Work Text:
— Скорее! Торопитесь!
— Чайльд, чего ты скачешь, как ужаленный, это мой мир грёз, а не твой!
— У меня есть какое-то предчувствие и оно мне очень нравится.
Мона закатывает глаза, но шагает следом. Казуха и Синь Янь свыклись с постоянными перебранками, потому лишь поспешили за ними, рассматривая довольно обычный остров. Мона предупредила, чтобы они не ожидали от её мирка многого, но кто же знал, что реальность превысит все ожидания.
Как только Чайльд осмотрелся в его голове появилась лишь одна стойкая ассоциация, заставившая незаметно шагнуть назад и отшатнуться.
Бездна.
В голове мелькают нечёткие, туманные – как собственная судьба для него – воспоминания. Чайльда мутит, но он улыбается и шагает вперёд.
– Тут и правда будет весело. – тянет уверенно, осматриваясь. – О, а что это за штука в центре?
Всё внимание оказывается прикованным к стоящей по центру явно-как-то-связанной-с-астрологией штуке. Знай Мона, как Чайльд назвал её в мыслях – он бы получил по спине. Теперь Чайльд может осмотреться лучше. Сколько бы он не бегал глазами по узорам на стенах, сколько бы не сравнивал в уме с въевшимися в мозг коридорами Бездны, свою ассоциацию никак не мог опровергнуть.
Даже символы, казавшиеся обыкновенному обывателю Тейвата бессмысленными закорючками на самом деле имели значения. Точнее, это были буквы, слоги, слова, предложения, тексты, которые имели значение. Правда, Тарталья не был заинтересован в значении, но как они выглядят запомнил наизусть и, теперь уверен, что это именно они.
– Мона, а красиво у тебя тут. По-домашнему уютно.
– Просто восхитительный мир грёз, Мона! Сколько здесь звёзд…
– Согласен с остальными. – кажется, Казуху и Синь Янь представший перед ними мир как минимум поразил своей… Атмосферой. Той самой атмосферой, от которой Чайльду Тарталье хочется бежать и он ещё не совсем определился, в какую же именно сторону.
Если это – мир грёз, а значит и душа, внутренний мир Моны, то вот почему в её глазах он всегда видел именно эту всепоглощающую тьму, из которой ему не выбраться. Которая его заворожила и, будь его воля, он бы смотрел в глаза Моны всю свою жизнь и не отрывался ни на мгновение.
– А чего вы ожидали от гениального астролога!
– Разве не ты час назад просила не ожидать многого от своего мира грёз? – Чайльд вставляет реплику, обходит Мону и опускается на колени перед механизмом, на который уже обратил внимание путешественник. Чем быстрее он отсюда выберется, тем будет лучше. Она от возмущения задыхается, но не отвечает – тоже замечает механизмы.
Головоломки. В Бездне было проще, интереснее – убивай или умирай – а тут… Фью, что за скукотища.
Путешественник смекает куда быстрее, уже берётся за решение, вставляет в ячейку осколок, найденный поблизости, открывает дверь, за которой другая дверь, а за ней ещё одна дверь… Ску-ко-ти-ща!
Когда с загадками было покончено, отовсюду — из стен, пола, потолка, казалось, что из собственной головы — зазвучал голос Моны. Чайльд сначала закрыл глаза, так сильно зажмурился, по старой привычке, что перед глазами засверкали звёзды.
Или это звёзды этой Бездны, что затягивала куда приятнее, чем то место, из которого он выбрался?
Ведь отсюда выбираться совсем не хотелось.
— Мы вышли? — первый вопрос, прозвучавший так неуверенно и с какой-то смешанной интонацией. Чайльд Тарталья не уверен, как нужно было это сказать.
— Видимо, да. Где-то рядом должен быть другой пруд.
— Паймон его видит! Вот здесь!
Однако, Чайльд не смотрит на новый пруд, взгляд его прикован к Моне.
Внутри девушки — буквально и в самом что ни на есть прямом смысле — звёздная бездна, поглощающая в себе многое. Как минимум растворяющая Чайльда.
Мона замечает это внимание и ускоряет шаг. Он замечает, как покраснели кончики её ушей. Очаровательная реакция.
Как человек, с таким внутренним миром, навевающим ему воспоминания о тысячах сражений там, где никто не выживает, может быть таким живым? Мона Мегистус, порой казалось, что была самой человечной и настоящей. Ни капли лицемерия, высокомерия, лишь голые факты.
И, хоть она неоднократно говорила, что утешения ей не нужны, Чайльд всё равно обнимет. И скажет, что в его руках она кажется ему до невозможного хрупкой и снова услышит возмущения.
Бездна — его дом, но только та Бездна, в которой в ушах звенит её голос, а перед глазами её лицо, а под руками тепло её тела.