Work Text:
Дом — понятие растяжимое. Проще всего называть домом то место, где чаще всего спишь, и не зарываться в глубокие смыслы. Проблема в том, что Вадиму зарываться в них нравится. Может и слишком даже для собственного спокойствия.
Большинство домом зовет то место, где копятся воспоминания. Сперва это жильё родителей, потом свое какое-то, где окопался как следует. Вадим вот не окопался нигде, только мечется от гнезда к гнезду кукушкой. Тут наследил, там поднасрал — романтика. А хочется порой по-другому.
С возрастом не получается уже считать своим дом родителей. Не выходит, когда там не живёшь уже лет двадцать, когда бываешь-то раз в пару лет, а то и реже. И, приезжая, не узнаешь давно ни двор, где носился, сдирая колени, ни обои на кухне, ни цветы на окне. Тебя не узнают тоже.
Все, перерос, перелинял, нужно искать другие якоря и завязки, к чему-то другому себя прицеплять. И не выходит тупо к помещению, потому что купить квартиру мало, надо в ней жить, надо считать её своей. Вадим своим считает лишь то, что в заплечном мешке и собственной черепушке.
Вот и лезет в голову настойчиво: что же такое, блять, дом? Переворачиваются странички в памяти, ищутся определения. Дом это, по сути, камерный аналог родины. В самом высоком ее понимании, не относящемся к границам и бумажкам с печатями.
Родина есть «нечто от духа и для духа». Это святыня, идеал, то, что манит как маяк, светит всегда где-то там, на краю сознания, не позволяя ухнуть в темноту или уйти на дно. Даже когда хочется глаза закрыть в последний раз и сдохнуть тихо, потому что возвращаться давно некуда.
И если так смотреть, то Вадима родина есть, и даже дом есть какой-никакой. Один нюанс, малюсенький — все это конструкты. Фантазия, фикция, фиксация. Три «ф», на которых держится его психика, потому что он стареет и охуевает от одиночества, иначе не объяснить.
Как так случилось-то, что домом стал другой человек? Известная, банальная, сопливая концепция. Правдивая для многих и простая. Только с Дагбаевыми не бывает просто. Ни с Баатаром, ни с его дочерью, вместе и по отдельности. До идеального контракта им как до Калининграда раком.
С ними сложно даже просто разговаривать. Приходится тянуться вверх, на самых пальцах выплясывать, учась зачем-то новым трюкам, хотя мог бы прожить на старых и горя не знать. Но — с другим заказчиком, в другом месте. Не дома, не здесь. Не с ней. Ну и зачем тогда? В чем вызов?
Сложно вести дела, сложно соответствовать задранной планке, сложно быть постоянным, сложно доказывать преданность клану — всерьез. Зная, что ставка выше, чем его пустая башка, что хуже смерти будет разочарование. Свое, потому что не вытянул побыть человеком, а не тварью. И ее.
Это больно, это мысль, рождающая одиночество, хотя компании ему никто не предлагал, и близости тем более. Просто улыбку, просто благодарность, просто капли доверия тут и там, которые, на самом деле, тоже ставки, и ничуть не меньше тех, что делает он сам. Но и это чудовищно много.
Она не идет против Баатара напрямую, она не бьёт исподтишка и не пытается подточить его власть ни над кланом, ни над своей уже дочерью. Она умеет откупаться и отступать, она неимоверно красиво проигрывает. И именно на это Вадим купился, не в силах выкинуть ее из головы.
Люди, они ведь ненавидят поражения. Он сам такой же: высмеет, вывернет все наизнанку, но где-то внутри кровоточит и копит злобу. Мало держать удар, надо принять его последствия, надо срастись и жить дальше. А это сложно, очень сложно, и это мало кто умеет. Но она... не ломается.
Он никогда, кажется, такого не видел. Чтобы любой удар, что в спину, что в упор, не просто отскакивал, а словно вовсе не встречал сопротивления. Баатар сжимал кулак, надеясь её раскрошить, а она утекала сквозь его пальцы ньютоновой жидкостью и с милой улыбкой собиралась обратно.
Удивительно мягкая, текучая, спокойная, как водная гладь. Только под воду всегда можно заглянуть, ища скрытые на глубине течения. А она ничего не прячет, она такая как есть, однородная и незыблемая, самый крепкий материал во вселенной. Маленькая, слабая и оттого несокрушимая.
Вадим не влюблен в нее, но он ей любуется. Она становится той самой родиной для духа, тем идеалом, что не выдворить из памяти, поскольку он непостижим, и от того так сладок и так невыносимо притягателен. Он хочет ее знать, хочет поглубже руки запустить и разделить на части.
Не может. Может только смотреть и пытаться стать ближе. И чувствовать, как внутри трепещет что-то азартно и польщенно каждый раз, как она роняет лишнее слово, чуть раскрываясь, становясь на толику понятнее. Каждый раз как благодарит тихо за мелкую услугу, словно удивлена чем-то.
Иногда ему кажется, что он не хочет знать, на самом деле, что там, под поверхностью. Она человек, у людей в потрохах всегда одно — дерьмо и кровь. Наверное, она просто хитрее и тоньше всех, кого он видел прежде. Наверное, за простотой ее желаний стоит особая игра. Скорее всего.
Но ему хочется верить, впервые за долгие годы. И ради этой веры в особое какое-то, нечеловеческое почти существо в теле маленькой притворно-кроткой неуклюжей женщины Вадим готов на многое. Готов меняться, готов приковывать себя к клану, с каждым приказом все крепче. Готов осесть.
Он уезжает, берет другие заказы, не видит ее по полгода, но каждый день помнит. Как она, не сломалась? Не изменилась? Лишь бы нет, лишь бы такая же. Увидеть бы, убедиться, ведь таких больше нет. Охранить, чтоб ничто не навредило, не спугнуло эту гармонию, что она в себе носит.
Ей не нужна охрана и не нужны наемники, она хочет — и получает — тихую маленькую жизнь, но не рвет связей с отцом. Не бежит, не воюет с ним, просто отделяется и существует так же покойно и безвредно, а Вадиму от этого неуютно, страшно почти, потому что это противоестественно.
Так не должно быть, где-то прячется подвох, с ее стороны или Баатара. Но он не может рассмотреть, и его тянет лишь сильней к этой бессмысленной чужой загадке, тайна которой либо разочарует его в людях окончательно, либо так и останется непостижимой. И он мучительно хочет второго.
Вадиму хочется верить в возможность покоя. В существование альтернативной Вселенной, где люди могут мять друг друга и комкать, не ломая, а потому не вызывая ненависти. Она, кажется, вообще не умеет ненавидеть, он никогда такого не видел. И, возможно, никогда такого не чувствовал.
Дом там, куда ты смотришь, по чему тоскуешь. Вадим тоскует по своей иллюзии, возводит мысленно Дагбаеву на пьедестал, сам над собою смеется, но сам же себе это позволяет и прощает. Пускай. К чему сопротивляться странной придури? Что лучшее, что большее он ещё испытает в жизни?
Что он увидит светлей, невероятнее ее? Таких больше не делают. Такая редкость через неделю разлуки уже кажется выдумкой, и его тянет обратно до боли в груди. Домой, к ней, до которой никогда не дотянуться и не дотронуться.
Пожалуй, для него дом — место, где невозможно оказаться.