Work Text:
Сегодня тихий день.
Микан умеет вслушиваться в тишину – заниматься чем-то банальным и бессмысленным, не требующим ничего, кроме совсем поверхностного осознания, и ловить прячущиеся в пустоте звуки. Навык полезный: разобрать ли в звуке шагов на первом этаже то, в каком настроении их источник, понять ли слова разговора за стенкой, не предназначающиеся для её ушей, уловить ли по дыханию больного нужду в обезболивающем – много для чего нужен.
Её бессмысленное и банальное занятие сейчас – методично перепроверять сроки годности лекарств первой необходимости в шкафчике и расставлять их обратно ровными рядами, упорядоченно: это не то чтобы необходимо, учитывая, что делает она это каждое дежурство здесь в медкабинете, и в последний раз она дежурила всего пару дней назад, и тогда все сроки годности были далеки от истечения, но с другой стороны, а вдруг она тогда ошиблась – опять она по-дурацки тревожится по мелочам, но всё-таки вдруг. Так ей спокойнее: быть уверенной в своем окружении.
И потом, в любом случае, больше ей совершенно нечего делать.
Микан слышит: как тихо зудит электрический ток в проводах, как раздаётся звук столкновения бутылки или коробки с лекарством о полку шкафу, как с улицы, с залитого солнцем двора Академии, вид на кусочки которого из окна задёрнут плотно жалюзи, доносятся весёлые голоса (там, может быть, есть одноклассники Микан, обсуждающие друг с дружкой сплетни, которые она не слышала, фильмы, которые она не видела, звёзд, о которых она не знала, и не вспоминающие ни на момент о сидящей среди четырёх белых стен в одиночестве Микан, перебирающей в который раз дурацкие коробочки и бутылочки – такая мысль никак не выходит из её головы), как мерно тикают часы, отсчитывая секунды проходящего бесцельно дня, как по коридоры изредка проходят, тихо перешёптываясь, люди и идут мимо, и Микан, может быть, совсем чуть-чуть, немного тоскливо.
Нет, ей нравится быть в медицинском кабинете, правда: ей нравятся и спокойно-белые стены, и запах лекарств, и и упорядоченность вещей, и здесь она чувствует себя не просто в безопасности – на своём месте: там, где она контролирует происходящее, где она знает, что делает, там, где она нужна и полезна.
И может, ей совсем капельку, немного, в глубине души оттого и уныло и гадко: быть там, где она больше всего нужна и полезна – и не быть полезной и нужной никому; и это дурная, эгоистичная мысль, и это отлично, что никто не болен и никому не плохо, но она никак не может избавиться от этой мысли, и Микан кусает себя за губу.
Дверная ручка щёлкает – громко и резко, заставляя Микан вздрогнуть и почти уронить очередную склянку – и в тишину кабинета ввинчивается голос, высокий и жалобный:
– Мика-а-а-ан!
Микан таращится ошарашенно, вырванная из своих мыслей. Кокичи смотрит на неё в ответ, и его глаза наполнены крупными слезами, но смотрят на неё пристально и любопытно-цепко, и Микан вдруг и внезапно хочется хихикнуть.
Взгляд Кокичи соскальзывает на склянку, зажатую в её ладони. Он складывает брови домиком и выпячивают нижнюю губу по-детски:
– Я что, мешаю? – но голос его звучит почти нормально.
– Ой, – Микан отмирает, встрёпываясь на месте. Она поспешно ставит склянку на полку, совершенно не заботясь о том, насколько ровно, и заправляет упавшие на лицо пряди за уши – не столько от неудобства, сколько от незнания, что делать с руками. – П-привет, Ома-кун. То есть, нет. Т-то есть… – она морщится и взмахивает руками, словно пытаясь разогнать путаницу из собственных слов. – То-о есть, ты не мешаешь, нет. Вот.
Голос Кокичи немедленно соскальзывает обратно в стонущие интонации:
– Отлично, потому что мне плева-ать, – он закрывает за собой дверь совсем тихо и аккуратно и проскальзывает внутрь кабинета. Его походка Микан всегда немного завораживает: его шаги лёгкие и по-кошачьи тихие, но при этом в них есть размашистая уверенность, вседозволенность – в том, что здесь ему можно ходить и именно так; походка такая, Микан думает, очень вяжется с его талантом Абсолютного Лидера того секретного общество, про которое он иногда болтает – ей кажется, что он не лжёт насчет этого как раз из-за такого – поведенческих мелочей.
Кокичи плюхается на кушетку, сминая постеленную на неё клеёнку и закидывая ногу на ногу. Он вздыхает – тяжело и трагически, уже собираясь что-то сказать.
– Было бы неплохо, если бы ты сперва снял ботинки, – Микан не удерживается от этого замечания – оно срывается укоризненным вздохом с её губ само, проскальзывая мимо всех внутренних фильтров, и до неё доходит, что она сказала это вслух, не сразу – через повисшую в воздухе паузу.
Осознание приходит к ней ведром ледяной воды, вылитой за шиворот рубашки, и она поспешно прижимает к губам руку, словно это вернёт вылетевшую нечаянно фразу на место, а в голове у неё немедленно расползается рой жалящих, тревожных мыслей: слишком грубо? слишком нагло? перебор? она всё испортила? о-о, конечно же, она всё испортила, как же иначе! кто ты вообще такая, Микан, чтобы говорить в таком тоне, с тобой, что, так много людей общаются чаще, чем раз в день, здороваясь при встрече и проходя затем мимо, что ты считаешь, что у тебя есть право ими разбрасываться? неблагодарная идиотка, вот поэтому ты и-
Кокичи приоткрывает один глаз и окидывает её взглядом. Микан беспомощно открывает рот, как выкинутая на берег рыба:
– Я… – выходит жалко и чересчур высоко.
– Во-о-оу, – протягивает Кокичи, и в его полном показным недовольством голосе звучит явная насмешка. – Заставлять умирающего человека заботиться о такой мелочи, как какие-то ботинки? Я знал, что ты жестока и бесчеловечна, но настолько?
Он приподнимается, оперевшись на локоть, и ловким движением стягивает свои кеды – те падают на белый кафель, – обнажая ноги в двух разных носках – как по-ребячески, – а затем откидывается назад, скрестив руки на груди, и смотрит на Микан хитро из-под ресниц.
– Учти, я стану призраком и буду преследовать тебя с того света.
Микан не знает, смеяться ей или плакать. Она чувствует, как паника, сжавшая её горло в удушье, разжимает кулак – и улыбка, дурацкая и нелепая, сама собой появляется на ее лице.
– Я, м-м, не очень боюсь призраков.
Кокичи распахивает глаза широко, смотря на неё снизу вверх, и поджимает губы:
– Это грубое недооценивание моих призрачных навыков! — он жутко выпучивает глаза и переходит на шёпот – такой громкий, что говорить обычно было бы тише. – Ты знаешь, что я на самом деле Абсолютный Призрак? Это мой второй талант, меня ещё не хотели брать сюда из-за него, потому что не верили, что их может быть два, но он правда есть! Уникальный случай. Я обнаружил его, когда меня убил Зелёный Билли. Я шпионил за ним, а он заметил и ударил меня битой для пиньят – всё ещё мучаюсь от фантомных мигреней, можешь представить?
Микан не может удержаться от хихиканья.
– Н-ну, тогда твои призрачные, ам-м, навыки и правда хорошие, – она прикусывает щёку изнутри и качает головой. – Но всё ещё не боюсь призраков. Люди, ну… хуже.
Кокичи смотрит пристально, и Микан совсем не может прочитать по его лицу, что у него на уме – она чувствует подступающую нервозность.
Она трясёт головой и заправляет за ухо прядь.
– Прости.
Кокичи после паузы – долгой и тихой, размеченной тиканьем часов – хмыкает и говорит уже гораздо тише:
– Ну, в этом всё самое интересное в призраках, а? – он жмёт плечами – выглядит лёжа немного глупо – а затем, помолчав немного, ухмыляется: – И я соврал! Это не была бита для пиньяты, это был вантуз! – он дёргает бровями. – След остался ужасный! Столько слухов.
Микан ловит себя на том, что снова сбита с толку – а ещё опять хочет захихикать.
– О-о, вот как, – она, наверное, не звучит очень убедительно. – Я и думала, что для Абсолютного Призрака странно ощущать себя умирающим…
Кокичи фыркает:
– С чего ты взяла? Ты не экспертка по призракам.
Микан пожимает плечами:
– Ну, зато я экспертка по умирающим. Н-немного, – она добавляет поспешно, чувствуя зудящую в костях нелепость – мысль, что она звучит глупо, вспыхивает в мозгу крапивным ожогом. Она хватает со стола стетоскоп и вешает его на шею, путаясь в нём неуклюже – она сражается с ним несколько секунд, каждая из которых заставляет её гореть смущением в костях, и, наконец справившись, одёргивает его, заправляет волосы за уши и, развернувшись к Кокичи, делает решительный выдох:
– Ч… что случилось?
Кокичи немедленно приобретает измученное выражение лица.
– Ну, – он описывает рукой в воздухе полукруг слабым жестом, – всё.
– Ам-м, уточни, пожалуйста?
Кокичи растягивается на кушетке, свесив с неё руку и положив голову на плечо. Его волосы топорщатся в воздухе, словно колючки.
– М-м-м, – он тянет, и тон его становится совершенно страдальческим. – Я чувствую, что умира-а-аю… Моё тело, знаешь, как машина… очень старая и разваливается на ходу, а ещё горит… и в ней сидят клоуны.
Микан хлопает глазами.
– Почему клоуны?
Кокичи чешет щёку.
– Едут грабить банк, наверное. Просто, ну, грабить банки проще в клоунских костюмах, знаешь, – он поясняет невозмутимо. – Создаёт моральный диссонанс и всё такое. Выгодная стратегия. Я тебе как-нибудь покажу.
– …О-ограбление?
– Ну кому-то же надо будет доставать из меня пулю, пока я буду красиво отходить в мир иной на чужих руках, – Кокичи подмигивает ей. – Шутка! Я не попадаюсь под пули, я слишком крутой для этого.
Микан не находит, что на это сказать.
– В любом случае, – Кокичи вздыхает тяжело. – Мне о-о-очень плохо. Ты можешь меня спасти, Тсумики-ча-а-ан?
Слова действуют переключателем, заставляющим её выйти из ступора, и Микан встряхивает головой и прикусывает губу изнутри, сдерживая глупо-широкую улыбку.
– Конечно, – она тянется за термометром, надеясь, что упавшие на лицо пряди заслоняют порозовевшие щёки – она звучит нелепо и глупо, стучит в мозгу мысль, но ей почему-то без разницы.
– М-можешь сесть, пожалуйста? – она надеется, что её голос не выдаёт эмоций.
Кокичи беспрекословно устраивается в сидячем положении, закинув ногу на ногу, и выражением лица, с которым он смотрит на Микан, походит на больного щенка – жалобные глаза и послушность пай-мальчика, – и ей и смешно немного, и хочется потрепать его по топорщащимся в стороны волосам.
(Она знает – они немного колючие, по-ежиному, и это знание щекочется у неё в груди.)
С этой мысли её сбивает Кокичи:
– Он же не ртутный, да? – интересуется он, забавно сводя глаза к носу, чтобы посмотреть на термометр, который она приставляет ко лбу.
Термометр абсолютно точно не является ртутным, но Микан всё равно бросает на него взгляд, чтобы удостовериться.
– Нет? – она отвечает неуверенно. – Ртутные градусники н-не используют уже… давно.
– Я знаю, но тебе никогда не жаль? Смертоносное оружие прямо на твоём столе, под рукой – и никто даже не заподозрит! Как нож в яде королевской кобры – мне такой дарили однажды, но я потерял его где-то, ха-ха.
– Отравление ртутью не убивает моментально, а в градуснике её не так и много, чтобы быть смертельной, – говорит Микан рассеянно, смотря на цифры на термометре. – Это не очень эффективный способ...
Она прикасается ладонью ко лбу Кокичи, и в этой ситуации это совершенно лишнее, и кроме того, не является стандартной частью обследования, но; она жмурится, откидывая мысль после но – это лишь для того, чтобы быть уверенной, конечно же. На место той мысли приходит другая:
– И-и зачем мне вообще у-у-убивать кого-то?!
– Ну, знаешь, я всегда считал, что ты убийственная девушка, – Кокичи хихикает.
– Это не смешно, О-ома-кун! – голос Микан становится против её воли слишком высоким. Она достает с тумбы пачку с медицинскими шпателями. – Открой рот, пожалуйста.
– О-о-о, это что, цензура? – ухмыляется Кокичи, но послушно открывает рот.
– Ома-кун, – вздыхает Микан, сдерживаясь от желания стукнуть его другим концом шпателя по кончику носа.
– Кхчто? – продолжает Кокичи, как только шпатель покидает его рот – А меня ещё зовут диктатором.
Микан в ответ светит фонариком ему в глаз.
– Све-е-е-ет, – тянет Кокичи с трагическим лицом. – Агх-х-х-х. Как думаешь, мне пойдёт повязка на один глаз?
– Следи за моим пальцем, Ома-кун, – вздыхает Микан. Она хмурит брови. – Уход за пустой глазной полостью, м-м-м, не самый приятный, на самом деле. Тебе не понравилось бы.
– Ты разрушаешь мои мечты, – вздыхает Кокичи картинно и прикладывает руку к груди. – Ты же будешь слушать моё сердце, да? Ты услышишь то, как оно разбивается. А я уже умираю! Как ты можешь?
Микан наклоняет голову.
– М, Ома-кун?
– М?
– Сердце, м, с другой стороны.
Кокичи меняется в лице лишь на мимолётную секунду, прежде чем растянуть губы в самоуверенной улыбке, но Микан успевает это заметить и не может сдержать улыбку – отчего в глазах Кокичи появляется проблеск раздражения. Микан улыбается чуть шире.
(Это что-то вроде какого-то дурацкого соперничества, продолжающегося давно – и Микан бы сказала, что счёт пока на её стороне.)
– Ха-ха! Конечно, я знаю! Я проверял тебя, – Кокичи делает страшные глаза и многозначительно дёргает бровями, – вдруг это не ты, а твой злобный клон, засланный моими врагами?
– Смотри на мою руку, не на моё лицо, Ома-кун, – напоминает Микан. – Я не злобный клон.
– Все злобные клоны так говорят, – Кокичи строит серьёзное лицо, и этому не мешает даже то, что Микан запрокидывает его голову, чтоб посмотреть ему в ноздри. – Знаешь что? Я думаю, Кибо из моего класса – злобный клон.
Микан выключает фонарик и хмурит брови.
– А, он разве не, м-м-м, робот? – припоминает она. – Он вроде бы очень милый.
Кокичи почти подпрыгивает на месте.
– Так в этом и смысл! Его в любой момент могли заменить злобным клоном! Запрограммированным совершать свои злобноклонские дела!
Микан качает головой, доставая со стола молоточек.
– Н-нехорошо говорить такие вещи о своих одноклассниках, Ома-кун.
– Ой да ладно, – ворчит Кокичи. Он, подперев голову рукой, наблюдает за тем, как его левая коленка рефлекторно дёргается от удара. – Только не говори, что тебе нравятся все свои одноклассники.
– Мне они нравятся, – отвечает Микан коротко. – Они очень хорошие.
Она не смотрит на Кокичи (немного – избегает), но может очень чётко представить его лицо: слегка наклонённую влево голову, прищур глаз, чуть поджатые губы, скептически приподнятые брови.
– Да ну, – хмыкает Кокичи. – Не хочется хвастаться, конечно, но я понимаю кое-что во вранье, не находишь?
Микан примеривается для простукивания правой коленки.
– Они очень хорошие, – повторяет она.
– Ауч, – говорит Кокичи. – Знаешь, мне кажется, я видел фильм ужасов, где доктор-маньяк раздрабливает пациенту колено молотком.
Микан кусает губу.
– Прости.
Кокичи не говорит ничего в ответ, и на его лице появляется нечто, подозрительно похожее на неловкость.
Он ничего не говорит, лишь послушно повинуясь её просьбам и когда Микан простукивает – осторожно – его руки, и когда она измеряет ему давление и пульс, и тишина, топящая в себе звуки снаружи, давит Микан на уши.
Она опять всё испортила, не так ли проносится у неё в голове, и она кусает внутреннюю сторону щеки, но говорит самым спокойным голосом, которым может:
– Можешь, пожалуйста, закрыть глаза и-и дотронуться до носа пальцем?
Кокичи немедленно закрывает глаза и тянет руку. Он улыбается – не совсем уверенно – и хихикает:
– Это всегда так глупо, а?
Микан улыбается краешком рта.
– Это нужно для проверки координации движений на наличие атаксии.
Она может догадаться, что он закатывает глаза, даже несмотря на то, что они закрыты.
– И ты та-акая умная, это просто ужас, – бормочет он.
Микан прячет улыбку.
– Прости? – предлагает она неуверенно.
Кокичи распахивает глаза.
– За что? – интересуется он.
Микан пожимает плечами.
– Не знаю?
Кокичи фыркает, смешно сморщив нос.
– Ну и не надо.
И Микан не может удержаться от смешка. Она заправляет за ухо прядь волос и смотрит на часы – на тех почти время звонка с урока.
– Ладно, поднимай рубашку, – вздыхает она.
Кокичи смешно дёргает бровями:
– О, эта часть...
– Чш-ш, – Микан вставляет оливы в уши. Кокичи закатывает глаза.
Микан нравится эта часть, на самом деле, но не по причинам из глупых шуточек Кокичи; её завораживает звук биения чужого сердца в такой близи, словно она может дотронуться до него рукой – и.
(Она всегда выкидывает мысль, идущую после и – она странная, а такие мысли Микан совсем не нужны – она нормальная, должна быть нормальной.)
– Пс-с-с, Микан, – Кокичи шепчет громко и с широкой, предвкушающей улыбкой.
– Что? – Микан смотрит на него, как она надеется, строго.
– Ты слышишь моё сердце?
Микан замирает.
(Ей кажется иногда – он читает её мысли.)
– Да? – она отвечает неуверенно.
– Правда? Странно, – Кокичи тянется к ней ближе и смотрит на неё загадочно. – Я думал, его украли.
Микан хлопает глазами озадаченно.
– И... кто это сделал? – она спрашивает аккуратно. Ей не впервой подыгрывать – это что-то вроде их общей – она выбрасывает это слово из своей мысли, чтобы не испортить – привычки.
Кокичи не отвечает, только улыбаясь ещё загадочнее, торжествующее. В ушах Микан отдаётся стук сердца – как будто бы быстрее обычного.
Она смотрит на Кокичи недоумённо – но продолжает осмотр.
Когда она снимает стетоскоп, по коридорам Академии разносится звонок.
Микан вздыхает.
– М-м, что ж, – она медлит, аккуратно складывая стетоскоп на столе и не смотря на Кокичи; что-то в ней – эгоистичное и по-детски глупое, безрассудное – хочет растянуть этот момент во времени на маленькую бесконечность, – по результатам осмотра с тобой всё в порядке.
Кокичи преувеличенно таращит глаза:
– Что? Быть не может. Проверь ещё раз.
Микан качает головой, пряча улыбку.
– До следующего урока десять минут, – она рассеянно наматывает на палец прядь волос. – У тебя будут неприятности, если у тебя будет слишком много пропусков.
– Но я правда болен! – Кокичи хватается за сердце – на этот раз с правильной стороны. – Я умираю! Ты что, мне не веришь? – он делает грустные, совершенно щенячьи глаза. – Ты обещала спасти меня, Тсумики-ч-а-ан!
Микан настороженно замирает на месте. Он хочет от неё чего-то, она догадывается по сжатыми – сдерживающими улыбку – уголками губ и хитрому блеску в его глазах – но чего?
– И-и... как это сделать? – она спрашивает осторожно.
Глаза Кокичи зажигаются озорным блеском. Он подманивает её пальцем.
Микан – колеблясь – наклоняется.
И Кокичи тянется к ней – близко-близко. Его волосы щекочут Микан шею и щёку, а её ухо опаляет горячим дыханием. Она чувствует, как к её лицу приливает жар.
– Я слышал, – шепчет Кокичи пылко и с такой интонацией, дрожащей от важности, будто он раскрывает ей тайну мироустройства, – что такие болезни лечатся поцелуем.
Микан отдёргивается немного, таращась на него. Кокичи смотрит в ответ – широко распахнув глаза, выжидающе.
К её лицу – невозможно анатомически, но чувствуется именно так, – кажется, приливает вся кровь из её тела.
– Н-н-ну, – её язык становится точно деревянным, а стук её сердца, заглушает все мысли, – э-э-эксперимее-е-ентальные методы л-л-л-лечения, да?
Кокичи смотрит на неё с вытаращенными глазами – и его губы медленно изгибаются в улыбку.
Микан чувствует – на её лице появляется улыбка тоже.
Она наклоняется снова.
И целует его в щёку.