Work Text:
Фотографии и письма от отца Лейла хранила в пухлом блокноте — вкладывала их между страниц и уж конечно не прятала от Марка. «Это у папы на раскопках. Меня не с кем было оставить во время каникул», — вот с глянцевого полароидного снимка смотрит девочка-подросток. Россыпь веснушек и кое-как закрученные в хвост непослушные кудри. Руки неловко сцеплены перед собой, загорелые коленки. Походные ботинки кажутся слишком тяжелыми для таких по-оленьи тонких ног. Глядит чуть исподлобья. За спиной лагерь экспедиции — палатки, размеченные колышками участки раскопа. На другом фото — Лейла в компании взрослых. Белозубые улыбки, платки, спасающие от палящего солнца. Лейла держит в руках кисточку — доверили очищать от песка предметы.
Время — странная штука. Девочка давно повзрослела, утратила неловкую угловатость, но иногда Марк видел ее в отражении карих глаз — тот же взгляд, улыбка. Порой эта девочка внимательно смотрела на него, пока он закрывал Лейлу своим лунным плащом от пуль — единственное, что он мог для нее сделать.
Марк перевернул страницу, стараясь издавать как можно меньше шума — стрелки часов давно шагнули за полночь, и Лейла мирно сопела под одеялом. Не хотелось, чтобы она застукала его, словно мелкого вора, над собственным рюкзаком. От одной только мысли Марку сделалось тошно: тайком посреди ночи роется в вещах жены. Но когда начал раздирать закровившую рану, остановиться очень трудно.
Фотографиями Марк не ограничился — развернул сложенный вчетверо лист и принялся читать. «Привет, мой скарабейчик!» Дальше размашистым, не всегда ровным почерком о том, какой сложной, но интересной выдалась экспедиция. Парочка рисунков в качестве иллюстраций и перерисованные египетские иероглифы: «В этот раз задание будет посложнее, но думаю, ты справишься».
Марку не составило труда представить картину: Лейла, та самая, с фотографий, где она еще совсем олененок, забравшись на широкий подоконник старой парижской квартиры — высокие потолки и двери захлопываются с характерным скрипящим звуком, — пытается расшифровать надпись. Тут же — вазочка с зефиром, который она то и дело таскает и ест совершенно без счета. На удивление Марка: «Это же так сладко» — Лейла обычно смеялась: «Ничего ты не понимаешь! Вкусно как раз потому что сладко».
Марк осторожно сложил лист обратно. Достаточно прочесть письмо один раз, чтобы слова отпечатались в памяти вязью шрамов. Мой скарабейчик.
Отца Лейлы Марк видел лишь однажды: совсем недолго живым, а вскоре — и в своей памяти — на веки вечные мертвым. Песок впитывал кровь, и уже никому не было дела — чертовы археологи оказались не в то время не в том месте. По крайней мере, так считал напарник Марка. И потом, когда его жизнь разломилась, это воспоминание осталось надежно запрятанным в самом темном уголке сердца. Еще одна горькая вина.
Марк, завязывай с этим.
На стене появилась костлявая тень, и Марк тихо выдохнул.
Не ты нажал на курок. Хватит копаться в прошлом.
— У тебя всегда все так просто.
Марк не мог видеть, но был уверен, что Хонсу улыбался. Улыбался где-то там, в своем недосягаемом мире, таращился из пустых глазниц птичьего черепа и, быть может, хорошо, что на самом деле Марку тот его образ оставался недоступен.
Скорее практично: это не имеет смысла. Тебя терзают вещи, которые невозможно изменить.
Разбудить Лейлу не хотелось — Марк мысленно сосчитал до десяти.
Новый способ самоконтроля? Неплохо.
В голосе Хонсу — скрипучая насмешка. Тощая тень наползла на окно, остановилась, облитая холодным лунным светом. С самоконтролем у Марка большие проблемы — они оба это знали, и, говоря по правде, без Хонсу он бы давно уже пропал.
Хонсу прав и здесь: не он нажал на курок, но и он не смог остановить тех, кто нажимал на другие. Он был там, среди песка и крови — ничего нового, — но именно тогда ему по-настоящему захотелось умереть. Черт его дернул посмотреть записную книжку одного из погибших, небрежно выброшенную напарником — там не хранилось ценных сведений о раскопках и находках, зато там была фотография молоденькой девушки, сидящей на скамейке в парке, а на обороте трогательная подпись: от дочки. То, что с тех пор он убивал только ублюдков всевозможных мастей, срабатывало как своеобразное искупление. Но одна мысль все равно не давала покоя: он должен был еще тогда разыскать ее, рассказать обо всем, что случилось. Принести ей на суд всю свою вину и правду.
Прошло четыре года, прежде чем они встретились. У Марка было достаточно времени, чтобы выяснить, чем занимается Лейла Эль-Фули и понять, что не все ее занятия законны. Тем лучше.
Когда они познакомились, Лейла как раз купила краденую статуэтку из гробницы и пыталась перепродать ее музею. Конечно, он не сказал ей о том, что знает о ее работе — за столиком уличного кафе Лейла только что распрощалась с каким-то мрачным типом и теперь попивала кофе со льдом, — просто подошел, спросил разрешения и плюхнулся рядом, не дождавшись ответа.
«Мне кажется, ты продешевила с этой статуэткой», — от такой наглости брови Лейлы сошлись кверху забавным домиком, она подозрительно сощурилась на него: кто ты вообще такой? Тогда Марк наплел, что вышел на нее через скупщиков редких предметов. Пошутил что-то насчет знакомства в духе шпионских романов, на что Лейла заявила, что не читала ни одного, и по ее поджатым губам стало ясно, что шпионские романы она презирает как явление.
Лейла понравилась ему уже тогда, в первый день: очаровательные кудряшки, так и норовившие упасть на лоб; веснушки, усыпавшие загорелое лицо; ее смех и то, как открыто и прямо она смотрела на него. Что он мог сказать ей там, за столиком, среди суеты и шума? «Я знаю, кто убил твоего отца. Я был там. Я опоздал и не смог помочь»? И Марк спрятался за легкой болтовней, не смог найти сил, зато клятвенно пообещал себе, что расскажет обо всем в следующую их встречу. Но промолчал снова. Потом еще раз. И еще. А потом она стала для него самым близким человеком, и он окончательно понял, что не сможет рассказать ей ничего. Только не сейчас, когда они вместе и так счастливы. Ему с ней слишком хорошо, чтобы взять и все разрушить, и, может быть, в этом и был смысл — чтобы они нашли друг в друге поддержку. Ведь у Лейлы тоже никого ближе Марка не осталось.
Он сделал ей предложение в один из теплых вечеров на пустом пляже. Ресторан, в котором проходила сходка коллекционеров, оказался до жути дорогим, и Марку с Лейлой там быстро наскучило. Они вышли на берег, устроились на высохшем стволе неподалеку от кромки прибоя. Шелест волн в темноте казался таинственной древней песней. Ресторан светился за их спинами золотым, источающим джазовые мелодии кубом, и казалось, парил отдельно от фундамента.
На Лейле было красное платье и серебряные босоножки, которые она сняла, чтобы сразу же зарыться пальцами ног в остывший песок. Марк вытянулся, положил голову ей на колени. «Красиво», — проговорил он, глядя на мерцающие над ними звезды. Лейла, задумчиво перебиравшая его пряди на макушке, тоже посмотрела вверх. Марк залюбовался ее мягкими чертами, линией беззащитного горла. «Выходи за меня», — сказал таким тоном, словно предлагал ей прогуляться до дальних скал. Лейла перестала гладить его по голове: «Ты серьезно?» Марк быстро закивал: серьезней некуда. Она несильно потянула его за волосы: «А твои родные, папа, не будут против?» Марк заверил, что нет. Лейла пару секунд смотрела на него, как будто пытаясь рассмотреть в черноте его зрачков их будущее, и наконец согласилась: «Значит, поженимся в Каире».
Об ее отце Марк так и не рассказал, ни тогда, ни после.
Фотографии, аккуратно и в том же порядке, он убрал в блокнот. Хонсу все еще маячил рядом — боковым зрением Марк улавливал светлый силуэт.
— Что?
Ты так отчаянно стремишься ее уберечь, что когда-нибудь потеряешь.
Сухой, похожий на пережженный под солнцем песок вздох рассыпался по комнате. Марк мрачно уставился на Хонсу.
— У нас вечер пророчеств?
Не хочу давать тебе советы, мне лишь нужно, чтобы ты был в порядке, Марк.
Это значит: заткнись и делай, что велено. Хонсу просто любитель красивых слов.
А какой способ выберешь для этого — тебе решать.
— Так мы заговорили о выборе? — Марк усмехнулся. Что-то Хонсу сегодня разошелся.
Выбор есть всегда.
— И от кого я это слышу, а?
Марк не сразу заметил, как Хонсу растворился в оконной раме, оставив его наедине с вопросами, растревоженным сердцем и странной тишиной, от которой он уже успел отвыкнуть.
— Марк?
Он все-таки разбудил Лейлу. Она остановилась в дверях, сонно заморгала, пытаясь разглядеть, который час. Поправила сползший с плеча растянутый ворот пижамной кофты.
— Опять сидишь в темноте.
Марк отговорился ерундой в духе «захотелось попить водички». Лейла только вздохнула — конечно, не поверила. Подошла ближе, и Марк тут же обнял ее за талию, прижался щекой к теплому животу.
— Последнее время сон совсем не идет.
— Тебя что-то тревожит?
Лейла подцепила пальцами за подбородок: посмотри на меня. Интересно, она могла бы увидеть в самой глубине его зрачков тот страшный день? Его вину? Марк отвел глаза.
— Наверное, все дело в полнолунии. — Совсем некстати в голове зазвучало гулкое: «Выбор есть всегда». Марк удобнее сцепил руки — удержать Лейлу в объятиях: — Мне нужно поговорить с тобой об одном деле. Это важно, Лейла, я...
В комнате повисла тишина. Электронный циферблат будильника светился зеленым, за окном проезжали машины, а следом за ними по потолку плыли и тени. Марку померещилось, или среди теней снова мелькнул птичий острый клюв?
Лейла подалась вперед, прижала нежную ладонь к его щеке. Невыносимо. Время — секунда за секундой, — утекало песчинками. Марк смотрел в веснушчатое, самое прекрасное в мире лицо, охваченный невесть откуда взявшимся страхом: вдруг она исчезнет, как дымка, если он сделает хотя бы вдох. Голос Лейлы привел в чувства:
— О чем ты хочешь поговорить?
— Мужик, с которым ты работала в прошлом месяце, решил пополнить свою коллекцию древностей, и он искал тебя, но мне кажется, он нечист на руку. Давай съездим на встречу с ним вместе.
— Марк, — Лейла отстранилась, взъерошила его и без того вечно растрепанные кудри. В голосе прозвучал укор: — Третий час ночи, а ты говоришь мне про какого-то мужика?
— Просто подумал...
— Прекращай думать, когда нужно спать. Идем, — Лейла потянула Марка за руку: возражения не принимаются.
— Знаешь, я иногда волнуюсь за тебя.
— Можешь поволноваться утром.
Перед тем, как послушно последовать за ней, Марк перехватил запястье Лейлы и прижал к губам.
— Прости. — Поймав вопросительный взгляд, добавил: — Что разбудил.
У противоположной стены он подметил движение: Хонсу стоял в углу — ну прямо вешалка для пальто из выбеленных костей и льняных обрывков. Марк готов был поклясться, что он доволен: я в тебе не сомневался.
Иногда Марку хотелось сжать в ладонях птичий череп и давить, давить, пока не раскрошится в пыль, но выбор есть всегда, и он свой сделал.