Work Text:
***
Огромное ромашковое поле раскинулось во все стороны от края до края. В траве стрекотали кузнечики и надрывались цикады, ни на секунду не замолкая. Стояла тихая дрожащая жара, от которой в воздухе плавился солнечный свет.
Эстебан вздохнул и посмотрел на спящего рядом с ним мальчишку.
Русые волосы, бледные, но уже усыпанные веснушками щёки, тонкий капризный нос.
Если бы он открыл глаза, на Эстебана взглянуло бы синее бездонное небо.
Странно всё это, конечно, и дома ему не раз говорили, что не следовало подбирать на улице кукушонка.
Но Эстебану было всё равно. Когда ребёнок улыбался, он видел улыбку сгинувшего где-то в Надорских горах Окделла. Когда ребёнок сердился – в глазах проскальзывали отблески синих молний исчезнувшего во время очередной военной кампании Алвы.
Мальчишка был одновременно похож на них обоих и в то же время не походил ни на кого.
Эстебан нашёл его совсем маленьким – лет трёх, не больше, – там, где когда-то стоял надорский замок, а теперь лишь блестело прозрачное озеро с такой ледяной водой, какая бывает в местных краях только в середине зимы.
В тот год Эстебан поехал в опустевший, разорённый бедствиями Надор только с одной целью – самому убедиться, что замок рухнул, что ничего не осталось, что никто не мог выжить.
Абсолютно никто.
Хотя в глубине души надеялся, что каким-то образом могло случиться чудо и...
Вот как с ним самим, например, – он выжил после той дуэли, в которую вмешался Алва. Выжил, несмотря на чудовищную рану. Выжил – его почти мёртвого принесли домой Северин и Константин, никто ни на что даже не надеялся, а он был тогда ещё жив, хоть и без сознания, хоть и потерял много крови.
Лекарь, мгновенно вызванный отцом, смог его вернуть буквально из Заката, выходил, поставил на ноги. И родители сразу же отправили его подальше из Олларии, чтобы никто не узнал, что их сын – жив. Этот факт был важнее гордости, важнее жажды мести.
Его спрятали.
Раны, полученные тогда, временами давали о себе знать, но Эстебана это не волновало. Он надеялся...
Надеялся однажды вернуться и найти того, из-за кого всё случилось.
Нет, не для того, чтобы отомстить. Не для того, чтобы, торжествуя, взглянуть ему в глаза – серые, как грозовое небо.
Нет.
Он просто надеялся рассказать, почему так случилось. Надеялся объяснить, что у него не было выбора.
Когда отец услышал всю историю от начала и до конца – а понадобилось время, много времени, чтобы Эстебан решился раскрыть тайну государственного заговора, в который его насильно втянули, – он сам хотел казнить Штанцлера, но тот уже успел скрыться.
И так случилось, что объяснять стало некому.
Ричард Окделл, герцог Надора, погиб при невыясненных обстоятельствах, и тела его никто не видел. Но почему-то все были твёрдо уверены, что его нет в живых.
Эстебан не верил, а потому отправился в Надор сам вопреки родительской воле.
То, что он тогда увидел, потрясло его до глубины души: разрушенные дороги, уничтоженные стихией поселения, полная тишина мёртвой земли. Казалось, что камни восстали против людей – вырвались на свободу, раздирая почву, и погребли под собой всё живое.
К счастью, чем дальше уходил путь от замка, тем меньше было разрушений.
А потом и вовсе стали попадаться тут и там вполне жилые крошечные посёлки, поставленные на скорую руку недалеко от руин прежних жилищ.
Эстебан помнил, как со своим небольшим отрядом сопровождения остановился в одной такой деревушке. Местные на него недобро косились, почему-то считая, что именно он виноват в их беде, но нападать не нападали, хотя Эстебан этого вполне ожидал.
К замку он выбирался несколько раз, уже ни на что не надеясь.
Видел только сложенные на камнях вокруг озера скромные полевые цветы.
Много цветов.
А потом однажды услышал, как среди камней кто-то ходит – сыпались камешки из-под чьих-то ног, шуршала мелкая каменная сыпь...
Тогда он и увидел мальчишку, неуклюже вышедшего к озеру. Маленький, чумазый, весь в серой пыли – как не от мира сего.
Эстебану хватило одного взгляда, чтобы понять: ребёнок непростой. Одетый в рваную одежду багряных цветов и слишком дорогих для оборванца тканей. Худой, но даже не столько от голода, сколько по собственной кости. С огромными синими глазами.
Может быть, это сын сестры Ричарда Окделла? – в какой-то момент подумал Эстебан, но спохватился, вспомнив, что та так и не вышла замуж, не успела. Но даже если бы и вышла – не было ни у кого из Эпинэ таких глаз. Да и по срокам никак не сходилось.
Мальчишка не боялся, просто смотрел на Эстебана, широко распахнув свои невозможные глазищи.
Эстебан позвал его, но тот не ответил.
Молчал – и смотрел.
А потом сам пошёл к нему, неловко переставляя ножки в порванных пыльных башмачках.
И Эстебан понял тогда: не оставит, заберёт ребёнка с собой, и плевать, что скажут, плевать на косые взгляды, слухи, сплетни... Даже если родители будут против – плевать.
Уезжать пришлось ночью и очень поспешно.
Местные как будто решили, что у них хотят отнять что-то ценное. Как будто этот брошенный всеми малыш являлся для них чуть ли не богом.
Но если это так, почему же о нём никто не заботился? Почему он бродил по этим развалинам никому ненужный?
Эстебан не понимал.
Жители деревушки под вечер стали собираться в доме неподалёку от места, где остановился Эстебан со своим отрядом. Кто-то волок за собой вилы или лопату, кто-то вытащил жердь из забора...
Эстебан понял, что, если останется ждать утра – ночью их тут просто убьют.
Выяснить у местных судьбу ребёнка не получилось: никто даже не желал с ним разговаривать, а вот настроить их против себя очень даже вышло.
Закутав в плащ спящего, накормленного досыта найдёныша, Эстебан сказал своим людям срочно собираться, выезжать – едва стемнеет.
Себастьян Руже, возглавлявший отряд, с сомнением тогда спросил, стоит ли связываться со всем этим, нужны ли такие проблемы. Может, проще оставить мальчишку здесь – вдруг и правда отродье нечисти?
В тот момент Эстебан бросил на него неприязненный взгляд и заявил:
– Тогда и меня считайте отродьем закатных тварей. Не хотите служить – уходите, никого не держу.
Руже уязвлённо моргнул, но промолчал, подчинившись приказу выезжать.
Сбежать у них получилось, и обошлось без потерь, хотя погоня началась фактически сразу и даже с собаками. Оторваться удалось ближе к утру – только у троих крестьян нашлись лошади, но разве могли сравниться утомлённые за день работы деревенские кобылы с холёными линарцами?
Мальчишка перенёс долгий путь до Эр-Сабве с редким для своего возраста терпением и без капризов и всю дорогу молчал.
В первом же постоялом дворе Эстебан затребовал нагреть воды для помывки и отправил одного из своих людей раздобыть чистую детскую одежду.
Мыл своего найдёныша Эстебан сам, лично. Мыл и смотрел – нет ли ран, язв, насколько пострадало его здоровье от голода.
Но у мальчишки не было ни вшей, ни ран, ни даже синяков.
Его русые волосы оказались мягкими и шёлковыми на ощупь, легко расчёсывались и не путались. Кожа была тёплой и нежной – как у любого малыша его возраста. Внешне он был здоров, но за всё это время не проронил ни слова. Серьёзно смотрел на Эстебана, как будто внимательно изучая. Не отказывался от еды, но не просил игрушек. Слушал происходящее вокруг, и казалось, что всё понимает – и запоминает.
Он чётко знал, что Эстебан в этом отряде главный, что от него зависят его судьба и его жизнь.
Не боялся никого из отряда, но старательно игнорировал Руже, будто давал понять: я тебя запомнил.
Хвостом ходил за Эстебаном, прячась за него, когда приближались незнакомцы.
Не принимал ничего из рук служанок на постоялых дворах, когда те пытались угостить его сладким пирожком или яблоком.
И продолжал молчать.
Уже в родной Эр-Сабве, наконец-то добравшись до скромного поместья, в котором он теперь жил в крошечном городке недалеко от родового гнезда, Эстебан наконец-то смог выдохнуть. Он привёл мальчишку в дом, вручил его заботам мэтра Гизе с просьбой убедиться, что ребёнок здоров, отдал распоряжения слугам приготовить детскую и заняться гардеробом найдёныша... А потом написал матери с просьбой приехать.
Родители с подозрением и недоверием отнеслись к «трофею» сына, и если мать поначалу резко была против, боясь, что это действительно может быть отродье закатной твари... Отец поразмыслил над случившимся и пришёл к выводу, что так даже лучше. Он боялся представить, что случилось бы, найди мальчишку кто-нибудь из Людей Чести.
Как зовут ребёнка, кто его родители, узнать так и не удалось: он молчал. Послушно выполнял всё, что ему говорили: ел, пил, принимал витаминные тинктуры, одевался в ту одежду, которую приносили... И даже не хныкнул, когда забрали грязную порванную одежду багряных цветов, в которой его впервые увидел Эстебан.
Эти обноски Эстебан не выбросил сразу, забрал с собой, думая, что это даст какой-то ответ, но никакого ответа не было – ни шёлкового платка с инициалами, ни ещё каких-то подсказок. Только испорченные въевшейся грязью родовые цвета Окделлов, порванная дорогая ткань и истрепавшиеся кружева.
Даже если подумать, что это ребёнок кого-то из прислуги, – у прислуги нет денег на такие ткани. Да и у самих Окделлов вообще не было денег на такую ткань даже без кружев, к тому же Мирабелла давно всех одевала в серый траур, о каких вообще родовых цветах речь.
На ум приходила дикая мысль, что на багряном мог настоять только Ричард, разругавшись с матерью, а одеть в такую одежду мог только тот, у кого с деньгами никогда не было проблем, – например, его сеньор, то есть Рокэ Алва.
Мальчишку надо было как-то называть, надо было придумать какую-то историю его появления, надо было, в конце концов, сделать для него какие-то бумаги, позволяющие защитить от чужих посягательств.
И, поговорив с отцом, Эстебан придумал историю о рано ставшей вдовой юной северной красавице из обнищавшего рода, с братом которой он очень дружил. Мало ли таких красавиц в нищем Надоре? Мало ли братьев служит в королевской гвардии в Олларии? Мало ли солдат, сгинувших на войне? Мало ли семей, погибших в Надоре, когда горы сошли с ума?
Нет, он не назвал мальчишку сыном – всего лишь воспитанником. Он не желал своему найдёнышу судьбы бастарда. Пусть у него будут и мать, и отец, законно сочетавшиеся браком. Пусть все считают, что Эстебан забрал его к себе по просьбе погибшего во время беспорядков друга.
Документы Жоан-Эразм Колиньяр сотворил быстро – когда есть деньги и связи, возможно буквально всё.
Теперь у найдёныша было имя – Генри Лэндлок. Не было только титула, но это не имело значения.
Время шло – мальчишка рос. Он учился читать, писать и считать, учился быстро и делал в этом большие успехи, но по-прежнему не говорил. Мэтр Гизе предполагал, что это последствия сильного переживания – возможно, ребёнок видел гибель своих родных. Да и выжить трёхлетке одному в тех условиях безумно сложно.
Талиг по-прежнему трясло и лихорадило. Очередная попытка захвата территории со стороны Дриксен, постоянные военные действия на границе с Гаунау. Эстебану несколько раз приходилось собирать войска ополчения в своём городке и ехать отбивать границу. После бесконечных проблем Талига что до Излома, что после никому уже не было дела до того, убил ли его Ворон на самом деле в той дуэли или нет. Главное, что у него были люди и он мог ими командовать на поле боя.
Своего найдёныша он оставлял дома – со своей матерью под защитой Руже и маленького отряда охраны.
За прошедшие двенадцать лет Эстебан успел поседеть, заработать ещё несколько шрамов и парочку боевых наград.
Генри успел подрасти, обучиться фехтованию, танцам и прочим премудростям, которые полагается знать отпрыску знатного рода. Не остались без внимания и иностранные языки, которым молчание в полной мере не мешало. Но интересовался он больше медициной – когда в городок стали привозить раненых, мальчишка – уже подросток – стал пропадать во владениях мэтра Гизе, не боясь ни крови, ни запахов, ни тяжёлой работы.
Мать Эстебана сетовала, что негоже юному аристократу заниматься подобным, сам же Эстебан гордился своим воспитанником.
Генри было пятнадцать, и он всё ещё не говорил, больше обходясь жестами или записками.
Сейчас наконец-то наступило хоть какое-то подобие затишья. Уже несколько месяцев не было слышно ни о Кадане, ни о Гайифе…
В Эр-Сабве пришло лето.
Этим утром Генри уговорил Эстебана пойти в поля – хотелось провести вместе побольше времени, они давно не виделись, а мэтру Гизе требовалась ромашка.
Юный и такой тонкий Генри, слишком бледный для юга, носился в высокой траве, рассекая её ярко-зелёные волны, беззвучно падал на землю и улыбался – ярко, солнечно, как умел только он один… или тот, кто, возможно, был его отцом.
С годами он всё больше походил на Ричарда Окделла, в то же время всё сильнее от него отличаясь – улыбка была всё та же, но сложение оставалось хрупким, синева глаз становилась всё явственнее, от неё начинала пробирать дрожь. Даже характером он отличался и в то же время – нет, такой же упрямый, как Окделл, но одновременно более вдумчивый, пытался сначала понять и лишь потом делал выводы.
Мать Эстебана уже открыто считала его своим внуком и гордилась им. Отец Эстебана тоже радовался успехам сыновьего воспитанника, гордился им и уже думал о подборе невесты, но его подвело здоровье – не выдержало сердце, поэтому планам не суждено было сбыться.
Что же касается Эстебана, он давно сделал Генри Лэндлока своим законным наследником. Сам он так и не женился, даже не сошёлся ни с кем: слишком болело сердце от воспоминаний об одном-единственном человеке.
Вынырнув из зарослей травы и ромашек, Генри широко улыбнулся Эстебану и махнул рукой в сторону огромного платана, растущего на краю поля.
– Конечно, идём, – хмыкнул Эстебан и побрёл в сторону дерева, дающего прохладу и тень.
Близился полдень, жара стояла звенящая, надрывались кузнечики и цикады. Эстебан улёгся на траву, прислонившись спиной к белому стволу платана. Генри тут же плюхнулся рядом, рассыпая охапку ромашек, и закрыл глаза, счастливо улыбаясь.
Клонило в сон.
Облака легкими белыми перьями застыли в ярко-синем небе – настолько ярком, что становилось больно глазам.
Жара катилась над полем, полдень вступал в свои права.
Эстебан прикрыл глаза, а когда открыл…
Рядом с ним сидел Ричард – такой, каким был ещё в Лаик. Немного хмурый, уставший, но с печальной улыбкой на лице.
– Его зовут Кайлен, – Ричард легко коснулся волос спящего мальчишки, почти невесомо, неощутимо. – Я рад, что он выжил. Спасибо тебе, Эстебан.
Во рту сразу пересохло, в глазах заплясали тёмные круги от осознания: выходец. Ричард точно выходец. А значит, его всё-таки убили. Захотелось тут же закрыть Генри собой, но… от Ричарда не исходило угрозы.
– Я ненадолго, – пожал Ричард плечами почти беспечно. – Если хочешь что-то спросить, спрашивай, другого шанса не будет.
С трудом сглотнув, Эстебан спросил самое главное, то, что ему не давало покоя все эти годы:
– Чей он?
– Ты и сам знаешь, – улыбка Ричарда стала ещё печальнее. – Я не ждал его, но он случился. И это хорошо. Кэртиана не останется без Повелителя.
– И всё же… чей он?
– Ты знаешь, – снова повторил Ричард. – Он необычное дитя, и это ты тоже знаешь. Он часть меня, часть этого мира, его основа, его центр. Со временем он всему научится, почувствует свою силу, сможет ей управлять. В отличие от меня, – тут его улыбка стала горькой, и Эстебан вздрогнул.
– Он не говорит, я не смог ему помочь…
– Он не должен говорить, – резко произнёс Ричард, закрыл глаза и обречённо вздохнул. – Он как будто между двумя мирами сразу, но только ты его держишь здесь. Я прошу тебя, Эстебан, не отпускай его, держи. Это нужно всем нам, но ему самому – в первую очередь. Повелитель не может любить свой мир, если этот мир не любит его. А значит, не сможет и защитить. Ты – его мир.
Жара катилась над полем, полдень вступал в свои права, надрывались, не умолкая, кузнечики и цикады.
Эстебан открыл глаза и посмотрел на спящего мальчишку – тот лежал, устроив голову на плече Эстебана и обнимая его поперёк груди.
Кайлен, основа мира – мира Эстебана.
Эстебан горько улыбнулся. Он всё понял.