Work Text:
Так повелось, что когда тёплыми летними вечерами Хавьер играет на гитаре, весь лагерь обычно бросает свои занятия и собирается у костра. Вот и сейчас, стоило ему извлечь пару нот из тугих кетгутовых струн, как мисс Гримшо сразу же прекратила отчитывать Шона, Пирсон позабыл о своем рагу, и даже этот несчастный о’дрисколл Киран в кои-то веки отвлекся от лошадей.
Джон сидит слева от Хавьера и чуть в стороне от костра — так, чтобы его лицо оставалось в тени и было не видно остальным. На это есть причина, которую он не рискнет озвучивать никому в лагере, особенно Хавьеру.
Но тот, кажется, не замечает ничего необычного в поведении друга. Он одаривает Джона пронзительным взглядом, от которого екает где-то в груди, и запускает пальцы в струны. Мелодия начинается грустно и медленно, она сочится тоской по дому, разливается по округе серебристым звоном, смешивается с шелестом ночного леса. Со временем она становится громче, быстрее и пронзительнее. Каждый новый удар по струнам — как прицельный укол в самое сердце Джона. Он не понимает, что с ним происходит, но не хочет, чтобы это прекращалось. Извлекаемые Хавьером звуки напоминают то предсмертные крики раненой птицы, то журчание воды в горной реке. Пальцы пляшут по струнам подобно безумному танцору.
Мелодия льется, унося мысли Джона куда-то прочь, в далекую и жаркую мексиканскую пустыню, где нет ни банды, ни закона, ничего, кроме них с Хавьером. Возможно, в той пустыне они могли бы позволить себе то, на что не решаются здесь. На что не решается Джон, если быть точным — Хавьера трудно обвинить в нерешительности. Горячая кровь, отчаянные поступки и никаких сожалений — в этом весь Хавьер. Джон даже не уверен, что тот знает или хотя бы подозревает о его сумбурных чувствах. Быть может все, на что ему остается рассчитывать, — это дружеские улыбки и пронзительные взгляды.
Он украдкой бросает взгляд на Эбигейл и ощущает острый укол стыда, а гитара тут же отзывается высокой щемящей нотой, словно чувствуя его настроение. Но Эбигейл тоже увлечена мелодией, как и все остальные, и не замечает виноватого взгляда Джона. Пожалуй, она достойна лучшего мужчины, способного быть хорошим отцом для Джека и чем-то большим для нее самой. В другое время Джон, может, и хотел бы быть этим мужчиной. Сегодня он хочет совершенно другого.
Тонкие ловкие пальцы перебирают струны, заставляя гитару стонать и плакать, и Джон ничего не может с собой поделать. Сейчас больше всего на свете он хочет быть на месте этой гитары, чтобы смертоносные пальцы-кинжалы извлекали подобные звуки из него самого. Он, можно сказать, даже ревнует к проклятой деревяшке в руках Хавьера. Как смеет этот бездушный инструмент наслаждаться его вниманием, когда Джон здесь, совсем рядом, изнывает от желания? Нет, даже не желания — острой нужды!
Случайная фальшивая нота выводит Джона из транса и разрушает охватившую его иллюзию. Сбитый с толку, он оглядывается по сторонам. Плотная утренняя дымка почти отрезала полуостров Клеменса от остального мира, а над затянутой туманом водой в такт мелодии пляшут первые лучи солнца. Неужели они просидели так всю ночь?
Возле костра теперь не осталось никого, кроме них с Хавьером и посапывающего Дядюшки, которого не разбудит даже самый громкий оркестр. И казалось бы, вот он, твой шанс сказать то, что давно должно было быть сказано. Но вместо этого Джон сглатывает застрявшие в горле слова, которые так и не осмелился произнести.
Последние аккорды звучат одиноко и протяжно — должно быть, так завывает ветер где-то на холодных вершинах гор Гризли. Наконец Хавьер откладывает измученную гитару в сторону, напоследок пробежавшись пальцами по изогнутому боку из полированного дерева. Упавшая на лагерь тишина режет слух сильнее самого пронзительного крика.
Хавьер поднимается на ноги и уже направляется к своему спальному месту, но Джон его останавливает.
— Постой, — собственный голос звучит как треск поленьев в почти потухшем костре, — Ты... Я... Это было очень красиво! Научишь меня играть на гитаре? Когда-нибудь?
Это — совершенно не те слова, которые он хотел произнести, но это — хотя бы начало. Хавьер бросает на Джона удивленный взгляд. Словно тот является последним человеком в банде, который может захотеть научиться играть на гитаре.
— Ну разумеется, mi estimado amigo! Все что угодно для друга. Когда ты хочешь начать уроки?
— Давай... давай не будем слишком торопить события, ладно? Я к тебе подойду, когда буду готов.
В ответ Хавьер лишь задумчиво хмыкает и почти по-кошачьи ухмыляется, после чего наконец уходит к себе. А в груди у Джона сама собой начинает петь и плакать гитара.