Work Text:
Если нет вечности, то ничего нет.
Мгновение полноценно,
лишь если оно приобщено к вечности...
— Вот что, Чансу, — говорит ему Линь Чэнь и отводит взгляд. У Чансу холодеют руки. То есть, они всегда были холодные, но теперь просто ледяные. Он, наверное, мог бы из любого сделать ледяную статую одним прикосновением.
— Сколько? — выдыхает он в конце концов и смотрит, как дыхание оседает серой изморозью. — Сколько мне осталось? Я успею завершить задуманное? Цзинъянь… он ведь не справится без меня…
— Прекрасно справится, — ворчит Линь Чэнь и в глаза по-прежнему не смотрит.
— Сколько? — повторяет Чансу и вздрагивает, услышав непривычное:
— Все время мира.
Звучит так странно. И совсем не похоже на обычные слова Линь Чэня. Тот смотрит на него, строго и серьезно, и в глазах блестят слезы.
— Что это значит? — сердце вдруг начинает стучать с перебоями, и Чансу хватает воздух пересохшим ртом.
В ушах что-то грохочет и стучит, так громко, что он почти не слышит Линь Чэня, но главное все-таки разбирает:
— Ты стал бессмертным.
Мэй Чансу очень жалеет, что не оглох.
Стены комнаты вдруг сдвигаются вокруг него, давят могильной плитой и рассыпаются рябью солнечных пятен на воде. И он погружается в эту рябь и больше уже ничего не видит и не слышит.
Первое, что он спрашивает, когда приходит в себя:
— Мое тело окрепнет? Или все отпущенное мне время я буду хилым и болезненным?
— Примерно через год, — отвечает Линь Чэнь и подсовывает ему очередной отвар в чашке. — Ци успокоится, твое тело полностью примет предназначенную участь. Да, думаю, что года хватит.
— А потом?
— Станешь улучшенной копией молодого командующего Линь Шу.
Мэй Чансу передергивает.
— Нет уж, — сипит он, — тот человек давно умер. И оживать ему не стоит.
— Сяо Цзинъянь с тобой не согласился бы, — привычно поддевает его Линь Чэнь. — Он за бессмертие сяо Шу и свою жизнь отдал бы.
— Вот поэтому он ничего и не узнает, — Чансу закашливается, выплевывает сгусток крови на платок, но теперь эта картина не пугает. — Нам надо придумать, как я исчезну, — говорит он.
Линь Чэнь вздыхает и закатывает глаза, крепко стискивая пальцы в расшитых шелковых рукавах.
***
Все получается, как задумано. Трава бинсюй, “смерть” на поле брани, Цзинъянь — император.
Мэй Чансу присматривает издалека, иногда мечется, получая новости из Цзиньлина, но в целом все идет, как он хотел. Ну почти так… Все-таки Цзинъянь — истинный сын своего отца, и если ошибается, то с размахом.
— А ведь этого можно было избежать, — говорит ему постаревший Линь Чэнь, когда голубь приносит весть о казни одного из принцев. — Если бы ты был рядом…
Мэй Чансу молчит. Он и сам так думает, но сделанного уже не воротишь, и поэтому он молча пожимает плечами.
Нет, на самом деле у него насыщенная, интересная жизнь (уже третья или четвертая, он запутался). Он не постоянно живет на Ланъя. У него есть дом в Гуанчжоу, есть поместье на побережье, есть еще один дом в Западной Вэй.
Он отпустил бороду, расправил плечи, и когда выезжает за пределы Архива, протирает лицо соком кожуры грецкого ореха. Просто на всякий случай.
Он счастлив.
Да!
Счастлив!
И повторяет это Линь Чэню каждый раз, когда они видятся.
— Ты хочешь убедить в этом меня или себя? — улыбается тот, и Мэй Чансу вдруг видит множество серебряных нитей в его густых волосах. Горло перехватывает колючей веревкой, и он просто молчит, не отвечая.
***
Когда умирает Великая вдовствующая императрица, бывшая когда-то лекаркой в цзянху, Мэй Чансу как раз оказывается в Цзиньлине. Он стоит в толпе на улице, по которой должен последовать кортеж. Не в первом ряду, конечно, но так, чтобы хоть краем глаза увидеть погребальную повозку и Цзинъяня.
Тот постарел, но спина его по-прежнему пряма, а руки крепко держат вожжи.
Мэй Чансу смотрит на него и чувствует, как отчаянная тоска затапливает все его существо. Он прижимает кулак к губам, гася громкий стон.
Столько лет прошло, почему и зачем он бросил Цзинъяня… Он не может вспомнить, и от этого до боли щемит сердце.
Он протискивается вперед и смотрит, смотрит, смотрит — точно хочет насмотреться вперед на все свое долгое бессмертие.
Император, до этого безучастно глядевший по сторонам, вдруг ловит его взгляд, и Чансу тотчас опускает глаза и начинает выбираться из толпы, накидывая на плечи капюшон темного плаща.
“Глупая была затея”, — думает он, и голос Линь Чэня в его голове дополняет с ехидным смешком: “И опасная!”
Его хватают прямо у городских ворот, когда до них оставалось буквально дюжина чжан.
Мэй Чансу не сопротивляется, просто не видит смысла. Если уж оказался глупцом, то надо смиренно принимать последствия своих ошибок. Он усмехается собственной осмотрительности, взращенной годами вдали от тех, кто был ему дорог.
Его приводят в маленький павильон, где-то в глубине императорского дворца. Когда-то, очень давно, Линь Шу и Цзинъянь бывали здесь. Кажется… Мэй Чансу не уверен. Столько лет прошло. Первая жизнь припорошена пеплом Мэйлин, и он не хочет ее вспоминать.
— Мы купались в этом пруду, — раздается голос сзади. Цзинъянь вошел неслышно и теперь стоит совсем рядом, только протяни руку.
И Мэй Чансу тянет… Терять ему нечего. А прикосновение к Сяо Цзинъяню… Это годами ему снилось.
Он гладит императора по щеке дрожащими пальцами и видит того мальчишку, с которым когда-то шел рука об руку и думал, что так будет всегда.
— Почему ты ушел? — спрашивает его Цзинъянь много позже. Они сидят за низким столом, где-то над ними по крыше стучит дождь, и кажется, что они одни в этом мире. Опасное заблуждение, это дворец. Тут никто и никогда не бывает один. Тем более император. За ним следят десятки глаз.
Чансу берет его за руку — просто потому что может — отслеживает пальцами выпуклые вены на тыльной стороне ладони, целует костяшку с едва заметной ниточкой шрама.
— Я стал чудовищем, — негромко говорит он. — Недобродетельным, лживым и безнравственным.
Цзинъянь смеется.
— Во дворце другие и не выживают. Думаешь, я иной?
— Конечно, — с убеждением произносит Мэй Чансу и снова целует руку Цзинъяня, собирая с нее губами небольшие пигментные пятнышки. — Ты — лучший.
Цзинъянь хохочет.
— А ты пристрастен…
Он трогает пальцами губы Чансу, и в этом жесте столько тоски, столько несбывшихся желаний.
— Почему? — повторяет он, и на этот раз Мэй Чансу отвечает правдиво:
— Я стал бессмертным.
Цзинъянь верит ему сразу.
И принимает сразу.
Но все равно хочет, чтобы Чансу остался. Но понимает, что это невозможно.
И отпускает, взяв лишь обещание навестить его перед кончиной.
— Я почувствую, — говорит он, — когда стану слишком дряхлым. И пошлю за тобой. Только скажи куда.
Чансу рассказывает ему об усадьбе на побережье, и просит адресовать письма купцу Цзюнь Хэ.
Так они расстаются в очередной раз.
***
Он не успел. Был в Архиве, когда туда прискакал взмыленный гонец из усадьбы. В свитке дрожащей рукой написано только одно слово: “Пора”.
Седой и постаревший Линь Чэнь качает головой ему вслед. А Мэй Чансу слетает молнией по крутым каменным ступеням и, вспрыгнув на коня, мчится в Цзиньлин.
Он опаздывает меньше, чем на несколько цзы.
Наверное, когда он ворвался в городские ворота, Цзинъянь еще дышал. А сейчас вокруг тела суетятся евнухи и придворные.
Многие из них смотрят на Чансу с любопытством: странный человек в дорожной, пропыленной одежде, которого привел в покои военный министр Ле.
Императрица, ставшая вдовой, взмахивает вышитым рукавом.
— Все вон.
Чансу остается на месте. Что они ему могут сделать? Он уже все потерял.
— Я дам вам немного времени, — говорит она. — Так хотел мой царственный супруг. И вот еще, держите…
Придворная дама, стоящая за ней, подает ему узкий футляр, крышка которого залита сургучом.
— Это я тоже обещала отдать.
Он почтительно кланяется женщине, которая (в отличие от него) прошла с Цзинъянем весь путь.
— Ничтожный благодарит ваше императорское величество.
— Мне не нужна ваша благодарность, — отвечает она, и шелковые одежды шелестят в такт ее уверенным шагам.
Она останавливается у порога, смотрит на склоненную голову Чансу, в которой нет ни одного седого волоса.
— Я надеюсь больше никогда не слышать ваше имя… купец Цзюнь Хэ из уезда Хуатин.
****
Мне всегда казалось, что ты рядом. Даже тогда, когда я точно знал — ты умер. Так было после Мэйлин, так было и после твоей второй смерти. Но боги каждый раз внимали моим мольбам и возвращали тебя. Пусть не мне. Но сама мысль о том, что ты где-то есть и дышишь, — придавала сил.
Я не хочу больше быть добродетельным и терпеливым. Только не там, где дело касается тебя.
Сяо Шу, я найду тебя в следующей жизни. Обещаю.
Узнаю, как бы ты ни выглядел.
Вспомню непременно.
Но чтобы мне было легче — оставь за собой ту самую усадьбу.
Я приду.
Я всегда буду с тобой.
Чансу не плакал очень много лет. Наверное, все слезы остались там, в далекой уже юности. Источник иссяк.
Для слез надо иметь что-то в душе, а душа Чансу как ободранный пергамент — все письмена исчезли, осталась только пустая основа.
Но сейчас он плачет навзрыд и гладит сложенные холодные руки, не смея поднять взгляд на мертвое лицо.
****
Он хоронит Линь Чэня через две дюжины лет, почти столетним старцем. До последних дней тот сохраняет живой и ясный ум.
Они ведут долгие беседы, греясь на солнышке, как два старых пердуна. Только вот один из них выглядит совсем юным по сравнению с другим.
— Уезжай отсюда, — говорит ему Линь Чэнь. — И не возвращайся. Нечего тебе тут делать. Найди себе дело. Да хоть воевать опять иди. Твой чугунный лоб только на это и годится.
Мэй Чансу вяло огрызается, жмурясь на осеннее нежаркое солнце, а Линь Чэнь все донимает и донимает его, и, наконец, задремывает, чтобы уже не проснуться.
Чансу послушно уезжает.
И принимается ждать.
Так проходит почти сто лет.
Наверное, боги решили испытать его терпение.
Где бы Чансу ни странствовал, он всегда возвращается в ту свою усадьбу.
Великая Лян исчезает под ударами царства Юэ, которое в свою очередь было завоевано царством Чу.
Мэй Чансу все равно. Ничья судьба его не волнует, пока однажды утром, на рассвете, в ворота усадьбы не начинает кто-то ломиться.
— Сяо Шу, хватит спать! Просыпайся! — орет юный голос, не обращая внимания на слуг, твердящих, что дом принадлежит господину Хуан Се и никакого сяо Шу здесь нет.
Он выскакивает на улицу, растеряв всю степенность и важность, присущие богатому господину. Бежит через чисто выметенный двор прямо к воротам и видит…
В этой жизни у Цзинъяня улыбчивые глаза, изгиб губ точно лук из Сучжоу и сильные руки. Он обнимает ими Чансу и счастливо шепчет прямо в ухо:
— Я так скучал по тебе, сяо Шу.
— Когда ты вспомнил? — тихонько спрашивает его Чансу, не в силах разомкнуть объятия.
— Пять дней назад, — Цзинъянь сияет, как отполированное бронзовое зеркало, даже смотреть на него больно. — И сразу помчался сюда.
— Ты… не принц? — Мэй Чансу даже не пытается скрыть страх в голосе.
— Нет! — Цзинъянь хохочет звонко и радостно. — Всего лишь седьмой сын командующего армией Шан Яна. От нелюбимой наложницы.
И Чансу хохочет вместе с ним.
А потом Цзинъянь серьезнеет и говорит, не выпуская Чансу из своих рук:
— Ты от меня никуда не денешься, сяо Шу.
— Не денусь, — соглашается Мэй Чансу и прижимается губами к нахальным пунцовым губам.
В этот раз у них тридцать лет. Цзинъянь даже поседеть не успевает. Шальная стрела находит его. Мэй Чансу не уследил.
— В следующей жизни, — шепчет Цзинъянь, — найду…
И все заканчивается. Снова.
***
Это глупо, наверное, но Чансу каждый раз ставит поминальную табличку. На ней очередное имя Цзинъяня. Он словно доказывает сам себе, что Цзинъянь был в его жизни. Снова и снова.
Время летит, возникают и исчезают новые царства, строятся дороги и города, а он все живет от одного перерождения до другого.
Иногда он встречает тех, кто окружал его тогда, очень-очень давно — наложница Цзин, Сяо Цзинхуань, Му Нихуан, Мэн Чжи, Линь Чэнь. Но они никогда не помнят свою прежнюю жизнь и поэтому мелькают, как тени, почти не задевая его чувств.
Из них всех Чансу больше всего скучает по Линь Чэню, но никогда не предпринимает никаких попыток сблизиться. Не видит смысла.
Со временем он научился чувствовать, когда Сяо Цзинъянь опять перерождается. Мир словно бы становится ярче и плотнее. Воздух слаще. И сердце начинает биться чаще. Обычно он терпеливо ждет, когда Цзинъянь вспомнит и начнет его искать.
Однажды пришлось ждать почти пятьдесят лет.
Цзинъянь не приходит сам.
Его приносят.
В богато изукрашенном паланкине, израненного, в драгоценных доспехах, потускневших от крови.
— Главнокомандующий Сяо очнулся после битвы и велел доставить его сюда. Срочно. Не дав даже перевязать раны, — молодой офицер, так похожий на Ле Чжаньина, растерянно разглядывает почти заброшенное поместье.
— Я позабочусь о нем, — говорит Мэй Чансу, пряча подрагивающие от нетерпения пальцы в длинных рукавах.
— Ему нужен лекарь, — офицер смотрит с подозрением.
— Я сведущ во врачебном деле, — рассеянно бросает ему Чансу, падая на колени перед узкой кроватью, на которую положили Цзинъяня.
Он взрезает заскорузлые кожаные шнурки, стаскивает нагрудник, потом наручи, осторожно стягивает нательный халат и обмывает многочисленные раны. К счастью, среди них нет ни одной смертельной. Ему надо лишь обработать их, чтобы не пришла огненная лихорадка.
Этот Цзинъянь чуть ниже, но зато шире в плечах. У него усы и изысканно подстриженная бородка, а еще подведенные сурьмой глаза.
Он аккуратно трогает пальцем веко, еще больше размазывая черную краску.
— У главнокомандующего болели глаза от порохового дыма, — вдруг подает голос молодой офицер, — полковой лекарь сказал, что это поможет.
Мэй Чансу оглядывается. Ле Чжаньин (он будет называть его так) глядит на своего командира с преданностью и обожанием.
— Ничего не меняется, — бормочет под нос Чансу, и в ответ на прищуренный взгляд офицера Ле, уже громко говорит: — Да, я слышал об этом.
Он выгоняет (с трудом) Ле Чжаньина из комнаты и, оставшись с Цзинъянем наедине, наконец-то прижимается губами к его ладони.
— Я так долго ждал тебя, — шепчет он и вздрагивает, когда слышит в ответ тихое:
— Прости. Я спешил как мог.
Мэй Чансу всюду следует за главнокомандующим. Тот человек долга и никогда добровольно не оставит службу императору.
При всей их беспокойной военной жизни, они остаются вместе восемнадцать лет.
Но Чансу этого мало, и поэтому, когда в очередной раз он чувствует, что Цзинъянь родился, то сам идет на его поиски.
Лучше он будет рядом и присмотрит.
***
Сяо Цзинъянь на этот раз рождается в небогатой семье. Его отец — ткач. Создает изысканные полотна из шелка, что так охотно покупают аристократы. К этому он готовит и сына, но тот постоянно сбегает, не желая сидеть в душной мастерской, и сшибает прутиком головки у цветов.
Цзинъянь такой… Цзинъянь. Без армии ему жизнь не мила.
Мэй Чансу, вздыхая, поступает на службу к местному правителю и через пять лет становится генералом.
Не то чтобы ему нравилось воевать, но должен же он приглядывать за упрямым водяным буйволом.
Тот сбегает из дома, едва ему сравнялось двенадцать лет.
Копье слишком велико для него, а алебарда гэ слишком тяжела. Но он упорно тренируется, становясь лучшим солдатом.
Мэй Чансу не помогает ему, но всегда держит в поле зрения, надеясь на лучшее.
Сяо Цзинъянь приходит к нему в пятнадцать — загорелый, с широкими плечами, недавно ставший десятником.
— Я тебя помню, — говорит он непочтительно, ужом пробравшись ночью в палатку генерала. — Сяо Шу, ты ничуть не изменился.
И гладит губы наглыми пальцами. Юный и нетерпеливый.
Чансу все готов ему отдать (и себя, в том числе), все готов бросить к его ногам, но Цзинъянь ничего не просит.
— Я приду за тобой, когда стану императором, — говорит он и исчезает в темноте.
А Чансу смеется и никак не может остановиться, пока не понимает, что уже плачет.
Он приходит к нему сам, через четыре года — потому что можно сойти с ума в ожидании. И они завоевывают империю вместе.
Цзинъянь правит сорок три года, и они пролетают как один день. Мэй Чансу хочет умереть, но продолжает жить, добавляя еще одну поминальную табличку в небольшое святилище в почти заброшенной усадьбе.
Он возвращается туда с твердым намерением больше никогда не видеться с Цзинъянем. Потому что это слишком больно — каждый раз выдирать его из сердца и все время бояться — вдруг он так и не придет, вдруг не вспомнит.
***
Наверное, боги подслушали его мысли. Потому что однажды так и происходит.
Цзинъянь в этом мире, Чансу знает это, Чансу чувствует! Но дни идут за днями, и ничего не происходит. И тогда, несмотря на обещание, которое он дал сам себе, Чансу начинает его искать.
На этот раз Цзинъянь рождается в цзянху. Становится и воином, и торговцем. Водит караваны тяжелых речных галер с изысканными тканями, драгоценным жемчугом, специями и оружием.
И не помнит, совершенно не помнит сяо Шу.
Тот селится рядом, в надежде приблизить заветный день, но…
Сяо Цзинъянь женится, рожает детей, любит свою семью и совсем не собирается вспоминать какого-то там Мэй Чансу, одинокого купца из усадьбы на соседней улице.
Так проходит пятьдесят лет, и Цзинъянь покидает этот мир, окруженный детьми, внуками и правнуками — и в этой пестрой толпе совсем нет места для чужака.
Мэй Чансу хочет умереть, как никогда раньше.
Он ищет смерть.
Но та все не приходит.
***
Его снова оставляют в покое почти на двести лет. Дни рассыпаются, как летописи на бамбуковых дощечках, перемешиваются между собой, и Чансу прекращает следить за временем.
Но однажды утром он просыпается и видит яркий солнечный луч, ползущий по деревянному, выскобленному полу, слышит щебет птиц за окном и понимает, что передышка закончилась.
Проходит всего лишь два года, и в ворота усадьбы стучится усталая молодая женщина. За спиной у нее примотан ребенок.
— Господин, — говорит она, — я хорошая лекарка. Могу вылечить что угодно. Позвольте мне остановится у вас ненадолго.
Чансу смотрит в молодое лицо той, кого он некогда знал как наложницу Цзин, а потом переводит взгляд на серьезное лицо малыша, выглядывающего из-за ее плеча. Нет сомнений — это Сяо Цзинъянь.
Он оставляет их у себя, дает кров и уверенность в будущем дне.
И смотрит, как растет тот, кто в каждом своем перерождении предназначен ему Небом.
Сяо Цзинъянь помнит его, в этом нет сомнений, но ничего не говорит, и поэтому Чансу тоже молчит.
Однажды ночью к нему приходит… нет, не Цзинъянь... гибкое смуглое тело, мягкие волосы… Мэй Чансу спросонья не понимает, что происходит, а когда осознает себя, то уже поздно.
Нет сомнений, что Цзинъянь осведомлен о том, где проводит ночи его мать, но он по-прежнему молчит, а потом, в один непрекрасный день, просто отправляется странствовать по цзянху.
Он возвращается через несколько лет — повзрослевший, вытянувшийся. Цзинъянь — лекарь, и слава его гремит по всей Поднебесной.
Наложница Цзин давно покинула дом Чансу, вышла замуж за какого-то местного князя. Напоследок погладила Чансу по щеке и попросила ждать.
— Он вернется, — говорит она, — вот увидишь, сяо Шу.
И уходит.
Заставив его задохнуться от давно забытого имени.
Они снова вместе.
Пока смерть не разлучает их.
***
В одной из книг, что привезли круглоглазые в Поднебесную, Мэй Чансу находит легенду о вечном страннике сквозь время. Но тот человек получил бессмертие как кару за оскорбление бога, а кого оскорбил Чансу? Снежных жуков на Мэйлин?
Иногда он даже рад, что очередное появление Цзинъяня в этом мире — откладывается.
Невозможно все время жить вот так — теряя и снова находя свою любовь.
А мир вокруг меняется все быстрее, начинает нестись вскачь.
Одно остается неизменным — небольшая, уже множество раз перестроенная усадьба на берегу. Вокруг растет город, и Чансу приходится заново привыкать к людям.
В Шанхае шумно, грязно и опасно.
Город обстреливают с моря, потом захватывают варвары, и Чансу благодарит всех богов, что Цзинъяня пока нет в этом мире. Нет сомнений, что он ввязался бы в это противостояние с красными мундирами.
А так…
За себя Чансу не боится.
Усадьбу словно бы хранят небесные силы. Какие бы войны ни бушевали вокруг, никто не может войти в ворота, если хозяин этого не хочет.
Он в безопасности.
Но совершенно растерян.
И сам не понимает, как оказывается в одной из многочисленных курилен Шанхая.
Сладкий дым уносит его мысли далеко-далеко, и даже тоска отступает под натиском навеянных грез.
Чансу теряет счет дням. Денег у него достаточно, чтобы скупить все курильни на побережье. Умереть, как остальные несчастные, он не может. И даже выглядит вполне прилично. Может, только слегка измотан.
Таким его и находит Цзинъянь: бледным, с красными от бессонницы глазами, исхудавшего и с ввалившимися щеками.
Он уносит его из курильни.
Отпаивает молоком.
Обрезает свалявшиеся волосы.
Долго моет в ванне, проходясь мягкой губкой по выступающим позвонкам.
Гладит почти прозрачные пальцы и, наконец, целует.
— Не смей так делать, — говорит он и снова целует. — Не смей.
А Чансу все равно.
Он равнодушно смотрит, как сбегают по торчащим из ванны коленям струйки грязной мыльной воды, и молчит.
И только слезы Цзинъяня растапливают опиумную броню, что наросла вокруг его сердца.
— Не буду, — хрипло отвечает он, с трудом вспоминая, как это — говорить вообще.
***
Мэй Чансу не считает дни и года, он смирился.
Сколько дадут Небеса, столько он и возьмет.
Он просыпается рано, и в неверном свете разгорающегося дня смотрит на острый профиль Сяо Цзинъяня, опального седьмого принца, когда-то возведенного на трон Великой Лян его хитростью и интригами.
Давно сгинула та империя, не оставив даже следа, за ней рассыпались в прах и иные государства, и вот-вот падет Поднебесная.
Он чувствует запах грядущей крови и слышит звон оружия. Очередной надвигающийся шторм, стирающий границы, города и государства.
У них остается немного времени — лет двадцать, может быть, тридцать, и Чансу эгоистично надеется, что Цзинъянь уйдет до больших битв, а вернется тогда, когда они уже минуют.
Но увы… Они оказываются в Люйшуне, приехав туда по делам, как раз перед высадкой японского десанта.
Вечное “везение”, не иначе…
Комендант крепости исчез, бросив гарнизон на произвол судьбы, и Мэй Чансу понимает, что они отсюда никуда не уедут. Не с характером Сяо Цзинъяня.
Тот пытается организовать оборону, но почти все офицеры сбежали, солдаты в панике, и сделать ничего невозможно.
Спустя сутки Люйшунь капитулирует.
Их расстреливают вместе с другими пленными и мирными жителями. И Мэй Чансу видит, как в очередной раз умирает Цзинъянь. Жизнь кровавыми толчками выплескивается из его тела, глаза тускнеют, и Чансу захлебывается воем, желая сдохнуть прямо здесь и сейчас.
Но боги лишили его своей милости, и поэтому он выползает из под груды трупов, пытается найти в этой кровавой каше тело Цзинъяня, но не может.
Все кончено в очередной раз.
Вернувшись в усадьбу, Чансу сжигает все поминальные таблички.
***
Проходит сорок лет. Империя пала и, кажется, больше не возродится.
В мире зреет нарыв очередной войны, а Чансу чувствует, что Цзинъянь уже здесь.
Он ждет, не пытается искать, просто ждет.
Но вместо Цзинъяня его находит Линь Чэнь.
— Здравствуй, — говорит он, — старый друг. Все еще коптишь это небо? Я скучал.
И обнимает.
В этом времени Цзинъянь — член семьи, которой принадлежит половина Шанхая. Впрочем, вторая половина принадлежит Чансу, так что он не переживает.
Хуже другое.
Сяо Цзинъянь вспомнил прошлое, но его любовь в этой жизни отдана совсем другому человеку. С которым он связан не только чувствами, но и общим делом.
И Мэй Чансу отступает.
Потому что знает, что такое семья Мин.
Линь Чэнь, наложница Цзин, Сяо Цзинъянь…. А главное, общий любимец — младший брат, так похожий на давно исчезнувшего Линь Шу, по прозвищу Огонек (боги иногда причудливо и жестоко шутят). Именно на него с любовью и надеждой смотрит Цзинъянь.
Ему нет места рядом с этими людьми.
Он прячется ото всех.
И чувствует, как выцветают краски вокруг, а потом еще и еще… Последним уходит Мин Тай — самый взбалмошный и самый везучий.
И Мэй Чансу думает, что это тот самый конец, которого он ждал больше тысячи лет.
***
Спустя много лет он стоит на сорок восьмом этаже здания “Цзиньлин корпорейшн”, выстроенного на месте старой усадьбы, смотрит на яркие огни города за огромным панорамным окном.
И считает про себя:
“Девять… восемь… семь…”
Ему не удается закончить.
Дверь бесшумно распахивается:
— Сяо Шу!
Чансу вздыхает и поворачивается навстречу своей судьбе.