: «Какого черта?».
Какого черта он хлопает? Какого черта Кит просто не спросит?
Какого черта он, некогда повелитель неба, теперь боится сделать шаг и задать вопрос? Может быть, этот паренек которую ночь заливается хохотом, поражаясь его нелепости. Он был бы совершенно оправдан, если так.
Калитка скрипит, когда Кит делает движение вперед, и тапочки шуршат о камень, а парень даже не оборачивается. Все еще поднимает глаза, очерчивая причудливую траекторию взглядом, и тело его слегка покачивается из стороны в сторону, словно под влиянием какой-то неуловимой спокойной мелодии.
Кит садится рядом. Расставляет колени, руки сцеплены замком, тяжело повисшим между ног, потому что что еще ему делать? Аплодировать призракам? Он был бы рад, если бы не боялся показаться дураком. Он взрослый человек, в конце концов.
Боится, ха. Умора.
Парень все еще покачивается и вздыхает, а Кит ждет, что он что-то скажет, но не дожидается. Смотрит прямо и ждет чего-то, но зачем? Он сам пришел, сам сел, чего же он, наглец, хочет?
Взгляд упорно отказывается подниматься вверх, и Киту приходится его заставить, приложив усилие. Но небо ничего ему не открывает. Холодная тьма не предлагает ничего, кроме спрятанных за облаками звезд и немного скрытой ими же луны. Полнолуние что ли? А впрочем, без разницы.
— Что-то интересное? — спрашивает Кит, и вопреки его ожиданиям, его голос не разрушает стены. Только мягко вырывается и хрипловато застывает в воздухе, чтобы испариться, не оставив даже эхо. Вплестись во тьму. Паренек, он думает, не способен его слышать. Молчит и улыбается.
Кит опускает голову, выдыхая. Чего переживал? Чудик глухой или, того лучше, в беспамятстве.
Чудик говорит:
— Ты не видишь?
Что вижу? — хочется спросить, но Кит почему-то поднимает голову и убеждается еще раз, чтобы наверняка. Будто на секунду ему показалось, как что-то промелькнуло как раз на грани его зрения, и военная выправка все еще шипит на него изнутри, ругая за то, что не следит за окружением, солдат, ты всегда должен быть начеку, враг не дремлет!
С кем они воюют, еще раз?
— Нет, — бубнит Кит вместо этого, и парень пожимает плечами.
— Зря. Они забавные.
Это вызывает улыбку. Кит рассматривает невидимые созвездия и очень хочет верить, что так и есть.
— Хотел бы и я увидеть.
— Ты бы увидел, если бы действительно хотел, — отвечает его собеседник. Голос его, на удивление, чист и лишен какой-либо ноты безумства, которая окутывает при разговоре с бегущим из знакомого им мира от слишком реалистичных кошмаров. Этот человек говорит так, словно он — самый ясно видящий среди всех, кого вы можете встретить. Кит поднимает глаза, чтобы взглянуть на уже не так широко улыбающийся, но все еще светлый профиль. Протягивает руку.
— Я Кит.
Профиль лишь на секунду показывает зубы и быстро выпускает воздух из ноздрей, как будто увидел что-то забавное, но недостаточно, чтобы вытянуть из него полноценный смех. Отвечает, не поворачиваясь:
— Я знаю.
Кит не опускает руку и не столько удивляется, сколько конфузится, потому что пробелы в памяти — не удивительное для него дело, но все же немного стыдно. Киту не нравится быть не в контроле. Парень кивает.
— И ты меня знаешь. Но не хочешь вспоминать.
— Почему же не хочу?
— Этот вопрос стоит задавать не мне, — пожимает плечами парень. — Не сидел бы здесь, было бы мне известно все на свете, как считаешь?
А затем он поворачивается, и карие глаза предстают мутноватыми от недостатка света, а Кит все еще держит руку перед собой, как полный дурак. И его губы кажутся ему самому сухими, потому что эти глаза действительно знакомы, но он никак не может понять откуда, и все это заставляет колоть в виске. Эта неусидчивая чертовщина под самым черепом, она снова начинает копошиться внутри, как обычно делает, крича, что что-то не так, но не в состоянии объяснить, что конкретно.
Как слепой и немощный котенок, раненое предчувствие Кита знает что-то, но не знает подходящего языка, чтобы выразить, и таким же образом само не ведает, почему же ему неспокойно.
Карие глаза искрятся спокойной радостью, опускаются, чтобы посмотреть на его руку, но парень пренебрегает возможностью познакомиться. Зачем опять пожимать руку впервые, когда вы уже это делали (видимо) раньше. Вместо этого босые ноги вылезают из тапочек, чтобы подобраться под своего хозяина, и парень причудливо усаживается лицом к Киту, хватаясь рукой за спинку скамейки, и с каким-то не до конца понятным выражением его рассматривает.
— Неприятное чувство, да? Словно что-то не на своем месте, и тебя дико раздражает, что ты даже малейшей идеи не имеешь о том, что же это?
Кит опускает ладонь и икает, как пойманный на чем-то глупом мальчишка. Он не понимает, почему, но это подростковое желание защититься, бросив ответный камень вперед, вскипает и так же быстро затухает внутри. Он больше не уверен, что же это было за чувство.
Напомните, почему они воюют?
И по непонятной ему причине парень улыбается широко, показывая зубы.
— Да, я лучше бы разглядывал галлюцинации, забыв о житейском, — зачем-то отвечает Кит, но собеседник не обижается. Показывает язык и опускает голову, слегка качая ей.
— О, старина. Ты не изменился, — он молчит некоторое время, и засаленные короткие волосы на его голове совсем немного движутся на ветру, отделяясь хрустящими грязными клочьями друг от друга. Поднимает голову, причмокивает губами и говорит дальше, а Кит даже не уверен, почему слушает. — Знаешь, в чем твоя самая главная ошибка? Ты не смотришь на все с другой стороны. Никогда не увидишь правильного варианта, если все время пялишься лишь на один, трясясь перед мыслью, что можно отвести взгляд.
Такие разговоры напоминают Киту, что он все еще в сумасшедшем доме, но не в этом ли прелесть санаториев для уцелевших крох того, что было авангардом? То, как разные разумы по-своему переживают раскол, и какие же увлекательные картины подносит им их неповторимый сорт безумия.
Вдруг он понимает, что может глубоко вдохнуть и страх не сжимает легкие, как делал это каждый божий раз.
— А ответ лежит прямо перед твоим носом, — уверенно говорит парень, и Кит наклоняет голову, наслаждаясь тем, как кислород заполняет легкие, и глаза прикрываются.
— И каков же он?
Парень наклоняется ближе, и его скверное дыхание напоминает о том, что человек, закинувший ноги на скамейку и с улыбкой что-то доказывающий, реален, и это почему-то замечательно.
— Никогда не думал, что это не что-то неопределенное не на своем месте, а ты? Ты — деталь, убежавшая прочь от своего пазла и пытающаяся засунуть себя черт знает куда! Какого дьявола, Кит, мне приходится искать тебя в какой-то богом забытой дыре и узнавать, что ты вздумал себя убить? Возомнил, что подчинишь себе небо?
Истребители верещат так громко, что ты кажешься себе живым и сильным. Ты поднимаешь в небо рычащую машину, способную топить корабли и жечь города. Гул все еще стоит в ушах.
За что мы воюем, не напомните?
Ощущение дома окутывает его, и невиданное ранее спокойствие стучится внутрь, а бедный кошак полошится и не знает, почему его брюхо урчит само собой, не контролируемое им самим.
Его искали?
— Это не ты, Кит, — повторяет парень. — И эта дрожащая оболочка не идет тебе, смотреть противно. Почему ты не смотришь на них со мной? Они не такие смешные, когда тебя нет под боком.
Кто, черт их дери, они такие? Кита все больше интригует этот вопрос. Веки тяжелеют.
— Ты так хорошо меня знаешь?
Парень улыбается слабее, и непонятно откуда взявшаяся нежность плещется в глазах.
— Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя сейчас. И мне известно, что ты, упрямец, как всегда встал рогами и не желаешь признать, что тебе нужна помощь.
Да, Киту нужна помощь. Он знает это. Он не упрямится, просто он без сомнений уверен, что не существует того, кто способен ее оказать.
Вы когда-нибудь падали с такой высоты, что успеваешь осознать, как долго же ты ждешь смерти? Вы когда-нибудь ощущали, как ваши легкие исчезали из-под ребер в одну короткую секунду, и будучи абсолютно уверенными, что это всего лишь обман, трюк головы, все еще не могли сделать вдох?
Но это светлое доверие, которое знакомо ему намного больше, чем блеск мутноватых глаз, оно заставляет его поверить. Ему даже не нужно делать усилие.
Его одолевает усталость. Он не расслаблялся уже долгие месяцы. Радужка почти скрылась за веками, но до того, как он забудется тяжелым сном, он хочет убедиться, что вспомнит это чертово имя. Кит облизывает сухие губы, и треск насекомых затихает, предвкушая его ответ.
Все эти ночи, что он наблюдал и боялся приблизиться по совершенно нелепой причине, он понимает сейчас, они говорили все это время. Они спорили, и этот сумасшедший молчаливо убеждал, что оно того стоит, а Кит упрямо стирал подошвы тапочек о камень, отказываясь принимать помощь, потому что как ты поможешь покойнику? Жизни нет, тогда жив ли он?
Карие радужки вспыхивают золотом, и Кит так до конца и не осознает, что свет фонаря не отражается в них, хотя и должен по всем законам физики. Они поглощают его, как две черные пропасти, впитывают свет, чтобы усилить его самим, и они кричат.
Ты жив. Ты слишком молод, чтобы умирать.
Ты бессмертен, помнишь?
И прежде чем закрыть глаза, Кит говорит:
— Покажи мне их. Я хочу их увидеть.
И человек расплывается в улыбке, не выговаривая измученное: «Я уже думал, что ты не попросишь».
Рука поднимается со спинки скамьи, и суеверные люди легко поверили бы, что самые кончики вытянутых указательного и среднего пальцев и вправду еле заметно засветились, когда знакомый-незнакомец поднес их к лицу засыпающего и тихо произнес:
— Имя — Лэнс. И ты получишь по шее за все это, когда он вернет тебе память.
— К-
Кит так и не успевает задать вопрос, узнать, кто способен вернуть ему то, что утрачено бесповоротно. Два пальца касаются его лба, и дикий рев раздается сначала слабым эхом в голове, а затем приближается, и рык какого-то неприрученного зверя оглушает его изнутри.
Блеск острого разума прорезает оболочку страха и обрушивается лавиной гнева за долгое ожидание.
— О, я тоже по вам скучал, — последнее, что слышит Кит, перед тем, как что-то определенно живое, разумное и самостоятельное внутри него взрывается и захватывает, едва давая вздохнуть.
Котенок оказывается смерчем первобытного инстинкта, который все это время бился о клетку, а Кит глупо принимал его за собственное чутье. Он опять забыл.
Именно за это оно и злится. Оно рычит и царапает и клацает зубами, и в тот самый момент, когда оно заглатывает его целиком, Кит вспоминает.
Он такой дурак, честно.
*
Что мило в заведениях для людей с не совсем устойчивой психикой, здесь может произойти любая чушь, и никто не узнает. Она произойдет на глазах у десятка человек, и все до единого будут убеждены, что ничего не было, ведь вы помните? Это все ваши детские комплексы, они играются с вами, помните? Это травма, она шалит в это время года. Мы уже говорили, вас напугал громкий звук.
Кто кричал?
Никто не поверит старому солдату, которому непонятный мальчишка в дурацком халате и тапочках с искрящимися золотом глазами отдал честь, стоя рядом со зверем. Никто не поверит, что громадное, темное, смертоносное существо позволило смеющемуся мальчишке взобраться себе на спину и мощные лапы поднесли их так высоко, что они поравнялись с уровнем балкона солдата, прежде чем исчезнуть с виду.
Он и сам себе не поверит.
Громкий крик потому и пугает, что не содержит в себе и капли боли. К таким здесь легко привыкнуть, но этот.
Это был крик эйфории. Полного блаженства. Высокий и пробирающий до костей.
Тем утром идет мелкий дождь. Сплошные тучи, серый воздух. Дым где-то вдалеке и тишина. Вода медленно смывает отпечатки тяжелых лап с мягкой земли.