Work Text:
У него было несколько вариантов, которые только пришли в голову: позвонить брату или позвонить в скорую. Итачи тихо застонал и прижался головой к влажному кафелю. Была слишком поздняя ночь, чтобы звонить брату, а болящая рука не казалась настолько важной, чтоб звонить в скорую. В конце концов он не умирал, даже не собирался умирать.
Но собственная рука выглядела странно. Предплечье заметно покраснело и начало распухать. А еще странно скрипело. И болело.
Итачи несколько мгновений рассматривал лежащую на бортике ванной руку, она казалась совершенно чужой, хотелось встать, чтобы она осталась лежать на краю ванной, а он пошел себе переодеваться и ложиться спать. Учиха пошевелился, рука тоже пошевелилась, а через секунду её пронзила острая боль. Итачи откинул голову еще раз и очень неприятно стукнулся затылком.
Саске бы слишком заволновался. Итачи окончательно отбросил эту идею в сторону. В скорую звонить тоже не хотелось, к тому же до ближайшего травмпункта было недалеко. Точно. Он оживленно дернулся и поморщился от боли.
Только осторожно.
Выбраться из ванной с одной рукой и побаливающей головой получилось только со второго раза, зато получилось. Даже одной рукой получилось вытереть наспех влажные волосы и натянуть свежую футболку. Хотелось вернуться в кровать, но здравый смысл и боль в руке заставили его выбраться из душной ванной в поисках штанов.
Те обнаружились на вешалке, Учиха даже не запутался, пока натягивал их. Влажные волосы намочили спину и плечи, футболка прилипла, но на улице все еще было тепло, чтобы не заставлять себя сушить их.
Может, в этот вечер он был слишком дурным. В других обстоятельствах он бы не поскользнулся так глупо в ванной.
Он засунул здоровую руку в рукав, накинул на второе плечо. Травмпункт должен был быть круглосуточным, Итачи оглядел последний раз пустую темную квартиру и двинулся по улице. Зимой бы ему пришлось в несколько раз хуже.
Намного хуже. Он мог придумать еще сотню неудачных раскладов, которые даже заканчивались летальным исходом. Оптимизма не добавляло.
Как-то в детстве он слишком сильно ударился коленом, синяк расползся выше, но он все утверждал, что ничего не болит, отец в шутку (наверное) сказал, что, если там окажется перелом, который Итачи будет скрывать слишком долго, кость загноится. Итачи только спустя годы узнал, что такое бывает при открытых переломах, но уверенно поклялся никогда не повторять такое брату. И запретить отцу повторять такое брату. Плохие воспоминания и страхи тревожили его до сих пор.
Отчасти и гнали вперед побыстрее.
Даже не передохнуть остывающим ночным воздухом и не убедиться, что полная луна сегодня действительно красивая. Похож на большой круглый Бри. Итачи думает, что поужинает, когда вернется домой, только после этого ляжет спать.
***
Кабуто хочет проломить себе голову о крепкий деревянный стол, но вместо этого оглядывается на часы и позволяет себе ткнуться лбом в сложенные аккуратной стопкой бумаги. Сложенные аккуратной горой, если говорить точнее.
Вообще-то он не собирался вторую ночь подряд проводить в травме. Совершенно не собирался, но не него смотрели ужасно грустные и просящие зеленые глаза, которым Кабуто никак не мог отказать. И затребовать ответную услугу в любой день, когда он только пожелает.
Теперь оставалось только мечтать о том, как он назло всем поменяет смену и устроит себе два выходных. В планах в первую очередь был сон, потому что голова начинила напоминать раскалывающийся шар, упаковка обезболивающего закончилась в обед, а усталость осталась.
Ему еще повезло.
Ему еще повезло, потому что вторая ночь выдалась спокойной. Алкоголики, видимо, закончились вчера, а добросовестные полицейские не любили работать по субботам, а особенно не любили возить жертв на освидетельствование. А может все жертвы уже погибли.
Кабуто поймал себя на мысли, что сам бы не отказался. Хотя бы от одной черепно-мозговой. И больничном.
Он поднял тяжёлую голову и подпер её кулаком. Стало вроде бы легче, секундная стрелка побежала быстрее.
Хлопнула дверь в приемник. Кабуто вздрогнул и захотел притвориться частью интерьера. Пришедший прошуршал одеждой за дверью, видимо, оглядываясь и ожидая чего-то. Помещение было там светлым, но менее приветливым. Он выжидает несколько мгновений, собирается подняться с места, чтобы пропустить новоявленного калеку в кабинет и осмотреть, но тяжело опускается обратно в кресло, когда его опережает деликатный стук.
А он неплох.
Итачи просовывает голову в кабинет и осматривается, останавливая взгляд на сидящем за столом враче. Тот выглядит утомленно, немного растрёпано, но в этом нет ничего особенного для ночной смены. Учиха думает, что тот все равно неплох. Даже хорош, если присмотреться.
— Садитесь, — голос у него мягкий, немного хриплый, как у человека, который долго до этого говорил без перерыва. Итачи непроизвольно чувствует укол вины, который сразу же забывается из-за неприятной вспышки боли. Его рука все еще пульсирует.
Он решает не затягивать, чтоб не задерживать их обоих. Хоть и вдруг чувствует, что не был бы против задержаться и поближе рассмотреть своего врача. Но тот не дает спокойно вдохнуть. И Учиха определен
но чувствует легкий стыд, пока рассказывает, что больше никогда не полезет так поздно в душ, будет экономить гель для душа и следить за своими действиями внимательней.
Кабуто (бейджик с именем удается рассмотреть наконец), кажется, даже искренне смеется, хоть быстро одергивает себя и выглядит виноватым.
— Алкоголь? — мягко уточняет он, когда обходит свой стол и осторожно берет больную руку Итачи. Пальцы у него мягкие и прохладные, касания боль не унимают, но становится немного терпимее.
— Только глупость, — признается Учиха, и они оба друг другу немного неловко улыбаются. Зато Кабуто, кажется, больше не винит себя за неуместный смешок. Итачи думает, что более чем понимает его. И заодно наконец может рассмотреть его ближе.
Из-под очков на его поврежденную конечность смотрит усталая бездна, волосы у него цвета пыли и тусклого серебра. Итачи думает, что мог бы коснуться и убедиться, что они мягкие, но боль возвращается, а Кабуто отходит.
И смотрит он мягче, чем несколько минут назад, когда Итачи только вошел. И в голосе доля сожаления:
— Я мог бы наложить гипс сразу, чтобы лишний раз не тревожить кость, но нужно сделать рентген, — перелом выглядит отвратительно, даже если кожа так и не порвалась. Итачи, слишком далек от медицины, но даже он вполне себе может представить, как кость съехала. Но он послушно кивает. Кабуто оглядывается на одну из дверей, а после поднимается с места:
— Я отведу.
Обычно он так не делает. Обычно он бы взял еще одного пациента, пока Итачи бы ходил, но, возможно, придется лишний раз будить незадачливых коллег, а еще очередь за его дверью все еще отсутствует.
Они медленно идут по длинному коридору с холодным светом, и Итачи непроизвольно замечает синяки под чужими глазами. Кабуто замечает, что Итачи выглядит слишком бледным, а еще тот факт, что тот все еще неловко улыбается уголками губ.
Они не говорят, оба чувствую себя слишком уставшими, но неловкость пропадает, стоит им поравняться и идти так, чтоб согреваться об тепло друг друга. Десяток сантиметров между плечами. Учиха все еще поддерживает больную руку.
Он оказывается собранным, спокойным и понимающим, ничего не говорит, пока Якуши расталкивает сонного рентгенолога. Суйгецу смотрит на них, устало моргая, несколько раз понятливо кивает и запускает аппарат, когда Учиха становится в нужное положение (он опять чувствует прохладные пальцы, когда Кабуто устраивает руку).
— Если аппарат не опасен, почему вы всегда прячетесь? — они смотрят на снимок с очевидно сдвинутой костью. Итачи наблюдает через плечо. Лампы в кабинете не так сильно режут глаза, смягчают острые черты, делают Кабуто будто бы немного приветливее.
— А я не говорил, что он не опасен, — по тону не понять, шутит он или говорит серьезно. Но если присмотреться к безднам в глазах, становится понятно, что шутит, Итачи коротко смеется, но не поднимает больше этот вопрос, будто бы действительно опасается узнать какую-нибудь страшную медицинскую тайну, которую нельзя знать простым смертным.
Кабуто выглядит, будто знает много. Кабуто выглядит, как профессионал. То есть он профессионал и есть. А Учиха слышал, что нельзя доверять молодым врачам. В этом случае доверять очень хочется.
— Мы наложим гипс, — говорит Кабуто, хотя он уже второй раз за день фиксирует руку Итачи в нужном положении, кость неприятно ноет, ему хочется побыстрее закончить, но чужие пальцы успокаивают и оберегают от лишних движений. Кабуто сосредоточенный, серьезный, не отрывающий взгляд от повреждения: — Можешь считать, что тебе повезло. Этот полимерный, он легче, удобнее и все в этом роде.
Когда они успели перейти на более неформальное общение? Итачи не улавливает, но чувствует свободу.
Они оба наблюдают, как будущая повязка нагревается в горячей воде. Кабуто промакивает полотенцем и осторожно надевает чудо-гипс на руку, фиксируя проклятое место чуть выше запястья. Итачи старается не морщиться, но все равно сглатывает. У него высокий болевой порог, но ему все еще хочется быть дурным.
— Я думал, за руки держатся на первом свидании, — вообще-то Кабуто только придерживает его пальцы, поправляет гипс возле большого пальца, чтоб тот не начал натирать. И улыбается. Ухмыляется. Честно говоря, он с этой ухмылкой, выглядит, как злодей из плохого ужастика.
Кабуто смеряет его строгим взглядом, но руку не отпускает. Не отпускает еще несколько мгновений, пока не соображает наконец. Не дергается, как от огня, осторожно опускает пальцы и устало улыбается уголками губ. Теперь он не походит на злодея фильмов ужасов.
Не соглашается с этим.
Но и не спорит.
Только бормочет, что Итачи нужно будет время привыкнуть. И еще нужно время, чтобы оформить документы, прописать рекомендации и вообще нужно еще немного подождать. Итачи думает, что он вовсе не против, можно понаблюдать, как Кабуто низко склоняет голову над документами. Волосы закрывают его лицо.
Волосы. Учиха отвлекается на собственные, уже высохшие, он проводит пальцами, расчёсывая, как получается. Кабуто поднимает на него взгляд, несколько секунд медленно моргает, а потом хлопает ящиком стола.
— Ты не из брезгливых?
— Повезло, что нет.
Итачи принимает из чужих рук расческу. Вообще-то идеально чистую, будто бы ей совсем не пользовались. Он благодарен, он не видит себя, но надеется, что хотя бы выглядит теперь немного более прилично.
— Не мотайся больше с мокрой головой, — предупреждает Кабуто, протягивая несколько аккуратных бумаг. Почерк у него неожиданно красивый, пусть и мелковат. Итачи вчитывается в буквы, пока слушает пояснение:
— Завтра зайди за больничным не ко мне, к своему терапевту. И, если вдруг случайно простудишься, я написал рекомендации. И обезболивающее, если рука будет сильно беспокоить, — Итачи согласно кивает, как болванчик в машине.
Вообще-то он пригрелся в кабинете.
И скрипящая по бумаге ручка здорово успокаивала, но Кабуто выглядел, будто сейчас уснет на рабочем столе, да и собственная кровать все еще выглядела крайне заманчиво, хоть он и предполагал, что теперь придется отдать одну из подушек собственной руке, чтобы было удобнее. И привыкнуть спать при новых обстоятельствах.
— Спасибо, — говорит он, когда наконец поднимается с места и замечает среди выданных бумаг аккуратно свернутый листок. Непроизвольно улыбается, чувствуя от Кабуто тоже подавленную улыбку.
— До встречи, — говорит он вполголоса, Итачи автоматически кивает, но все равно стремится сделать вид, что он слышит прощание от человека, которого больше никогда не увидит. Короткая игра, которая продлится, пока он не выйдет из кабинета.
Итачи прикрывает за собой дверь, покрепче сжимает пальцами бумагу, пока не выходит на улицу.
Только вздохнув ночной воздух, посмотрев время на телефоне (половина третьего утра), он разворачивает сложенный лист, чтобы убедиться в его содержании. Уже знакомым мелким почерком выведен номер телефона.