Work Text:
Когда Цукишима заселился в этот дом в начале двадцатых годов, весь Канто отходил от шока землетрясения. Токио и Йокогама лежали в руинах, дом, в который из родного Сендая уехал Цукишима, еще отстраивали, но его Цукишима выбрал не потому, что имел достаточно денег или государственную страховку, а потому что это был единственный дом с уцелевшим подвалом. Тогда еще Цукишима не знал и предположить не мог, что спустя почти полвека индустриализация доберется и до его района.
Но в начале двадцатых, когда в Цукишиме еще сохранялись хоть какие-то чувства к происходящему вокруг, и любое событие находило в нем отклик, его тянуло в Канто. Место, где страданий вокруг было так много, что он решил похоронить себя в этом городе на ближайший десяток лет. Десяток лет превратился в два, а там и переполз в пять, а Цукишима все не хотел уезжать, будто что-то держало его в этом минка*.
Все началось в январе 1925 года, когда Цукишима наконец обжился в новом доме и ему приснился первый сон с Ним.
Черное облако нависло над его футоном, и Цукишима вглядывался в темноту потолка, отделяя контур тени от всего остального. Он лежал на спине, чувствуя лопатками прохладу татами, даже сквозь утепленный футон, и смотрел перед собой. А когда протянул руку, чернота развеялась и, будто неся в себе частички маковой пыли, опустила на Цукишиму сон.
Утром он долго не мог проснуться, бродя в круговороте пробуждений. Цукишима просыпался, садился и тер глаза, и лишь когда вставал, понимал, что все еще спит. И так раз за разом, пока страх неизвестного не перерос в раздражение. И стоило Цукишиме разозлиться, как он, наконец, смог проснуться. По-настоящему.
― Еще раз так сделаешь, вызову экзорциста, ― произнес он вслух.
Цукишима не знал, почему это сказал. Он не чувствовал и не видел никого поблизости, он был в доме один. Цукишима не верил в призраков, духов или полтергейстов, но почему-то ему было важно это сказать.
И тогда на следующую ночь он спал спокойно, и никакая тень здесь больше не появлялась.
«А зря», ― подумал Цукишима. Он был не против искать экзорциста, хотя существование такого рода аномалий вызывало сомнения, но лишь оттого, что он был молод и еще не успел проанализировать множество уже случившихся с ним вещей, которые тянулись вереницей незначительных, но важных для будущего событий.
Спустя десять лет Цукишима заболел.
Это было с ним впервые. Больше месяца он чувствовал, как слабеет. Он стал терять зрение, в груди давило, и на отдых теперь требовалось больше времени, а в какой-то день он нашел у себя пару седых волосков. Старость ― не то, что ему пророчили в детстве в ближайшие пару сотен лет, поэтому такое состояние со всеми признаками старения серьезно его напрягло, но в мире не было такого доктора, к которому он мог бы спокойно обратиться, и потому Цукишима не сделал с этим ровным счетом ничего.
В одно утро он не смог проснуться, и продолжал видеть один и тот же сон: он лежит в своей постели, а рядом сидит человек. Мужчина. Цукишима никак не мог рассмотреть его лицо, но откуда-то знал, что этот мужчина молодой и красивый. Он знал, что такое бывает во сне, когда все вокруг тебя больше походят на тени и образы, но ты точно знаешь, что этот образ ― твой брат, а тот — мать, от которой в памяти осталась лишь теплая улыбка.
Цукишима чувствовал на себе взгляд. Четкость ускользала от него, но этот взгляд, спокойный, внимательный, его зацепил, взгляд, в котором где-то в уголках глаз плескалась хитринка. Но когда Цукишима пытался рассмотреть лицо, его место занимала тень.
― Это моя вина, ― сказала тень. ― В тебе очень много энергии. Так много, что сейчас, кажется, ты можешь меня услышать.
― Кто ты такой? ― спросил Цукишима.
― Кто ты такой? ― в ответ спросила тень.
Она не повторяла и не дразнила, ей, кажется, действительно было интересно.
― Ты не человек, ― сказала тень, когда Цукишима не ответил. ― Извини за все это.
Тень развеялась, а вместе с ней и сон.
Цукишима, наконец, проснулся, и с тех пор с каждым днем ему становилось все лучше. Он хорошо помнил сон, будто все случилось наяву, но совершенно не помнил лица мужчины. Что «это» он тоже мог лишь догадываться: причиной его проблем точно было это… нечто. Но раз тень извинилась «за все это», значит было что-то еще, что он сотворил, просто по какой-то причине Цукишима этого пока не заметил.
В конце концов Цукишима полностью поправился, но зрение к нему не вернулось. Ему все же пришлось пойти к обычному врачу и оформить рецепт на очки.
Тогда Цукишиме стало интересно узнать побольше о тени и том, кто мог ею быть, и он начал изучать историю дома. Незаметно для самого себя он перестал сомневаться в существовании паранормального и принял этот факт как само собой разумеющееся.
Дом разрушался много раз, у него было множество владельцев, и информация о многих из них оказалась утеряна. Все, что смог найти, Цукишима складывал сначала в папки, потом в коробки, а через много лет эти коробки перекочевали в подвал и постепенно заросли пылью. В них хранились файлы, украденные из городских архивов, вырезки из газет и полицейских отчетов, там были и дневники Цукишимы, в которых он размышлял об энергетических вампирах, призраках и полтергейстах, о возможности путешествия в чужие сны, осознанных сновидениях. Проснувшийся в нем интерес в равной степени своей внезапности так же быстро стал и угасать.
На протяжении пары десятков лет от тени из его снов не было ничего слышно. Цукишима привык, что люди забывают о других довольно быстро, и это происходило буквально со всем. Во всех сферах жизни людей были вещи, которые их безумно радовали, и которые они очень скоро хоронили. Цукишима заинтересовался памятью человека и стал изучать и ее, вскоре позабыв о том, почему он вообще хотел это знать. Он собирался на лекцию и завтракал за чтением газеты с громким заголовком «День северных территорий», когда впервые за столько лет причина его интереса к памяти вновь дала о себе знать. Стоило ему потянуться за чашкой чая, как та сдвинулась с места, ускользая от его пальцев, будто проворная мышь от кота.
Не сразу заметив это, Цукишима вновь потянулся за чашкой, но когда та ускользнула во второй раз, он рванулся вперед и схватил ее прежде, чем она опять убежала.
Он тут же отложил газету и первым же делом зачем-то заглянул под стол, продолжая придерживать чашку. Под столом ожидаемо никого не оказалось, и Цукишима встал, взял чашку с наполовину выпитым чаем в руки и посмотрел по сторонам. Он был в комнате один, но интуиция, а теперь и опыт подсказывали, что не совсем.
Цукишима медленно поднес чай ко рту, сделал глоток, наблюдая за комнатой, медленно обводя ее взглядом и примечая малейшее изменение в любой из деталей, будь до покачивание занавески или искажение пространства, которому может стать причиной лишь одно существо из обитающих на планете.
― Ты здесь? ― спросил Цукишима.
Не дождавшись ответа, он взглянул на чашку и вернул ее на стол. Кажется, пора было покупать доску Уиджи. Глупо было надеяться на ответ, но Цукишима понимал, что если в доме и живет кто-то еще, то ответить без тела он точно не сможет.
― Если ты здесь, можешь ничего не говорить. Если не здесь ― тем более, ― едко заметил Цукишима.
Энтузиазма в общении с потусторонним миром, в отличие от его изучения, он не испытывал, и к развитию отношений с ним не стремился, а поначалу, когда еще ставил под сомнение его существование, и вовсе думал избавиться от обитателя дома, но потом решил, что это было бы как минимум невежливо, тем более после их ночного общения.
С другой стороны, этот призрак чуть его не убил, а значит, вежливость тут была второстепенной.
― Зачем тебе вообще мой чай, ты же бестелесный, ― пробормотал себе под нос Цукишима.
Ответа он не дождался, скоро должна была начаться лекция в университете, и тратить время на общение с призраками Цукишима себе позволить не мог.
День измотал его так, что вечером Цукишима приготовил себе ванну. О призраке он совершенно забыл, как о чем-то посредственном, и потому, отмокая в горячей воде, даже не сразу обратил внимание на кандзи на запотевшем зеркале. Он как-то упустил момент, когда они начали там появляться, и увидел уже сам результат.
― «Ты меня не боишься»? ― прочел он вслух. ― А должен?
Цукишима сел в воде, наблюдая за зеркалом. Пар наполнял небольшое помещение, очки Цукишимы лежали рядом на столике, и он щурился, чтобы различить надпись.
― Чтобы бояться, мне нужно понимать, что ты такое, а на данный момент в моем представлении ты бестелесное существо, которое способно общаться лишь таким убогим способом.
«Я могу двигать предметы».
― Рад за тебя, ― Цукишима лег обратно с тихим всплеском воды.
На зеркале стали появляться еще кандзи, но призрак писал размашисто, и предыдущие две фразы заняли у него много места. Что бы он там ни пытался написать, разобрать это Цукишима не мог.
Он больше не боялся за свое здоровье. Его энергия полностью восстановилась, и, кроме зрения, все функции организма пришли в норму. Так сказали доктора… Да и призрак был честным и слово держал.
Приятную тишину, плеск воды и аромат мыла в его медитации нарушил не то треск, не то звон. Цукишима открыл глаза и тут же посмотрел на зеркало, в котором и без очков была видна вмятина с небольшой сеточкой трещин.
― Серьезно? ― нахмурился он недовольно.
«Прошу прощения», ― проступило медленно на маленьком окошке над ванной.
Изначально Цукишиму тянуло сюда из-за энергии. Необъяснимая, непонятная ему, тогда совсем молодому, она плескалась где-то на границе ощущений. Так человеку без каких-то видимых причин нравился или не нравился дом, другой человек, как собаки и кошки чувствуют зло или добро в людях, так Цукишиму тянуло к этому дому. Он чувствовал источник на уровне подвала, где-то под землей, а со временем о нем забыл, обитая в ней, как в чем-то привычном.
Потом он понял, что энергия разумна, что она может питаться им точно так же, как он ей, все стало не только проще, но и интереснее. К тому моменту прошло почти семьдесят лет. Его дом отдали под снос, построили многоэтажку, в которой Цукишима купил себе место еще на стадии проекта.
Когда дом достроили, Цукишима заканчивал работу над дипломом по истории восточных языков.
Когда заканчивали ремонт, Цукишима начинал изучение физики высоких энергий.
Он принес свой первый компьютер в один из выходных дней, отстояв за ним очередь, долго подключал и разбирался с инструкцией, и, когда все наконец получилось, на черном экране заморгал зеленым курсор.
Цукишима отодвинул в сторону коробки и сел напротив, набрав на клавиатуре «Ты здесь?».
Он не знал, как призрак ощущает пространство. Если тот видел зеркала и окна, если мог двигать чашки, значит, была вероятность, что он обладает человеческим зрением. Был ли он человеком до этого или просто каким-то абстрактным сознанием?
Он сидел у клавиатуры долго, смотрел на экран до тех пор, пока не начало клонить в сон. Зеленый курсор продолжал моргать, убаюкивая Цукишиму своим бледным гипнотическим мерцанием, бликуя на стеклах очков, погружая его в дремоту.
А обратно к реальности Цукишиму вернул стук клавиш. Они нажимались быстро, иногда по несколько за раз, а на экране появлялись нескладываемые в слова сочетания.
Цукишима отодвинулся и встал, вчитываясь в этот матричный поток снова и снова, пытаясь что-либо разобрать, но даже будь это какой-то код, то слишком путаный и непонятный.
― Ты не понимаешь… ― догадался Цукишима. ― Ты старше века…
Он пошел в библиотеку, под которую оборудовал одну из комнат, куда перетащил все из подвала, нашел среди множества своих книг один огромный словарь и вернулся обратно в комнату. Ощущение, что призрак следует за ним, оказалось еще одной сенсацией, Цукишима даже на всякий случай обернулся, но, конечно, никого не увидел.
― Этот компьютер печатает только на английском, ― Цукишима раскрыл книгу на таблице с латинизацией хираганы. ― Надеюсь, твоего интеллекта хватит, чтобы выучить это, если ты хочешь со мной общаться.
Цукишима лукавил. Он сам хотел развивать это общение. И ему опять было интересно все. Наука развивалась, техника развивалась, мир не стоял на месте, и он, Цукишима, был живым тому свидетелем на протяжении почти всего двадцатого века.
Он еще не знал, что спустя двадцать с лишним лет, когда призрак освоит клавиатуру, а вслед за ней выпустят сразу клавиши с хираганой, эти тяжелые компьютеры исчезнут вместе с видеокассетами и дискетами. На смену им придут легкие ноутбуки, диски, плоские мониторы, флэшки и планшеты.
«Я скучал, Кей».
Первая фраза, что изучивший латинизацию призрак набрал на компьютере, висела на черном экране тогда нового кинескопического монитора.
Она же висела у Цукишимы в памяти, кажется, решив поселиться там навсегда.
«Меня зовут Тецуро Куроо».
Всего две фразы сказали Цукишиме о призраке так много.
Призрак… Нет, Куроо хорошо видел, мог читать надписи, газеты, документы и, конечно, то, что набирал на компьютере Цукишима. Он явно был человеком, и ему было не меньше сотни лет. Он оказался хорошо образован для своего времени, и его речь содержала множество архаизмов, в ходе изучения которых Цукишима, подобно археологу, отнес происхождение призрака к началу семнадцатого века, потому что сам Куроо о себе этого не помнил.
― Почему ты не общаешься со мной во сне? ― спросил как-то Цукишима.
«На это уходит слишком много энергии», ответил Куроо. «Я могу восполнять ее лишь за твой счет, но тогда ты болеешь».
Цукишима думал об этом долго. Во сне призраку было легко говорить, легко воплощаться, перетекать в своей энергии и мерцать, но мир, в котором жил Цукишима, был материальным, и все в нем состояло из атомов и частиц.
― Если с помощью энергии ты смог воплотиться во сне, сможешь ли воплотиться здесь? Наяву?
Это, конечно, был чисто научный интерес. Ничего более. Определенно.
«Хахаха».
Цукишима стал изучать об этом все, что мог найти. Университет, эксперименты, путешествия ― вся жизнь стала крутиться вокруг одной этой мысли, но, как ни странно, о каких-то научных прорывах Цукишима не думал вовсе.
Каждый раз, когда он возвращался домой, на мониторе, уже давно плоском, висящем не стене, висело «Я скучал, Кей», бывало «Добро пожаловать». Странным образом призрак не мог покинуть это место. Двигать предметы и общаться он уже давно научился, хотя посуду за Цукишимой не мыл и кровать не застилал, он отчего-то походил на домашнего питомца. Цукишима про себя часто сравнивал его с кошкой или собакой, пассивно ждущей дома весь день.
Цукишима изучал физику уже почти сорок лет. Несмотря на множество открытий, полеты людей в космос и развитие интернета, у него было еще слишком мало информации. Воплотить энергию в нечто материальное как было невозможным, так и оставалось. Тогда, в восьмидесятые, осознав, какой скачок совершила наука за десяток лет, Цукишиме казалось, что все будет гораздо быстрее. Он не думал, что застрянет в лабораториях на десятки лет.
Цукишима уже знал, что в каждом живом существе есть энергия. Она же остается после смерти, она же обитает где-то в воздухе, она не разумна, но он, Цукишима, был свидетелем иного и он не стал ударяться в шаманизм и сверхъестественное (хотя, конечно, пробовал под модным веянием, набравшем популярность в середине пятидесятых, но, к счастью, ненадолго).
― То, о чем ты пишешь в своих работах, похоже на бред сумасшедшего, ― Ойкава крутился в кресле, листая доклад Цукишимы.
Совсем молодой ученый, недавний выпускник, он выиграл место младшего исследователя в лаборатории и как-то быстро освоился, потеснив авторитет Цукишимы своим ярким характером. Это странным образом не помешало им подружиться и вместе заниматься вычислениями, но для Цукишимы он был лишь еще одним спутником, который рано или поздно о нем забудет. Все забывали, стирая Цукишиму из памяти, и он все гадал, почему так происходит. В детстве никто никогда не объяснял и не готовил его к этому, и в итоге Цукишима понял, что это лишь побочный эффект его долгого существования. Если вампиры и горцы в кино уезжали в другие места, то память всех, кто взаимодействовал с Цукишимой просто обновлялась.
Единственным, кто за сто лет не забыл Цукишиму, был Куроо Тецуро.
― А я не утверждал, что психически здоров, ― произнес Цукишима, запуская на компьютерах программы анализа результатов вчерашнего эксперимента.
― Ты здоров, я видел твою медкарту, прежде чем начать работать с тобой.
Цукишима вздохнул, размышляя об уязвимостях в системе защиты персональных данных.
― «Если живое существо может превратиться в энергию, значит, и энергия может воплотиться в живую ткань и разум», ― процитировал Ойкава, не отрывая глаз от доклада. Он подкатился на кресле к Цукишиме и спросил: ― Уточни, ты здесь об алхимии или искусственном интеллекте?
― О преобразовании энергии в материю, ― скучным голосом ответил тот, пусть вопрос и был риторическим.
― Для образования материи нужно слишком много энергии или машина времени, ― Ойкава убрал доклад в сторону, задумался ненадолго и добавил: ― Если есть некое вещество, что выходит из-за горизонта событий чёрной дыры, тебе нужно именно оно, какой-то нулевой элемент, которого пока нет, то, что находится в обратном направлении термодинамической стрелы времени.
Цукишима замер в середине набора алгоритма для запуска программ. Он размышлял над сказанным, казалось, целую вечность. И дело было не в том, что Ойкава звучал для него непонятно, наоборот, Цукишима допускал эту мысль уже давно, крутил ее, изучал в собственных никогда не публикуемых уравнениях. Но Ойкава был первым, кто озвучил ее так, будто вытащил из его головы.
― Другими словами, ― наконец произнес Цукишима, ― ты допускаешь такую возможность.
― Другими словами, ― усмехнулся Ойкава, ― мы, как Тесла, ― родились не в своем времени: слишком рано, чтобы технологии позволили нам свободно экспериментировать с нашими идеями.
«Слишком рано…»
Цукишима покачивал в длинных пальцах очки за дужку. Пора было сделать операцию, но он все медлил.
― Твой кофе остыл, ― проговорила система.
Цукишима открыл глаза и посмотрел на голографический монитор, на котором висели набранные Куроо слова.
Полвека назад вышел ставший впоследствии культовым американский фильм про ученого изобретателя-супергероя. Он окружил себя умными системами, летал в железном костюме и у него был точно такой же, неосязаемый ассистент ― искусственный интеллект. С тех пор люди воплотили фантастику в реальность, и с каждым шагом были все ближе и к другим технологиям.
Куроо не был искусственным интеллектом, он был живым существом, заточённым где-то в другой грани реальности, едва ли способным взаимодействовать с миром Цукишимы физически. И Цукишима хотел его вытащить.
― Спасибо, ― он потянулся за чашкой, та была еле теплой. ― Ты уже чувствуешь температуры?
― Немного, ― проговорила система.
Цукишима сделал глоток, едва ли согревая горло, и прикрыл глаза.
― Немного, ― повторил он.
Ему было интересно, каким был голос самого Куроо? Узнает ли он когда-нибудь?
Это был один из вечеров, когда Цукишима устал почти от всего. Изучение преобразования не стало его одержимостью, иначе он выгорел бы давным-давно.
― Начни копить мою энергию, ― сказал Цукишима.
Пусть ему понадобится сотня лет, а может и вся тысяча, но не было ничего, что бы помешало ему попробовать.
― Ты заболеешь, ― ответила система бездушно, но даже так Цукишима услышал упрек Куроо.
― Я не говорил съедать меня за раз. Я говорил: начать копить. Я восполняю энергию быстрее других людей, и, плюс, я бессмертный. У нас много времени. Твоя форма все равно позволяет…
Кажется, убеждать его долго не пришлось. Цукишима еще не договорил, а в его волосах уже прошелестел ветер, лицо и губы обожгло приятным холодом, и вместе с этим навалилась усталость. Цукишима медленно погрузился в сон там же, где и сидел, и крепко проспал до самого утра.
― Эти цифровые клавиатуры меня убивают, ― ныл Куроо через динамики.
В то время как весь мир переходил к новым технологиям, а массовый рынок был заполнен виртуальными и голографическими системами, аналоговые оставались в практике только у военных, космических экипажей и научных центров.
Цукишима чуть было не заменил все в своей квартире на цифру, когда обнаружил, что Куроо не может с ней взаимодействовать от слова совсем.
― Потерпишь, ― Цукишима был слишком сосредоточен на присланной ему копии отчета со станции «Гагарин».
― Давно не видел тебя таким сосредоточенным… ― ответил Куроо и затих, когда Цукишима не отозвался.
Они сделали это. Ойкава когда-то был прав, он родился слишком рано. Ему бы следовало родиться сейчас, начать свои эксперименты, получить еще одну нобелевскую и умереть счастливым. Заголовок на голографическом экране мерцал оранжевым, меняя картинки репортажей одну за другой. Мир еще не знал, что обнаруженное учеными на станции перевернет жизнь каждого, но Цукишима четко понимал, что, как минимум, его жизнь перевернулась в эту самую секунду.
«Открытие нового элемента, официальное название: нулевой».
У него было достаточно времени, чтобы изучить свою историю. У него было достаточно времени, чтобы изучить все на свете.
«Как ты себе это представляешь?», звучал голос в его голове, шелестел шепотом в ушах, поднимал волоски на теле, вызывая такие простые, такие естественные реакции тела.
― Не попробовав, не узнать, ― Цукишима прошел босыми ногами в центр комнаты и поставил на столик прозрачный куб с металлическими углами.
«Если ты умрешь?»
― То больше не услышу твой назойливый голос в своей голове.
Куроо мягко засмеялся, и мурашки вновь пронеслись волной по телу Цукишимы. С тех пор, как он начал слышать голос Куроо, прошло почти полгода, но он казался таким близким, будто Цукишима слышал его на протяжении последних двух веков, читал его в отголосках снов, среди миллиардов частиц, видел в пыли в лучах солнца, выбитым на кирпичах или в формах облаков.
От куба на столе исходила энергия живой природы, мироздания, и пусть ученые используют ее для освоения новых галактик, Цукишиме она нужна была для подпитки внутреннего огня, для создания жизни. Он опустился на колени и протянул ладонь к кубу.
― Получается, если ты питаешь меня своей энергией, то мое воплощение будет чем-то вроде твоих родов? ― спросил Куроо, и Цукишима услышал его улыбку. Он замер с занесенной над кубом рукой, затем тут же ее убрал.
― Я передумал, ― произнес он, едва сдерживая смех. ― Иди к черту.
Это было ужасно. Куроо был ужасен, сколько бы времени ни прошло, Цукишима так и не привык к его чудовищному чувству юмора. Отвратительному и прекрасному.
«Эй, я пошутил», начал было Куроо, но Цукишима уже не сдерживая улыбки, нажал на кнопку открытия контейнера.
― Попробуй только забыть меня, ― произнес он прежде, чем чистая первородная энергия вышла сплошным потоком и ударила Цукишиму в грудь, сжигая, казалось, каждую частичку в нем и каждую клеточку.
Тело жгло так долго и так упорно, но он совсем не чувствовал боли. А может, он давно перестал ее чувствовать, но весь мир, небо, звезды ― все пронеслось перед закрытыми глазами, пока он не заснул, как казалось, навсегда.
Щебет птиц звучал отовсюду, будто в райском саду, свет казался слишком ярким даже сквозь плотно закрытые веки, но медленно, очень медленно Цукишима открыл глаза, видя мир размытым пятном вокруг себя. Он когда-то все же сделал операцию, но теперь, видимо, снова потерял зрение.
Щебет птиц постепенно затих, вместе с ним притух и свет, полумрак предрассветного неба погрузил комнату в тяжелые синие тени, и Цукишима ощутил сначала пол под собой, потом воздух, и лишь затем ― прикосновение к щеке.
― Забыть тебя? ― произнес все тот же приятный баритон, но уже не в его голове, не в мыслях, будто закравшийся туда телепат. Он прозвучал приятным тембром рядом с самым ухом, обжигая живым дыханием кожу. ― Ни за что.
Конец.