Archive of Our Own

I – 1985

— Ещё раз повторяю, никаких бильярдных в три часа ночи! Понятно?

Ёнджун закатил глаза и с заметной скукой проворчал:

— Никаких бильярдных. Хватит на меня смотреть, как отец, я более, чем трезв!

Но Чехё словно не верила, презрительно щурясь, поэтому пришлось для убедительности опуститься на корточки. Кости у него уже совсем не те, что раньше, и колени предательски хрустнули в тишине пустой улицы, портя момент. Ёнджун протянул руки к отчего-то молчаливой Сунён, украдкой метая взгляд на сестру.
Вот каждый раз, одно и то же, одно и то же! Каждую октаву эта сцена происходит, как будто он впервые сидит с её дочерью! И чувствуется недоверие, даже в воздухе, вот как ему можно не доверять? Подумаешь, бильярдная… Кто ещё научит держать Сунён кий? Вот кто?

Верно, только лучший в мире дядя Ёнджун!

— Постарайся быть хоть чуть-чуть серьёзней. Я вернусь в ночь, — такая деловая, бросила это, морщась, и пошла к своей машине, даже не попрощалась с Сунён! Идёт, идёт, ну и иди!.. Как только машина тронулась, к слову, они оба сразу же повеселели, по крайней мере, Ёнджун почувствовал, как к его серьгам потянулись, чтобы потрогать. Да и правильно, нечего даже думать о том, что Чехё уехала.

К её счастью, никаких грандиозных планов на сегодня не было. Все банки в близких городах ограблены, любая мафия наверняка до сих пор отсыпается после пятницы… Ну ничего такого, чем можно развлечь себя и ребёнка. И экскурсии по каждому кабаку уже проведены, и озеро, больше похожее на болото, они уже исследовали… А тут ещё и сырость в воздухе, характерная для дождя — вечер обречен на скуку и «серьёзность».

Быть серьёзным для Ёнджуна — чуть ли не самый большой страх.

Есть у него один друг, серьёзный такой, серьёзнее не найти. Ко всему подходил с серьёзностью. Слишком много слова «серьёзно»? Нет, мало. Для него мало, поверьте, он был больше, чем «серьёзность». Будь они богами, он бы контролировал всё, будучи воплощением правильности, сдержанности, всем, что так ценится у приличных людей. И ему молились бы все, кто бродил по свету в поисках ложной оболочки для себя, которую требует общественность.

Что ж… Теперь каждый ребёнок, видя Субина, орёт чуть ли не на всю улицу, так, что кошки пугаются: «Мама, мама, это тот сумасшедший дядя? Мама, он меня убьёт?» А матери шикают, дёргая своих детей за запястья, в сторону, в сторону!

Ёнджун притворил дверь, поправляя вслепую колючий коврик и размышляя, как развлечь Сунён. Та продолжала теребить его серьгу, а потом, словно подслушала его мысли, спросила:

— Мы пойдём гулять?.. Ну скажи!

— Дождик будет, а ты без курточки… Дома, Сунёни, посидим.

— А что мы тогда будем делать?..

— Честно, я не придумал… — детям врать Ёнджун не умел. — А давай ты попробуешь решить, чем хочешь заняться?

— Э-э-э, так нечестно!.. Хм.. Ты правда не придумал?

Тут Ёнджун вспомнил, что у него всё-таки были планы на сегодня. Правда, те были лишены опасностей, мутных мест и всего прекрасного… Но тоже важные.

— Сегодня ко мне в гости придёт друг. Хороший друг.

— О-о-о… А мама говорила по телефону, что все твои друзья — наркоманы!

— Ничего себе… Какая чушь! Ты хоть знаешь, кто это?

Сунён замотала головой, быстро-быстро; в этот момент Ёнджун опустил её в рваное кресло, которое украл лет десять назад. А может и пятнадцать, когда был совсем мелким. «Чёрт, а не помню вообще...» — Ёнджун ненавидел залезать в прошлое и копаться в нём. Наверно, таково наказание за насыщенность воспоминаний: они либо болезненные, либо такие, что и поделиться не с кем, только и можно, что прятать их, сидя в ветхом доме на окраине города. Впрочем, здесь они и были.

— А скоро твой друг придёт? А ты познакомишь нас? Как его зовут?

— Хороший вопрос, моя дорогая… Вот не знаю, как придёт. У него есть проблемки с этим. Может, ты спать будешь уже, а он придёт.

— Ты просто не хочешь мне рассказывать! Ты всё знаешь и просто вредный! Я обиделась! — Сунён демонстративно отвернулась… Пришлось умолять её о прощении и обещать, что купит в следующий раз газировку. — Ладно, прощаю… А где зайчик? Ты ухаживал за ним?

Теперь пришлось ещё и тащить сюда грязную и откровенно стремную игрушку, которую они высмотрели на какой-то мусорке в начале весны. Удивительно, но Сунён его обожала.

— Так что вы хотите теперь с зайчиком делать?

— Зайчик сказал: «Хочу сказку!»

— Сказку?.. — Ёнджун в недоумении вскинул брови. Давно он не слышал этого слова… Да и сказок совсем не помнил. Никаких. — А про что вы хотите сказку?

— Зайчик хочет сказку про наркоманов!.. А они пушистые? Они любят молоко?

— Сунён, дорогая, наркоманы — это не зверьки, а люди. А про людей сказки скучные… — и тут раздался вдалеке гром, и в этот же момент в голову ударила история… похожая чем-то на сказку. Наверно тем, что в неё слабо верилось даже ему самому. — Кажется, я знаю одну. Только она страшная.

— Мы ничего не боимся!

— Какие вы храбрые… Эта сказка как раз про моего друга, который придёт в гости. Я могу тебе её рассказать, но она и вправду может тебя напугать. Я предупредил. Слушаешь внимательно?

Сунён закивала, крепче прижимая к себе зайчика (нет, его определенно стоит постирать!); Ёнджун сел рядом, на грядушку, заставляя себя как можно точнее вспоминать как раз то, что в люди не несут. Всё всплывало в голове отдельными образами, слабо связанное, но ярко. Напоследок вздохнув, он начал рассказ.

— Случилось это девять лет назад…

— Девять?! Ах! Это как тысяча! А тебе сколько годиков?

— Мне… Мне тридцать… С парой долларов, скажем так, не ровно тридцать.

— А что такое доллар?

— Про доллар будет сказка в следующий раз, а сейчас другая. Так вот, было это девять лет назад, в мае, кажется. Холодном-холодном, как молоко… Когда я познакомился с Бомгю и Субином. Так зовут моих друзей. Мы тогда даже догадываться не могли, куда нас может завести судьба… Куда нас может завести проклятье восьми камней.

— О-о-о! Нам в садике про него рассказывали! Но его же больше нет…

— И хорошо, что нет. А тогда, девять лет назад, прекрасно существовало, страшное такое. Страшнее всего было то, как легкомысленно к нему относились все окружающие… Это вот, знаешь, когда становишься взрослым, то страшными для тебя становятся другие вещи, платежи там, вот ненужная никому дребедень… А к настоящему злу люди охладевают, и оно цап!.. Прямо за нос! Но ты не бойся, тебе ничего не грозит. Мой друг победил это проклятье.

И стоило ему это произнести, как за окном сверкнула молния, а ещё через пару мгновений раздался такой гром, что передёрнуло даже Ёнджуна.

II – 1976

— Почему мы должны идти именно сюда? — Субин обернулся, заметив, какими дрожащими губами говорил это Бомгю. Можно было спихнуть на температуру: здесь точно было не тепло, это тебе не постель в престижной общаге. Но дело было вовсе не в этом. — Ты разве не знаешь, какие здесь люди водятся?

— Говоришь, словно людей никогда не видел… Да мы же вдвоём, не волнуйся: если что, на меня нападут первым, а ты успеешь сбежать.

— Нет, ну если на тебя первым, тогда ладно… И всё равно здесь страшно!

В городе было полно улиц, за которую, стоит их только упомянуть при матери, можно было знатно получить, и улица Синих Журавлей была одной из них: здесь не было никого живого, и тут, и там заброшенные и разворованные магазинчики, всюду мусор, мёртвые птицы, поломанные вещи… А с собой только фонарик и пустой рюкзак. Ну, и паникующий от любой ветки Бомгю. Именно поэтому их прогулка более, чем важна и уникальна, столько всего можно изучить!..

— А если на нас нападут собаки? Я слышал на рынке, что здесь водится стая бешеных, которые...

— Да какие ещё собаки?! Ты видишь их здесь? — пришлось заново остановиться. Нет, они так никогда не дойдут до какого-нибудь интересного места! — Это я сейчас собакой стану, бешеной!

— Зря тебя профессор Мин называет самым воспитанным.

— Зря тебя Тэхён считает храбрым.

— Да знаешь, что?..

Но нужно двигаться дальше, поэтому Субин к сожалению (или к счастью) не узнал, как его собрались проклинать. Наверно, его уже ждут вечные муки в аду или, что ещё хуже, неудача в этой экспедиции. Да, всё так серьёзно, и не смейте называть это какой-то там вылазкой на мёртвую улицу! Самое настоящее исследование!

Субин вглядывался в каждую разбитую витрину, чтобы случайно не пройти мимо чего-то интересного. И слева, и справа мелькало что-нибудь этакое: старые куклы, слепые на один глаз, рваные объявления о скидках, пустые кассы, мусор, снова мусор, мусор. Что именно произошло на улице Синих Журавлей — загадка, каждый раз, когда стоило завести тему об этом, люди постарше отводили глаза в сторону и соскакивали на что-то другое. Бывало, недовольно замечали, что подобным интересуются только вандалы и люди узкого сознания. И всё, что было известно — так это то, что улица стала такой лет восемь назад. А Вишнёвая улица (тоже мёртвая, ещё страшнее, чем эта) — так вообще в начале шестидесятых, когда он ещё писать не умел.

Но теперь-то Субин взрослый, ему скоро двадцать — возраст, когда амбиции превращаются в жизнь. Он мечтает раскрыть каждую тайну на планете, иногда грёзы доходили до безумных и самонадеянных желаний раскрыть самое запутанное, страшное, ...ещё какое-нибудь слово, всякий раз разное... преступление. И главное, чтобы все, абсолютно все люди…

— Там что-то шумело! Субин, там что-то шумело! — … были счастливы. В какой раз он поворачивается к Бомгю?

— Всё, мне надоело. Иди впереди.

— Но… Но Субин, если на нас нападут, то тогда…

— Увидишь первым и успеешь спрятаться.

Какие бы недоразумения не рушили идеал экспедиции, всегда важно сохранять душевное равновесие и подбадривать товарищей. Эта истина остаётся собой всегда: Бомгю с облегчением закивал, обгоняя, а Субин же замедлил шаг, прислушиваясь. Вдруг это «шумело» и вправду шумело? Место не было лишено звуков: где-то еле-еле тикали часы, совсем тихо, пакеты друг о друга шелестели; в остальном ничего подозрительного и отвлекающего.

Пахло чем-то тухлым; заметив это, Субин опустил взгляд на землю — от мёртвой вороны, на которую он сейчас чуть не наступил, пошли мурашки по коже. Но страха, всё же, почти не было, его вытеснял интерес к тайнам, которые могли здесь прятаться. Он переводил фонариком с одной стороны на другую, высматривая в витринах что-то необычное. Чувствовалось, что ему стоило только увидеть какой-то артефакт, и он поймёт, что это именно то, зачем они сюда пришли.

Тихо. Тихо. Тихо. И тут на всю улицу (по крайней мере, уши Субина не выдержали и их резко заломило) раздался истошный крик Бомгю:

— Там человек!

— Где? — прошептал Субин, оглядываясь. И сам увидел. В магазинчике. В заброшенном, разбитом, разворованном магазинчике, лицо хорошо выделялось под лучами фонарика.

Человек. Он ухмылялся и вовсе не был похож на того, кто забрёл сюда случайно, или кто был вынужден здесь жить. Живой. Движение.

— Бежим! — Бомгю схватился за его запястье и рванул так, что Субин почувствовал боль в ноге. Он потерял связь с тем, что происходило, только ощущал, как паника от Бомгю передавалась ему через их руки.

Первое правило экспедиции: сохранять душевное равновесие.

— Субин, давай, давай! Быстрее! Это маньяк! — нарушено. Их руки разъединились и Субин начал отставать.

Второе правило экспедиции: подбадривать товарищей. Субин пытался что-то выкрикнуть Бомгю, но тот истерически забежал сначала за первый дом, потом за второй, влево, вправо. В один момент ноги окончательно запутались, и Субин из последних сил крикнул:

— Подожди! — земля.

Кровь.

Руки, щека, колено. Смесь грязи и себя. Он споткнулся об один из валунов и приземлился так, что встать не получалось, хуже того, было страшно открыть глаза. Субин просто знал, что упал, потому что чувствовал, как песок проникает в ушную раковину, как вор.

— Вставай.

Слух в тот момент ослабел, но получилось понять, что это был голос не Бомгю.

— Кто это? 

— Мальчик, ты ж меня не знаешь.

Среди ресниц тоже были песчинки, поэтому открывать глаза очень не хотелось, но пришлось. Над ним стоял тот самый человек из заброшенного магазина, от которого они так быстро убегали. «Никакое не маньячье лицо...»

Так они познакомились с Ёнджуном.

— Я тут тусуюсь, потому что подобные места прекрасны для сбыта товара, драк, побегов от приличных людей и всё прочее… — пояснял он, мотая грязный бинт на колено Субина. Они успели найти Бомгю, но тот сидел поодаль, иногда кидая странные взгляды на них. — А в городе, сам понимаешь, скучно и давит…

— Ты как будто прятался в магазине…

— А потому что тут шастают всякие… — Ёнджун перевёл взгляд за его спину, и Субин услышал неразборчивые, но явно недовольные выкрики Бомгю. — Да я не про вас… Вы не выглядите, как что-то, что может угрожать… Обычные мальчики. А вот есть… необычные мальчики… И вот они меня не особо жалуют. Вот и приходится, чтоб встретиться со своими мальчиками, прятаться по закрытым местам, чтоб никакая падла не сорвала сделку.

— Ты что-то продаёшь?

— Так спрашиваешь, как будто запрещёнку… Не-е-е… Могу что-то найти, что в хорошем состоянии, дома почистить, чтоб в божеский вид привести, и продаю тем, кто ищет… Бывает, карты, иногда информацию… По-всякому. Как придётся. Не я один такой... Думаю, сам догадываешься.

— Я как-то… далёк от этого, — вздохнул Субин, вовсе не соврав. Всё, что он услышал сейчас, да даже сам вид Ёнджуна (весь в царапинах, странной одежде и железками на лице) вызывало вопросы. — Мы пришли сюда, чтобы найти что-нибудь загадочное… И ещё понять, почему магазины такие…

Он не смог договорить предложение, громко сглотнув. Ёнджун покачал головой, затянув бинт так, что показалось, что всё, что ниже колена, больше не с Субином.

— Такие убитые, хочешь сказать?.. Ну, вот такое вот бывает. Никто тебе просто так не скажет. А жаль, хотел бы знать, у кого поднялась рука уничтожить магазин с кассетами… Так, нога у тебя не отвалится, жить будешь… А мне пора на точку, у меня заказчик, а я тут ношусь с вами, как с цыплятами…

— Какая ты тварь лицемерная! — вскрикнул вдруг Бомгю; Субин через боль обернулся, видя, как тот со злобой медленно вышагивает прямо к Ёнджуну. А тому словно и приятно, улыбается так… — Сначала пугаешь, потом говоришь, что носишься? Весь заботливый такой из себя? Да ты знаешь, что я из тебя сделаю, я с тебя глаз не сведу, и вообще…

— Ёнджун, доброго вечера!

Все трое перевели взгляд на незнакомца, из ниоткуда появившегося в этом довольно открытом пространстве. Голос показался тёплым — может быть, так казалось из-за летних шлёпанцев и солнечных очков. Ну, там, игра в ассоциации.

— О, кажется, Вы не один… Ваши друзья?

— Да как ты смеешь называть меня другом этого придурка! — скривился Бомгю, но Ёнджун рассмеялся, притягивая его к себе (не без сложностей):

— Верно, Кай, друзья. Воспитанные и спокойные, не переживай на их счёт.

— Не собирался. Я пришёл за лентами, если что. Вдруг Вы забыли.

— Конечно-конечно!.. Пару секунд, нужно забрать их из моих вещей… Бомгю как раз мне поможет, там нужно будет разобрать коробки.

— Да ты!.. Да как ты!.. — но Бомгю затих, злобно, но покорно зашагав следом за Ёнджуном.

Видимо, застеснялся при Кае.

Субин его прекрасно понимал. Он не произнес ни одного слова, всё завороженно смотря на Кая. Разодранные руки больно касались земли, поэтому не получилось бы даже встать… Достаточное оправдание, чтобы присматриваться к человеку?..

Образ Кая никак не вязался с ассоциациями с этим местом, со всякими тайнами покупками, всем прочим… «Наверное, он любит купаться!» — потому что так одеваются в мае только те, кто ходят на городской пляж. «Насвистывает ещё что-то...» — Субин попытался понять, что это была за мелодия, но не получалось. А молчать тоже не получалось.

— А зачем тебе ленты? — вырвалось само по себе, и Кай, улыбаясь, опустился на корточки и ответил:

— Моя тайная страсть. Ленточки довольно полезны, если ты понимаешь, о чём я. Ими можно украшать что-то, вязать, чтобы что-то не забыть… Например, синие ленточки — напоминания о том, что нужно сделать что-то по дому или для сестёр. Зелёные я просто так вяжу, на руке, на заборе… Розовые ленты для барашка…

— Барашка?

— Ме-е-е! Барашек! У животных есть рога, чтобы не перепутать их, нужны различительные штуки… Ну, и чтобы барашку было не так грустно. Ленты — это очень весело! Они более, чем нужны. Поэтому я попросил Ёнджуна о куче самых разных лент.

— Звучит… И вправду интересно… — Субин через силу поднял руку, чтобы почесать в затылке. Ему действительно показалось это необычным: не каждый день встретишь людей, у которых такие увлечения… Ленточки, тьфу. «Нужно будет подумать над этим… Чёрт, какое же человечество в отдельных единицах разное!»

Ну, что-то всегда оставалось одним и тем же:

— Я тебя уничтожу! Слышишь? Уничтожу! Ты меня достал! — Бомгю нёс небольшой ящик, пытаясь укусить Ёнджуна за плечо.

А Субин заметил, что Кай повеселел. И то, что он почему-то оказался на ногах. Силы появились.

III – 1985

— Бомгю... как мама! Бяка! — каждый раз, стоило упомянуть Бомгю, Сунён кривила лицо и закрывала зайчику глаза. Наверно, спасала его психику. — Плохой!

— Ну-ну, дорогая, не разбрасывайся словами… Он так вёл себя только в первую встречу, потом поспокойнее… У него просто такой стиль общения. Ты дай ему ещё шанс, хорошо?

Тяжело окунаться в прошлое. Очень, очень тяжело — не только из-за того, что большую часть он старался забыть, но и из-за того, что с тех пор Ёнджун сильно изменился. Вообще, всё тогда было совсем другим. Даже Субин.

— Ладно… А вы сейчас с Бомгю дружите?

— Спрашиваешь! Конечно дружим. Правда, он живёт сейчас в другом городе, но часто приезжает сюда, мы с ним играем в настолки… Что ты так смотришь, это правда интересно!.. Ты не думай, что раз он меня обзывал, то сразу плохой… Бомгю добрый, просто трусишка. Он тогда очень боялся, вот представь, лежишь ночью, а потом в окне какой-нибудь… Хм… Олень!

Сунён задумчиво свела брови вместе, оценивая подобный кошмар. Зайчик в испуге замотал головой, судя по всему, не одобрив подобных происшествий.

— Вот, грех не начать ругаться… Давай я тебе поесть приготовлю, как ты на это смотришь? Сказка ведь только началась, нужно подкрепиться. Пошли на кухню, пойдём… Да-да-да, и зайчика возьмём, конечно возьмём… Давайте, кто последний на кухню, тот морковка!

Специально замерев, пока Сунён побежала из зала, Ёнджун прислушался: кажется, начался небольшой дождь. «Вот же… Придёт мокрый, как собака… А может, не придёт… Тьфу, кто ж его знает...» Из-за погоды в доме стало темнее, поэтому тени удачно скрывали коллекцию ножей и заляпанный уксусом стол.

— Хочешь, приготовлю банановый коктейль?

— А ты умеешь?

— Обижаешь… Дядя Ёнджун умеет всё, дорогая! Нет ничего, чего бы я не умел… — но прозвучало это слишком тоскливо, поэтому Сунён с недоверием бросала на него взгляды, пока усаживалась за стол вместе с зайцем. — Так вот… После того случая мы стали дружить. Хотя, скажем так… Какое бы слово подобрать, чтобы ты поняла… Вот они два студента, на той улице появились, чтобы найти что-нибудь старинное для какого-то там доклада… А я, ну… Шкуры у нас разные были, понимаешь? Но я знал каждый уголок каждого заброшенного магазина… И я решил помочь им. Потом что-то в сердце, понимаешь, ёкнуло, вызнал их номера телефоном, спрашивал там, что у них там с докладом… Ну и всё завертелось, короче, так мы и заобщались.

— А что вы вместе делали?

— Ох, Сунён… Да поначалу — ничего особенного… Вот знаешь, есть такие фильмы… Романтические комедии… Это такие фильмы, где люди влюбляются, шутят, там, ну вот это вот...

— Это там, где целуются? Фу-у-у-у! Я ненавижу эти фильмы! Противные!

— Кхм… Да, где целуются. Вот в таких фильмах, чтоб изобразить счастье между людьми, их дядьки, снимающие фильмы, ведут в парк, в кино… Вот примерно таким мы втроём и занимались. Гуляли там, пили вместе… Потом я стал к ним приходить в общагу, так как было скучно, они стали чаще приходить в тот переулок… Я знакомил их со всякими отбросами. Сдружились мы, короче… У нас ещё фамилии у всех одинаковые, поэтому наша компания называлась Чхве-сквад. Чхве-сквад лез, куда не нужно, и изучал странные вещи.

— Тараканов?

— Кого угодно, только не их, Бомгю боится тараканов… нет-нет, никаких тараканов… Так, прикрой уши, я включаю блендер. Странные вещи, моя дорогая, кроются в простых вещах. Умение заметить необычное в привычном открывает людям великие возможности… Я так в пятнадцать начал зарабатывать. Но знаешь, в чём прелесть? Одни и те же вещи кажутся разным людям странными по-разному. Вот Субин, например, ему… Нужно было логическое объяснение для каждой вещи, которую он встречал. Иначе не верил.

Как же больно было это говорить.

Но когда он развернулся к Сунён, то лишь мило улыбался и сжимал в руках миску с банановой кашкой. «Теперь ещё миксер доставать...»

— А проклятье? Когда про него будет?

— Ты действительно хочешь послушать про это?.. — молоко налилось чуть-чуть мимо, когда он заметил кивки Сунён и зайчика. Что ж, видимо, ежедневных ужасов мира им недостаточно. — Проклятье восьми камней было странным для всех по-разному. Я не верил в паранормальное, да и мне было не мало лет, когда я застал, скажем так… Прошлый проклятый июнь… Бомгю напрягало легкомыслие окружающих, было в этом что-то не так. А для Субина… Для Субина всё было странным… Потому что… Так, закрой ушки ещё раз!..

IV – 1976

Субин любил довольно много вещей, и в них однозначно входили новые пижамы и вечера, в которые Ёнджун приходил и рассказывал им всякие страшилки. Бомгю пугался с чего угодно, даже с несуществующего проклятья трясся, укутавшись в кокон из одеяла:

— И каждые восемь лет, в июнь, ровно восемь людей превращаются в камень! — из того бы получился неплохой рассказчик, потому что Ёнджун и размахивал руками, и делал зловещие паузы… Не хватало только костра и сумерек, но они были в комнате. Правда, без света! — Вот какое сегодня число? Давай, говори!

— Отстань, Ёнджун! — кокон истерически дёрнулся в сторону и упал. — Ах ты… Третье июня…

— Третье июня! Ну всё, стоит нам отвернуться, и Бомгю поставят памятник, прямо на площади… Фу, Бомгю, ты что, без одежды? Надень что-то, а то памятник будет в одних трусах в цветочек.

Обычно это историю рассказывали в детском саду, чтоб научить детей сильно не беситься в первый месяц лета. Довольно продуманный воспитательный момент: запугай ребёнка, что если будет плохо себя вести, то умрёт. На Субине это в какой-то степени сработало, по крайней мере, его не раз ругали за мокрые простыни, так он боялся обратиться в камень. А нечего было рассказывать такое перед сном, если это не правда!..

Вот только восемь лет назад и вправду было восемь окаменелых трупов. Вернее, восемь глыб. Наверно, так. А на них одежда, в руках — еда или документы, игрушки. Человеческое.

И шестнадцать лет назад.

И…

И в целом это взаправду происходило, уже довольно долго, каждый второй високосный год. Но Субин сейчас и не вспомнит, что делали люди в прошлый раз: ему тогда было всего одиннадцать. Если ты в одиннадцать попытаешься с кем-то поговорить о загадочных проклятьях, тебя пошлют нахер.

Мы не будем тратить на это время. Иди. Нужно меньше читать своих глупых книжек, да пореже к соседям бегать смотреть телевизор, глупый маленький мальчик. Воображение разыгралось.

Но теперь-то Субин взрослый!..

Взрослый, который не верит в проклятье восьми камней.

Это даже звучит глупо, ну какие окаменелые люди? Чушь, скажите же? Вот как раз, чтоб пугать детей и таких, как Бомгю. Вон, даже кусаться полез на Ёнджуна… Впрочем, нечего было высмеивать трусы в цветочек.

— Вы оба окончательно меня достали! — Бомгю кричал это из-под своей кровати, стоявшей возле окна. За ним собирался закат, было непривычно тихо, только изредка раздавались радостные крики, знаменовавшие конец семестра.

— Оба?..

— Да, оба! Устраиваете тут свои посиделки, а я, вообще-то, хотел здесь встретиться с кое-кем… И вообще, вышли отсюда, я переоденусь! Вы мне надоели!
Бомгю всегда был таким — никогда не знаешь, что выкинет. Ну полная противоположность Субина, который делал всё по собственным правилам, вполне предсказуемо.

Чистил зубы ровно сто пятьдесят секунд. Завязывая шнурки, накидывал левый шнурок на правый, никак не наоборот. Перед сном смотрел ровно одну серию любимого бесконечного японского шоу. Оно хранилось на кассетах. Кассеты лежали во втором ящике стола в правом углу, лежа на блокнотах с конспектами по философии.

И только Ёнджун с его «Идём сегодня по барам, пить нужно учиться только с друзьями!» вносил что-то новое, а так…

Вообще, с ним Субин встретил много всего того, что казалось странным и далёким от его мира. То гопники, пившие исключительно «Секс на пляже» и пытавшиеся нащёлкать Баха, то балерины вторых ролей, которые любили поджигать юбки и крутить пируэты прямо в них… Много кого. Всех не вспомнит. Забываются со временем.

Не получалось забыть только Кая, первого, кого он увидел благодаря Ёнджуну.

Тот не завязывал волосы кусками штор, не передвигался на четвереньках, не носил с собой вещи в микроволновке и не называл её Лизабеттой, не курил шестнадцать сигарет одновременно, нет-нет. Ничего из этого.

Просто парень, который любил ленточки. Прошло уже около месяца, а забыть не получалось. Такое с Субином случалось редко. Поверьте на слово, правда редко. Он даже пытался как-то расспросить у Ёнджуна о том, не знает ли он что-то о Кае — тот лишь жал плечами. И приходилось довольствоваться одними лишь воспоминаниями, в которых тучи смешивались с его волосами.

— Бомгю-ю-ю! — пропел Ёнджун, прислоняясь к двери, за которую их таки выперли, и стал скрести ногтями по ней. — А этот кое-кто случайно не Тэхён?

— Не твоё дело! Уходи!

— Ну-ну, я же за дверью… А я думал, что Тэхён, а оказывается, нет… Какой кошмар… Драма! У тебя появилась девушка? Надо будет сказать Тэхёну...

В общем, друзья занимались своими привычными делами, а Субину оставалось лишь сокрушаться собственной пассивности и прогуливаться по коридору. Тот уже освещался жёлтыми лампами, такими противными по оттенку, видимо, всем было плевать, что летом в такой час ещё светло. За окном вот точно-точно светло, красиво, поэтому он оставил Ёнджуна с дверью и подошёл к большому окну.

В природе многое не поддавалось логике. Например, движение облаков, вернее, направление ветра, толкающего их по небу. Настолько непредсказуемо, может измениться в любой момент! Но ему, что странно, даже нравилось: Субин с удовольствием разглядывал улицу, и всё было так хорошо там…

Прямо как парень в солнечных очках и шлёпанцах.

Весьма гармонирующих с погодой.

Но Субин сразу, только заметил, понял, что там, на лавочке, сидел именно Кай. И его лицо было направлено словно бы именно в сторону Субина. «Один!.. Наверно, ждёт кого-то… Ёнджуна?! Нет… Нужно поздороваться, он точно не учится здесь, может… Запутается… Да-да, определённо...»

Он не успел определить, что именно потянуло спуститься вниз так быстро (а вы попробуйте ещё четыре этажа бежать по лестнице!), даже не попрощавшись с Ёнджуном… Что-то в голове говорило, что если не поспешить, то можно опоздать, и возможность увидеться с Каем ускользнет, как единственная в своём роде.
Замечание о собственной импульсивности пришло после осознания того, что он стоял в одной пижаме на улице. Но, в целом… Не так уж и холодно… Правда, деревья так наклонялись из-за ветра, что почти превращались в мостик, а небо было серым-серым… «Я этого не замечал, когда смотрел из окна...»

Зато Кай его заметил.

Наверно, странно не заметить человека в пижаме среди приличных. Тем более, Субин сам подбежал к нему, махая рукой всё время сближения. Кай, правда, продолжал сидеть. Зато кивнул в качестве приветствия, а потом тихо отметил, мотая ногами:

— Кажется, я встречал тебя прежде. Субин ведь, верно?

— Да-да!.. Мы виделись, когда ты покупал ленты у Ёнджуна. — Между этим, Субин заметил, что к скамейке была привязана длинная красная ленточками, которая из-за ветра была похожа на живую змею. Даже улыбнуло.

— О, да… Это было несколько недель назад. Не знал, что ты учишься здесь.

В голосе Кая, казалось, звучал какой-то интерес, желание поддержать беседу… И это нельзя было не оценить. Субин сел на газон рядом со скамейкой и сказал:

— Мы второкурсники с Бомгю… Этот блок — это общежитие и аудитории для теоретических занятий, а сейчас стало больше практики исследовательской… Редко получается попасть домой. Вообще, не советую сюда поступать.

— Не планировал. Я не учусь.

— Работаешь?

— Хм… У меня отпуск, скажем так. Вот, хожу по разным местам, ищу что-то интересное… Или кого-то. Не хочешь пойти в Тайное место? — так неофициально назывался крупный, но заброшенный торговый центр. Субин часто слышал о нём в последнее время, чаще всего люди появлялись там по тем же причинам, что и на мёртвых улицах. — Я хочу украсить его ленточками.

Было в этой фразе что-то, вызывающее и ностальгию, и умиление одновременно… В детстве Субин тоже любил оставлять украшения в разных местах. Правда, всякий раз, когда отец понимал, что очередная игрушка «потеряна», за это хорошенько так доставалось. Но Субину всё равно нравилось оставлять зверушек на деревьях или лавочках… Лёгкость.

Да, лёгкость. Вот, что наполнило его сверху донизу.

Субин даже забыл, что он в глупой пижаме, потому что этой волшебной лёгкостью так и веяло от Кая, как будто он бы точно понял… Он поднялся, кивнув. Конечно, ему хочется пойти в Тайное место!

— Ты не знаешь, почему город… В таком плачевном состоянии? — спросил он, поняв, что они просто молча шли в нужную сторону… А может, и не в нужную. Вёл Кай, и тот обернулся, сжав губы.

— А почему спрашиваешь?

— Я у всех это спрашиваю… Хочу знать, что думает каждый!

— А сам не знаешь?.. Людское безумие. Очевидно, что именно люди разворовали целые улицы, всё остальное, — Кай отвернулся и ускорил шаг. Субин заметил, что тот шёл, как-то прихрамывая, рваными движениями. — Признаваться тебе в этом никто не будет, это же позорно. В этом есть своя доля красоты. В городах, где всё правильно и аккуратно, так тесно…

Субин задумался над этим и попытался представить идеальный в своём понимании город: во-первых, было бы много вычислительных машин, и в целом техники, которая выполняет механическую счётную работу за людей, во-вторых… Его передернуло, так как сознание начало добавлять всё больше и больше деталей, все они были словно смазанные маслом и доведенные до совершенства в отладке, а люди… «Нет, это и вправду, как кошмар!»

— Возможно, ты прав. — Ему и вправду показалось, что да, есть что-то прекрасное в безумии и неидеальности… Нет, конечно, не в улицах, на которых один лишь мусор и осколки, но… Отклонения от точности и правильности не так уж страшны?

Вот сейчас всё, что он знал точно, так это то, что ему почему-то приятно с Каем. Вот приятно, и всё.

Тайное место не было таким уж тайным, всё-таки бывший, большой торговый центр — о нём знали все. Раньше назывался то ли «Лунный», то ли «Сатурный» — наверно, не так важно, потому что теперь все знали это место исключительно как Тайное… Нет, название какое-то неподходящее: было сложно не заметить. Субин почувствовал себя маленьким, когда окинул взглядом это огромное здание; все двери в нём были заколочены, стены исписаны так, что надписи разных цветов сливались в непонятные узоры, совсем возле стен пыталась вырасти трава сквозь окурки, мочу, клочки волос. «Мыльница?!» — прямо под ногами валяется!
Он перевёл взгляд на Кая, который завороженно рассматривал все эти детали, сняв очки и положив их на свои тёмные волосы. А Субин впервые видел его глаза: такие аккуратные… Странно.

В это время Кай достал из огромной сумки (которую Субин до этого почему-то не замечал) несколько тонких и длинных красных лент.

— Я слышал, что каждый цвет несёт особенный смысл…

— Они все банальные, я придаю свои значения! — Ленты вились на ветру и стремились к лицу Кая через его пальцы. Вдруг тот протянул одну из них Субину. Чистый атлас. — В этом своя прелесть, что только я знаю, зачем я повесил ленточку, пока чужие трактовки отражают узость их знаний. Они могут лишь догадываться. Но сейчас нужно украсить Тайное место, чтобы запомнить… Буду проходить мимо в следующую октаву, увижу красную ленту и подумаю: о, это же я повесил! Значит, я из прошлого что-то хочу сказать себе в будущее.

Кай в это время метался от одной двери к другой, вешая на каждую из ручек по ленточке и быстро-быстро их завязывая. Видимо, действительно мастер в этом. Субину захотелось помочь, поэтому он потянулся к еле видной за грязью ручке ещё одной двери, но вдруг Кай одним движением прыгнул к нему, дёргая и крича:

— Нет-нет-нет! Тебе не нужно вешать!.. Оставь лучше себе. На память. Я сам завяжу.

«На память».

Субин смущенно улыбнулся, кивнул и засунул в карман пижамы ленточку. Там же он нащупал какие-то бумажки. «Я же не клал никаких бумажек… Странно...»
Очень странный вечер. Третье июня. Нужно будет обвести в календаре, как день, когда Субин был… не совсем Субином.

Он почти двадцать лет пытался жить правильно, так, чтоб придраться нельзя было. И это даже выходило: ему не раз говорили, что на него равняются. «Твоя серьёзность, твой ум помогут тебе в жизни, очень помогут!» — но лёгкость он ощущал сейчас. Именно сейчас. Мимо проходили иногда люди, которые косились на них, что-то кричали… И ничего. Ничего страшного не происходило, потому что Кай отмахивался и повторял, что это не имеет никакого значения, пока им интересно.

Возможно, иногда стоит быть не таким серьёзным?

— Мне кажется, зря люди воспринимают мусорку, как что-то плохое… — сказал Кай, завязывая на её ножке очередную ленточку. Они обошли всё Тайное место, и за это время солнце успело упасть за горизонт, покинув их и отдав в объятья сумерек. А Субин так и цеплялся за каждую черточку Кая, за каждую мелочь, за всё-всё-всё. — Всё же, очищение — не что-то плохое, а наоборот, хорошее. Думаю, нужно отвести тебя домой… А то ты так вышел, ну… Я наверно тебя заговорил, вот же бестолочь, тебе же холодно… Не сердишься?

— Как на тебя можно сердиться? — рассмеялся Субин, который этого холода совсем не чуял. — Я б сердился, если бы мне было скучно… А так, всё хорошо.

— Смотри мне, если что, у меня есть плед… Он, правда, в крошках скорее всего. Но греет.

На тёмном небе была прибит тонкий острый месяц; Субин любил следить за лунными фазами, один из его блокнотов был посвящён… «Стоп, бумажка у меня в кармане…» — он дёрнул головой, вспомнив про неё. Это была заметка с напоминаниями о ежедневных делах.

Посиделки с друзьями. Чхве-сквад. Страшные истории.

«Как я мог забыть об этом?!» Субин подскочил, боязливо осматриваясь по сторонам, словно прямо изо угла должны были выпрыгнуть какие-нибудь демоны мщения. Они разорвут его за то, что отошёл от плана. Пошёл на поводу у эмоций. Тебе что, три года, ты что, не знаешь, как себя нужно вести?

— Что произошло? — встревоженно спросил Кай, поднимаясь следом. Он коснулся плеча Субина, и тот механически опустил его вниз:

— Я сволочь, я сволочь!.. Нужно бежать, вдруг меня потеряли? Чёрт, чёрт, чёрт, я тупица…

— Кто потерял?

— Бомгю и Ёнджун! Мои… Мои друзья… Нам нужно обратно в общежитие! Я… Прости меня, пожалуйста, -и вот опять ты, Субин, всё испортил. Только и умеешь, что портить. С вечера с друзьями сбежал, прогулку вот так оборвал, ну кто ты после этого? Разве так поступают правильные люди?.. Кай лишь смотрел на него, не опуская руки, что застыла в воздухе на бывшем месте плеча. — Я сам дойду… Уже совсем темно.

— Как раз потому, что темно, пошли вместе, — Кай опустил руку до Субина, мягко погладив его. И смотрел, словно бы не было в его душе ничего плохого, грешного. Словно бы не судил. — Давай, здесь в этот час много машин, нужно быть аккуратнее. Побежали!

И он вложил свою руку в ладонь Субина, потянув его вперёд.

Мысли скакали с полюса на другой, стыд сменялся эйфорией, а потом обратно, так, что Субин не мог ничего понять. «Как я мог, как я мог… Как… Как мне спокойно с Каем, не так тягостно… Вот, бежим… Бомгю наверняка выбил всю душу из Ёнджуна, он же нервный, я его знаю…» Дорога обратно казалась тягуче длинной, словно пространство умело расширяться и генерировать новые дома, улицы, которые Субин в жизни никогда не видел… Но на лице Кая было только умиротворение, спокойствие, всё передавалось через кожу… Лёгкость, да.

Наконец, он заметил знакомые башни университета, старый забор в готике — родное место. Обрадовавшись, Субин отпустил руку Кая и побежал ко входу, так, словно каждая потраченная секунда приближала его к смерти. Но у самого входа он опомнился, обернулся, потому что под грудью что-то резануло.

— Кай?

Он стоял около дерева, с доброй тоской смотря прямо на Субина.

— Мне не нужно заходить. Спасибо, что сходил со мной. Приятного вечера с друзьями. Не сильно пугайте Бомгю, у него проблемы с нервами.

«Фу-у-ух… А то показалось, что обиделся...», — Субин выдохнул и нащупал в кармане ленточку, подаренную Каем. Да, этот вечер он запомнит надолго. «И я всё ещё в пижаме!..»

Впрочем, об этом Субин забыл, когда стал подниматься наверх и параллельно придумывать себе оправдания перед друзьями; времени было много, всё ещё четыре этажа!.. Стоп!

Между вторым и третьим он остановился, слух поймал сверху громкие голоса, в целом звуки, не характерные для общежития летом. «У нас что, ограбление?!» Прижавшись к стене, Субин начал медленно подниматься, наступая на каждую ступеньку двумя ногами и прислушиваясь ко всему. Он обратил внимание на то, что было много грязных следов, даже собачьих. «Но нам же нельзя заселяться с животными...»

Горел свет на всём этаже, бивший прямо в лицо, поэтому не увидеть скопление людей в конце одного из коридоров было трудно: Субин направился к нему, уже прекратив красться. Коридор В хорошо был ему известен, там всегда можно было найти Бомгю, когда тот уходил в гости к своему «кое-кому».

«Это... Полиция?!»

«Что здесь случилось, пока меня не было?! Полчаса же, кажется...»

Дверь 3В-17. Любимая дверь Бомгю.

А вот и сам Бомгю.

Вернее, его тело, дрожащее комочком тело, которое издавало завывания и всхлипы, пока рядом сновали туда-сюда неизвестные люди. «Что… Что происходит...» Тут Субин заметил и Ёнджуна, сидевшего рядом на полу, который тут же подскочил, бросаясь к нему в руки:

— Субин! Как хорошо, что ты пришёл! Ты даже не представляешь, что здесь случилось!

Ёнджун никогда не говорил таким голосом. Ёнджун был в какой-то мути чуть ли не с ребячества, в его рассказах было всё самое страшное, что только можно было представить. Да и сами они не раз попадали в западни. Он никогда не говорил таким голосом. Никогда. Его руки дрожали.

— Ч-что?..

— Там! — вдруг вскрикнул Бомгю, поднимая руку и на что-то показывая.

Из комнаты 3В-17 вышло сразу несколько санитаров вместе с койкой. На койке лежал Тэхён. Бомгю бросила с Тэхёну. Те шикали на него. А Субин не понимал, что именно.

Тэхён лежал застывшим серым камнем.

На камне хорошо заметны слёзы.

V – 1985

— Правда-правда? Из камня? — Сунён недоверчиво на него взглянула и громко поставила на стол стаканчик, на дне которого осталось немного жижи.

— Конечно правда! Сам видел!.. Мы с Бомгю тогда очень испугались, ещё и Субин стоял, не двигался… Бомгю ещё орёт на весь коридор: «А-а-а-а, Субин тоже камень!» Висел ещё на врачах, угрожал им, что если не вылечат Тэхёна, то им… В общем, им будет плохо. Истерика у него, конечно… Знатная тогда была. Весь университет подняли. Ты представь сама, вот… Он же очень любил Тэхёна, вот как ты зайчика любишь, вот такая у них любовь была. Это даже звучит страшно, приходишь к своему любимому, позвать хочешь, чтобы всем вместе посидеть, а он каменный… Тьфу… Мне было тогда так жалко Бомгю.

Ему и сейчас, каждый раз, когда Бомгю звонил и рассказывал что-то о Тэхёне, становилось так тоскливо, вспоминалось тот ужасный летний день… Ёнджун опять посмотрел в окно, хотя прекрасно слышал, что дождь не кончился. «Да что ж такое…»

— Тебе не холодно? А то дом старый уже…

— Нет! Мне мама купила новые колготки! Ты ей не скажешь, что я их порвала?.. Эта сказка будет грустной, да?

— Да, Сунёни, эта сказка будет грустной… — Ёнджун со вздохом поправил скатерть и потянулся за бананом, после чего откусил его прямо с кожурой. — Не все, кхм, сказки весёлые. Про людей — тем более… Слушаешь дальше?

— Слушаю!

— Ну вот, Тэхёна увезли в больничку, только не обычную, где лечат… а такую, где учёные ходят такие с колбами и лупами, изучают… Хотя я был уверен, что он того… Не превратится из камня в человека. Но Бомгю так заколебал врачей, что те сказали, что исследуют Тэхёна… А проклятья, моя дорогая, это что-то, что человек сам не объяснит… Но мы надеялись. Хотя, вот Бомгю… Он каждый день просыпался и шёл в больницу, его так пинком как бам!.. Выгоняли! Возвращался, ложился на кровать и плакал.

— А это был секретик? Что Тэхун — камень?

— Тэхён, — поправил Ёнджун, напрягаясь, чтоб вспомнить. Тяжело рассказывать то, что пытаешься забыть каждый день. — Так как Бомгю из тех людей, которые усрутся, но… Так, нет, это плохое слово, при маме так не говори… Короче, он сделал всё, чтоб об этом говорили. Ходил по улице и орал, доконал издательства, полицию… Об этом действительно стали говорить! Во всех газетах писали, что такой-то парень из нашего города превратился в камень, ровно в июнь, во второй по счёту високосный год. И началась паника! У-у-у! Страшно было в городе… Это вот, знаешь, представь, что улица Синих Журавлей вдруг разрослась… Весь город был пустым! Все боялись… Через пару дней люди стали посмелее, надеялись, что их это не коснётся… А потом ещё одна жертва!

Сунён аж подпрыгнула на своём стуле, перепугавшись.

— Какой кошмар!

— Согласен, Сунёни, согласен… Это была девушка. Погоди, у меня есть волшебный ящик… Я туда складывал всё, что было связано с расследованием. Сейчас принесу, а вы с зайчиком сидите тут.

Ёнджун продолжил жевать банан, идя в свою комнату, соседнюю рядом с кухней. Та была совсем небольшой: кровать, угол с горой найденных вещей, заколоченный шкаф. Заколоченный им самим же. Он смотрел на него каждый день и напоминал себе, что нельзя лезть в прошлое. «Нет, нужно… Нужно рассказать Сунён честную сказку… Мать не расскажет… Такое нельзя забывать, Ёнджун, давай...»

Доску было довольно просто отодрать: когда он отбросил её на пол, гнилые гвозди, торчащие из неё, издали глухой звук удара, а дверь с мерзким скрипом открылась. Внутри шкафа пряталась одна пыль, в углу даже раскинулась паутина, вещи, которые он носил девять лет назад, разъела моль. Но ему всё это не нужно: он лишь взял небольшую коробку и понёс её на кухню.

Этот ящик ему предложил собирать Субин. Настоящий любитель порядка и копания в прошлом.

— Здесь, Сунёни, хранятся все штуки, которые мы были связаны с тайной…

— Фу-у-у! Какой вонючий! — Сунён поморщилась, а после прикрыла нос. Ну, от ящика и впрямь чем-то несло, кто ж знает, что там хранится. Старость. — Ой, а там сокровища?

— Можно сказать и так… Только необычные сокровища. Информация! Тут всякие журналы должны быть, ещё дневник, заметки Субина, всякое… — ящик было тоже просто открыть, поэтому Ёнджун решил что-то достать оттуда. — Вот, например, газета ««Tomorrow». Это по-английский означает «завтра». Выпуск от шестого июня… Ты хорошо умеешь читать?

— Умею! А меня мама ругает, что я медленно читаю! Эта газета тоже воняет!

— Ну, раз воняет, давай я тогда… Эх. Колонка «Каменная лихорадка», репортёр Хван. Сегодня утром было найдено окаменелое тело молодой девушки около заброшенной стройки на улице Листьев, северный округ. Документов при пострадавшей не нашлось, но в сумке было обнаружено следующее: расчёска, влажные салфетки, американская жвачка, письмо из провинции Кванджу. В письме была открытка и поздравления. По пока неустойчивым данным, пострадавшую зовут Ким Джунбон.

— О-о-о, у меня есть подружка на плавании, тоже из Кванджу!.. Они правда читали её письмо?.. Она… Тоже окаменела?

— Да, да. — Ёнджун отшвырнул газету так, что та оказалась на полу. В выпуске от седьмого июня имя подтвердили, написали ещё, что она работала швеёй и ничем преступным не занималась. «Полиция пока работает над тем, чтобы установить взаимосвязи...» — он выучил эту фразу наизусть. — Ты не волнуйся, дорогая, она, как и Тэхён, живая… Она работает сейчас в ателье, я к ней раз в неделю прихожу в гости поболтать… Джунбон хорошая, столько всего знает про шитьё и моду, с ней можно часами говорить… Я проклинаю небо до сих пор за то, что оно позволило проклятью коснуться её тела, души. Но, как уж получилось…

— А нам в садике говорили, что только плохие люди становятся камнями.

— Какие наглые!.. Враки! Я б тогда тыщу раз в камень превратился. Нет, дело, Сунёни, вовсе не в этом… Дело в том, что никто не знал, почему именно это происходит, а Бомгю так всех задрал, что полиция и медики были вынуждены взяться за дело… Только это не особо помогало, сама знаешь… Поэтому за дело решился взяться великий Чхве-сквад.

VI – 1976

— «Полиция пока работает над тем, чтобы установить взаимосвязи»! Да тьфу на них! Ничего они не будут делать, ничего! Сволочи они...

Ёнджун готов был чуть ли не порвать газету, но Субин успел вовремя её забрать и спрятать за спину. Не хватало им ещё терять материал о расследовании… Никакущий, правда, все репортеры старались писать аккуратно, чтобы люди лишний раз не паниковали — и это не помогало.

— Вот-вот, сволочи! — подхватил Бомгю, всё это время лежавший у себя. Субин поднял на него взгляд, вздохнув. «Уже какой день такой...» — Они обещали мне, что к среде будут результаты анализов! А сегодня четверг!

— Да придурки они потому что, что они вообще выяснить могут? Только и умеют трубки курить, они даже ограбления нормально расследовать не могут, а тут проклятья! Куда им до мистики...

Друзья тоже не особо помогали. Нет, говорили они чистую правду, Субин прекрасно знал, что полиция в их городе так себе… Но раз ни у врачей, ни у каких-то крутых следователей… Раз у них не получается ничего понять, как получится у него?

Первым делом Субин решил всё же узнать, что происходило в городе раньше; ну, может быть, Бомгю чуть-чуть заставил его и из-за этого пришлось перерыть каждую библиотеку с архивами… Он бы не так плох, чтобы что-то искать, и весьма умен. Но везде почему-то не было газет именно за июнь 1968, да и за 1960... Как нарочно!

Но, всё же, кое-что удалось найти. Это были размытые записи, похожие на старый-старый личный дневник. Правда, размытые не влагой, а формулировками:

«1872. 3 июня. Вся моя семья превратилась в камень. Вся. Остался один лишь я.»

Ничего существенного не давало, кроме мысли о том, что проклятью уже больше ста лет. Дерьмово. Субину всего девятнадцать.

— Про проклятья обычно знают всякие ведьмы, знаете там… — Ёнджун и Бомгю оба посмотрели на него так, словно он сказал что-то глупое. Ну да, чего это он, какие ведьмы в двадцатом веке! — Я имею в виду, что вот… Ну, может быть, кто-то должен знать о проклятьях больше, чем мы? Или кто-то занимался этим…

И вправду глупости, ну он же пытался расспрашивать мать о происходящем ещё тогда, в прошлый раз, когда ему было одиннадцать. Ему только дали подзатыльник и рявкнули: «Не мешайся, бестолочь!»

— В любом случае, даже если кто-то этим и занимался, мы этого никогда не узнаем, ха! — Бомгю свесил голову с кровати, смотря на них снизу вверх, и от этого чуть покраснел. — Да я палец кусаю, они в газетах писали тогда то же самое, что и сейчас: «Бла-бла-бла, цены растут, кря-кря-кря, продам дом с привидениями, ме-ме-ме, человек сдох и стал камнем, ля-ля-ля, рис оптом». Газеты же покупают только чтоб эго посветить, типа смотрите, я читаю газеты… Вот в них и не пишут ничего путевого. И люди такие же… Бестолочи! Только Тэхён меня понимал…

— Так я говорю, может быть, если мы найдём кого-то, кто раньше изучал всю тему, то у них будут старые газеты?.. Хоть убедимся, что ничего не изменилось. Только у кого…

— Такой умный, ты предложил, ты и думай!

— Можно поискать на нашей любимой улице Синих Журавлей, — предложил Ёнджун, — которая как раз стала пустой в 1968… Правда, сколько я там не рыскал, ни разу не видел газет. Может, смотрел плохо, но я же нарочно не искал, значит…

— Нам опять надо идти по тем стрёмным магазинам! — недовольно закончил Бомгю, который за это время настолько сполз с кровати, что упал с грохотом на пол. Субин тонко улыбнулся из-за этого, но осмотрительно прикрыл рот рукой. — Блять! Где моя закрытая кровать с бортиками… Не хочу туда. Там страшно и грязно. Вообще, нужно оживить Тэхёна и поговорить с ним!

— И как же ты его оживишь?

— Как ты смеешь мне язвить!.. Субин, ты не понимаешь! Ты вредный! Ты просто никого не любишь, вот и не понимаешь, как верить в чью-то жизнь. — И тут стало… обидно. — Я верю, верю, что он живой… Тэхён же такой хороший, как он мог умереть? Это просто кома. Каменная кома. И он мог знать что-то перед тем, как войти в неё! И я вылечу его!

Что ж, а вот это было вполне ожидаемо: он уже какой день был просто одержим идеей спасения, смахивающей уже на безумие: никакие их с Ёнджуном доводы не помогали, Бомгю продолжал твердить своё. И кто знает, что он может выкинуть, вот сейчас ползёт злобно на четвереньках к ним, рыча. Благо, следить за Бомгю было не так уж и сложно, потому что Субин был тем ещё домоседом. Самое трудное было представить, что вообще сейчас происходит в чужой голове.
Насколько сильно может шокировать факт смерти близкого человека?.. Ведь сам Субин в тот момент не мог даже пошевелиться, так его поразило само существование чего-то ужасного, неподвластного объяснению. Бомгю оправился примерно за день, точнее, перешёл из состояния бесконечной истерики в цикл «срачки с полицейскими → поплакать → срачки с врачами → уничтожить нервную систему Субина в очередной раз → поплакать».

«Ты просто никого не любишь».

Может, он поэтому не может понять?

Это как нож, прислоненный к щеке; неприятно. Субину сложно к кому-то привязаться, хотя он хотел, вправду хотел тепла, а не вечных (пускай даже дружеских) издевок. Затея так себе. Посмотришь пару раз на то, как Бомгю трясётся от одного упоминания Тэхёна и слова «смерть» в одном предложении, так перехочешь.

— И что мы тогда решили? — Субин замотал головой, чтобы перестать думать о всяких глупостях. — Что делаем сегодня?

— Думаю, как стемнеет, нужно идти осматривать магазины… — подумав, сказал Ёнджун. Тот вообще был не таким уж тупым, каким мог показаться. — Нужно будет ещё кое-что продать там. А потом пойду в полицию и спрошу, где анализы. И ещё кое-что обсудить… Короче, вот так, да.

— А мы с Бомгю?

— Вы со мной пойдёте воздухом дышать, а потом, как пойду к участковому, сидите здесь, пока не вернусь. Бомгю, посидишь вечером с Субином, договорились?

— Я хочу к Тэхёну! Почему мне нельзя с тобой к полицейским? — Бомгю обиженно отвернулся, надувая губы, прямо как ребёнок.

«Нужно будет его прям хорошенько натаскать, чтобы пришёл и спать лёг сразу...» — среди Чхве-сквада хорошо известно, что уложить Бомгю спать — дело непростое, но действенное. Поэтому, когда тот, всё ещё надутый, пошёл одеваться, Субин облегченно выдохнул: что ж, хоть какой-то план на сегодня есть.
Дорога до улицы Синих Журавлей уже не казалась интересной, загадочной, опасной, как там ещё он её раньше воспринимал… Друзья шли рядом, попутно о чём-то ругаясь, поэтому у Субина появилось время ещё раз всё обдумать.

«Так. Люди каждые восемь лет превращаются в камень, уже долго, как минимум сто лет… Никакой человек не может жить так долго, да и люди не умеют превращать других в камень, это доказывает природу проклятья. Но и никакое природное явление не умеет превращать людей в камень, если исключать сильно солёные озёра, которых в нашей местности нет… В мифологии в камень могла обращать Горгона, смотря в глаза жертве… Но Горгоны не существует, это миф!.. Так… Это не может быть болезнью, потому что врачи бы тогда смогли найти лекарство… А нет, не смогли бы, нужно же знать, какое было состояние у человека до обращения в камень… А метод предположения здесь слабовато может помочь, да и кто может угадать, почему люди каменеют? Но это было бы проще сделать, если бы взрослые, заставшие инциденты в прошлые года, не замалчивали это! Почему они молчат? Почему мать говорила, что я просто всё выдумал… То есть, люди знают, что вот такое происходят… Боятся этого… Но говорят, что проклятья не существует! Боятся и не верят!»

«Кому это выгодно?!»

«Кому выгодно, чтобы люди верили, что то, что они видели, не существовало?»

«Правильно, тому, кто...»

— Субин, столб! — заорал Ёнджун, и пришлось опомниться прямо за пару сантиметров до столкновения. — Опять в облаках витаем?

— Да ну тебя… О, мы на месте. Ты говорил, что продаёшь сегодня здесь что-то.

— Ага, но до этого мне нужно найти товар… Я оставлял его на каком-то из складов обувного… А вообще, поскольку я самый удачливый человек на планете, есть вероятность, что я смогу найти тут какие-то газеты, которые вам нужны. Я же тут ориентируюсь, как в трусах своих…

«Ну, пусть попробует...» — может быть, если у него не получилось, то получится у Ёнджуна? «Потому что всё, на что я способен, так это найти вонючий дневник со странными надписи...» Заметки больного мальчика, у которого окаменела вся семья — вот и все «газеты», которые Субин нашёл во всем городе.

Они с Бомгю (который, к слову, был почему-то непривычно тихим) уселись на ступеньки возле обувного, в который проник Ёнджун через разбитое стекло. Напротив них тоже был ряд пустых магазинов, хотя это только кажется, что они пустые. Субин уже привык к тому, что здесь всё-таки есть люди.

Поэтому он почти не удивился, когда вдруг из разбитого окна вылез Кай.

Всегда приятного видеть кого-то знакомого.

У него наверняка было удивительное здоровье, раз каждый раз, как они встречались, Кай был легко одет; Субин же ёжился от ветра, утопая в большом полосатом свитере, когда заметил, что к ним идут навстречу.

— Сегодня не так уж тепло, — заметил Кай, недвусмысленно окидывая их взглядом. Да, они оба не ежились, а тряслись от холода. — Пасмурно. Не боитесь попасть под дождь в такую погоду? — «А ты?.. Не боишься?..» Субин почувствовал, что возможность рационально мыслить опять испарилась, поэтому невпопад ответил:

— Четверг. Ой, погоди, о чём ты спросил?

— Вовсе ни о чём, — Кай резко опустился на землю, скрестив ноги в позе лотоса, — так, вежливость. И всё же, очень странно, что вы сидите здесь в такой час. С Ёнджуном?

— Ага… Он таскает меня повсюду, хочет отвлечь от того, что случилось с Тэхёном… — Субин заметил, что Бомгю, пока говорил, начал рисовать на земле палочкой дождевые тучки. — Да, всюду… Завтра обещал тур по барам, но не думаю, что поможет…

— Тэхён?.. А, Кан Тэхён, который стал камнем?

— Ш-ш-ш! — Субин неодобрительно зашипел, но смягчился, когда заметил недоумение во взгляде Кая. — Это… близкий для Бомгю человек. Мы все втроём пытаемся понять, как можно ему помочь, но пока дела не особо двигаются… Никаких зацепок, врачи молчат, а в архивах никаких заметок, словно каменной болезни не существует!.. Вот и как разгадать проклятье…

— А ты хочешь разгадать его?

— Ну конечно!.. Если найти очаг, его можно потушить… Это же ужасно, люди умирают, а мы даже не понимаем, почему…

— ТЭХЁН НЕ УМЕР!

Вместе с этим послышались звуки соплей. В этот момент лицо Кая сменилось, на нём стало заметно сострадание; вдруг тот встал и подошёл к Бомгю, положив руку ему на колено и зашептав:

— Твоё горе не вечно. Я верю, что ты справишься, верю, что вы с Тэхёном… воссоединитесь. Как бы там ни было… Только смерть может разлучить, а ты прав, он не умер. Просто поменял своё состояние. Подожди, когда он поправится, договорились?

Субин сам не заметил, как пришлось в спешке прикрыть рот; про себя он заметил, что Кай очень аккуратно и тонко подбирал слова, и, удивительно, это было похоже на что-то действенное. Потому что после их с Ёнджуном попыток успокаивать Бомгю тот устраивал либо истерику, либо бойкот… А тут он утёр слезы и закивал благодарно:

— Ты прав!.. Думаю, мне стоит ещё чуть-чуть подождать.

И больше не плакал.

«Поразительно… Какой же он… У меня… Мурашки...», — у Субина от переизбытка восхищения возникало столько эмоций, что пришлось на мгновение отвернуться, чтоб успокоиться. «Он волшебник!.. Делает то, что невозможно… Невероятно, необъяснимо!»

Его нельзя было привести в восторг чем-то, кроме логики, правильности, чёткости.

Кай просто сделал что-то, что не получалось ни у кого…

Его нельзя было привести в восторг ничем, кроме Кая. «Нет, и вправду невероятно!» Даже самому Субину стало спокойнее: «Он прав, прав, просто подождать…»
Субину очень не хотелось, чтобы Кай уходил. В голове только одно: «Пожалуйста, пусть останется подольше...» — может, произойдёт ещё что-то чудесное?

— А почему ты здесь сегодня?

— Прогуливаюсь. Люблю гулять один… Вернее, не знаю, мне не с кем гулять. Но одиночество позволяет гулять там, где хочешь, никаких границ, кроме своих желаний… Вот сегодня хочу на Осоковый мост, — так назывался небольшой мостик, с которого Субин в детстве любил прыгать в тонкую речку. — Буду на горы смотреть, на закат… Горы — довольно скучно. Поэтому я в этом одинок. Но не хотите ли составить мне компанию?

— Мне сегодня нужно сидеть с Бомгю, — с тоской сказал Субин. Ему… Захотелось отправиться с Каем. Хоть куда. — Ёнджун идёт сегодня в полицию, потом ещё зачем-то, думаю, до ночи носиться будет…

— Со мной не нужно сидеть! Я уже хорошо себя чувствую!

Бомгю вскочил со ступенек, вжимая кулаки в бока уж слишком высоко и задирая голову к небу. Субин переглянулся с Каем и поймал его тихое хихиканье. Такое приятное. Тоже захотелось смеяться.

— Что вы ржёте? Не верите, что я здоров, чтоб остаться один? Да мне не три года, я могу!

— А вдруг ты расстроишься, пока меня не будет… Кто же тебя успокоит?

— Лично ты меня не успокаиваешь, а только раздражаешь, вонючка! И вообще, — Бомгю задрал голову ещё выше, даже топнув, — я в состоянии себя контролировать. Подумаешь, расстроюсь… И что…

В его голосе звучала неподдельная обида, но что сделаешь: за последнее время случилось столько истерик Бомгю, что это «расстроюсь» звучало устрашающе. Мало ли, как далеко зайдёт, в окно кинется, или ещё чего похуже… Вот даже сейчас, чуть-чуть отвлёкся, и опять за своё!..
Вообще, в их компании только Субин оставался голосом разума, всегда сохранял рассудок: Ёнджун же то вечно пьяный, то в пятидесятой эйфорической стадии, а Бомгю… Ну, он просто Бомгю, какие тут нужны пояснения?! Да, за решения в Чхве-скваде отвечал именно Субин, потому что у него это хорошо получалось. И вот сейчас он не понимал, как поступить.

Убедить в том, что Бомгю не следует оставаться одному? И терпеть весь вечер: «Что ты пристал? Я нормальный! Не смотри на меня!»… Или попробовать дать воли? А что тогда может случиться…

И тут на помощь опять пришёл Кай, который уже заслужил того, чтобы его благодарили вечность:

— Думаю, ты можешь остаться один, если пообещаешь не творить глупостей… То есть, ничего опасного для себя. — Субин закивал, да, да, вот именно это! — Если всё будет хорошо, то друзья убедятся, что ты здоров. Ты же здоров, верно, Бомгю?

— Верно… Я здоров! — и так уверенно сказал, как никогда раньше. Нет, у Кая определенно есть сверхспособности. — Я буду хорошо себя вести… Просто посижу у нас в комнате, позову Джисока, поиграем в «Змеелестницы»… Только нельзя говорить Ёнджуну, он мне голову откусит!
«Ну и хорошо...»

Вот теперь Субин не чувствовал стыда за своё желание побыть с Каем. Что-то в нём тянуло, а что именно — загадка. Может, загадка и тянуло: непривычное всегда цепляет нас. А у него до сих пор в кармане подаренная Каем ленточка. Пожалуй, единственное этим летом, что не вызывало страха или раздумий о проклятье. А просто напоминание, что вот. Есть Кай.

Субин впервые официально обманул.

— Так, мои дорогие мальчики, — Ёнджун уже, кажется, жил у них в комнате, потому что рылся в шкафу в поисках каких-то своих вещиц. Субин же нервно сидел на кровати, впиваясь ногтями в бёдра до боли — переживал, — сидеть буду долго, скорее всего… Мне уже Ким названивал сегодня, я из дома Чехё не мог выйти два часа, на проводе сидел… Без происшествий, договорились? По люлькам после десяти.

— Да-да, конечно… — впрочем, официально обманывать не в одиночку немного спокойнее. А Бомгю клялся, что свою часть выполнит, и будет сидеть так спокойно, как никогда прежде… И ему хотелось верить. А может, и не хотелось, — разбираться в собственных мыслях тяжеловато. Вот точно хотелось поскорее добежать до Осокового моста.

И встретить там Кая.

Получается, первое официальное свидание Субина. Какой официальный день!.. По крайней мере, он не в пижаме.

Лето удивительно холодное. Хотя, в какой-то степени нагнетало, потому что под ярким солнцем было бы не так атмосферно размышлять над загадочными убийствами, это даже звучит абсурдно. Вы видели хоть один детектив, кроме иронических, где была бы жара? Да даже уважающие себя преступники в жару не полезут никуда, это издевательство!.. Впрочем, в последнее время всё происходящее вокруг казалось бесконечным издевательством.

Но как только он заметил одинокий силуэт на мосту, эта мысль отскочила в сторону, прямо в речку, и Субин остановился: там был Кай. С которым у них была официальная тайная встреча. Тайные встречи — это так… неправильно, согласитесь? И так захватывающе! Субин никогда прежде подобного не испытывал. Никогда. Он даже поглядел в лужицу, чтобы проверить, как лежат его волосы — не глупо ли?.. Субин никогда не был таким глупым.

— Ка-а-ай! — и разрешил себе это. С Каем, кажется, можно быть не таким серьёзным. Чуть-чуть посвободнее. Это же человек, который ходит по серому и хмурому городу в вещах, словно с островов, вешает везде ленточки и взаправду смотрит на горы с мостиков… Есть в этом небольшое безумие, по крайней мере, что-то, чего очень не хватало именно ему.

Он обернулся, и солнце, которое садилось за одну из гор, в этот момент словно передумало и поднялось вверх (для заката это не совсем свойственно), словно встречая. Все переживания мигом забылись, их не существовало.

— Добрый вечер. Закат за горы — одно из самых чудесных зрелищ… Рад, что ты всё-таки пришёл разделить этот момент со мной. Спасибо.

Субин заметил, что он часто благодарил за простые вещи… И это тоже трогало, потому что редко встретишь благодарность, и то, она за какие-то обязательства. Существенная разница: Субин сам захотел сюда прийти.

Они стояли рядом, опираясь на перила и молча смотря на закат. Правда, почти каждую секунду хотелось отвести взгляд от солнца на Кая; и тот будто угадывал это каждый раз, заставляя в смущении отворачиваться.

— Мы можем поговорить о всём, что тебя беспокоит, — вдруг Кай оторвал руки от моста и развернулся спиной к солнцу. Что это значит? — Не говорю, что чувствую, но… Если что-то гложет, можешь сказать мне.

— Мы не настолько близки, чтоб я тебе что-то говорил.

— Но люди сближаются разговорами. Иначе — никак.

— Хм… — Субину было трудно делиться чем-то с кем-то. Поэтому обычно он этого не делал… Хотя и вправду в последнее время было слишком много мыслей. — Я боюсь, что люди продолжать умирать от каменного проклятья, и я не смогу этому помешать… Я очень хочу остановить этот кошмар! Это вот… мечта моя… С детства… Но Бомгю говорит, что я слишком идеализирую, что у меня не хватает эмпатии, чтобы осознать всю… трагичность… Это обидно… Не знаю, я плох в том, чтобы рассказывать что-то.

Кай покачал головой и вдруг положил руку на ладонь Субина: той стало тепло.

— Ничего страшного. Это сложно, свои мысли… Превращать в слова. У тебя такой страх, что люди продолжат умирать… А у меня единственный страх — это смерть. Я очень боюсь умереть.

Перед глазами мелькнуло, что прям здесь, на мосту, возле гор, Кай вдруг резко отвердевает, и руки касается уже не тепло, а липкий, холодный камень… Пропало. А потом ещё показалось, как кто-то изо его спины наводит пистолет, пуля попадает прямо в сердце Каю, и тот падает прямо в реку, пока Субин… «Что в моей голове…» — он быстро замотал головой, кидая в реку странные грёзы.

Он тоже испугался смерти Кая.

— Ты часто думаешь об этом?

— Ну… Из-за того, что творится в городе, хочешь, не хочешь, а за компанию будет бояться. Но с тобой мне не страшно, — признался Кай, мягко улыбаясь и не снимая руки, — в одиночестве страшнее даже на мосту стоять, может казаться, что горы давят. Наверно, я как дед, если каждый день смотрю на горы… Созидание тоже отвлекает. А с тобой это ещё и… здорово.

— Мне тоже… Здорово с тобой.

Среди правильности, постоянного поиска справедливости, строгости, в сердце появилось место для Кая. Причём немаленькое.

«Любимые животные — пингвины и барашки… Всегда носит с собой ножницы и зажигалку, чтобы делать что-то с ленточками… Сказал, что я интересно рассказываю про механизмы, мне никто такого не говорил...» — Субин никогда таким довольным не возвращался в общежитие. А может, и не в общежитие — на улице уже прилично потемнело, он даже и сказать не мог, сколько времени провёл с Каем на Осоковом мосту; совсем не обращал внимания, куда идёт, настолько был погружен в то, чтобы ещё, ещё раз прочувствовать моменты, которые нельзя забыть!

«Забыть о Кае» вообще звучит смешно!

Как же это возможно?

Но в один момент он всё же пригляделся к местности и вдруг понял, что шёл правильно; вот сейчас Субин проходил мимо городской больницы, значит, совсем недалеко был и дом. Правда, от одного лишь взгляда на неё тошнило.

И сначала Бомгю, бежавший к нему из этой самой больницы, не показался чем-то странным, ведь это именно он водил сюда Субина чуть ли не каждый день, чтоб орать, какие врачи козлы. Вот только…

«Ты же должен сидеть… в нашей комнате...»

Субин окончательно очнулся, понял, что фонари не обманывали, светили прямо на Бомгю. А тот кричал что-то, и теперь он понимал, что: «Субин, Субин! Помоги!» Людей вокруг не было, поэтому вдруг проскочила мысль, что Бомгю мог долго здесь сидеть и ждать помощи.

— Что случилось? Почему ты здесь? — хотелось только сказать, но…

Ладонь. Ладонь Бомгю, которую он поднял к свету фонаря, обращена в камень. А тот и бросила что-то мямлить, захлебываясь слезами:

— Я… Я видел, как в одном сериале пробрались в палату… Я тоже… Решил… Я… Они не пускали меня к Тэхёну! Сволочи! Сказали, что я неуравновешенный, выгнали!.. Я… полез… Я полез… Я увидел Тэхёна, он лежал, каменный! Я… Прямо как в тот день… Я захотел осмотреть его вещи, они лежали… На тумбочке… — Тут Бомгю прервался, завыв так громко, что Субина передёрнуло. — Потому что я больше… Я… Я взял его шорты… Его шорты такие… Я… Я нашёл там… Это… Там… Я… И она начала каменеть! Я смотрю на его ногу вдруг, а та зашевелилась… Его пальчики, они зашевелились… Я… Субин, что мне делать?

Он ничего не понимал, кроме того, что Бомгю сейчас готов был валяться на асфальте и орать.

— Бомгю, милый… — в собственном голосе почему-то послышалась манера Кая. — Что ты нашёл у него в шортах?

— Она у меня в кармане!.. Сейчас… — Бомгю другой, живой рукой достал из кармана что-то, что в таком освещении ещё попробуй разглядеть, и вдруг рука продолжила каменеть, быстро-быстро, парализуя. Субин это видел своими глазами. Бомгю взвизгнул, роняя предмет.

Роняя красную ленточку.

Теперь у Бомгю была каменная рука по локоть.

— Субин, что мне делать?.. Субин, давай ещё раз посмотрим тот дневник? Ещё поищем записи… Эта ленточка — в ней демон! Я уверен… Субин, Субин, что мне делать? Я не могу пошевелить… Субин!

А тот застыл, смотря на асфальт. Красная ленточка.

VII – 1985?

— Что такое дневник? — Сунён раскачалась на стуле так сильно, что Ёнджун еле успел подбежать, чтобы она не упала. Стулья у него, конечно, то ещё старьё.

— Это когда люди на бумажке, может, в книжечке, пишут свои мысли, как у них прошёл день…

— А у тебя есть дневник?

— Не-е-ет, Сунёни… Записи обычно сохраняются дольше, чем мысли, мне бы не хотелось напарываться на то, что я бы предпочёл забыть. Ещё и записывать это, фу… Но вот, есть мазохисты. Мазохисты — это такие люди… Хм… Как бы тебе объяснить… Представь, что ты сама прикусила язык. Специально. Вот мазохисты постоянно этим занимаются.

— Кусают язык?

Сунён так серьёзно на него посмотрела, что сдержаться и не засмеяться не получилось.

— Да, типа того… Тот дневник, который где-то отрыл Субин, тоже хранится в моём ящичке. Я уже и не помню, что там было… Вот Субин наизусть каждую запись, я, бывало, прихожу к нему, а он сидит, читает… Силой вырвал! Только силой! Не хотел отдавать…

— Там что, какие-то секретики?

— А вот именно, что секретики. Так, сейчас найду… Вот!

Ёнджун достал с самого дна ящика нечто, смахивающее на книжку, внутри которой были только пожелтевшие и местами рваные страницы — не исключено, что это сделал он сам. От одного только вида в голове вспыхнуло столько воспоминаний, которые предпочитаешь забыть… Но они были концом сказки, сказка должна иметь конец. «Надо рассказывать без утайки, а то не поймёт… А пересказывать — так я сдохну...»

— Некрасивый какой-то, — справедливо заметила Сунён, потянувшись через весь стол, чтобы поближе рассмотреть. — И это дневник?

— Сейчас разные делают, с ёжиками, с принцессами, всякие… А этому просто много лет. Вот сейчас какой у нас с тобой год?

— Один — девять — восемь — пять!

— Вот-вот, видишь, как много… А тут записи от… Ну, ему короче очень много времени, дорогая… Вот… Мне тридцать лет, получается, где-то четыре Ёнджуна между этими записями и сегодня. Но это не так важно, — со вздохом он открыл первую страницу, и глаза мельком пробежались по ней. — Этот дневник и вправду был важен в нашем расследовании. С ним всё было довольно просто, по крайней мере, для Субина. Он умный у нас… Ему все записи стали яснее куда раньше, чем нам с Бомгю. Но он, понимаешь… Не рассказывал, что у него происходит. Но… Так, ладно. Читаю. Какой кошмарный почерк у этого придурка, ну сил нет…

Сунён и зайчик подвинулись на стульях ближе, приготовившись слушать.

1872. 4 апреля. Утро. Семейный врач заявил, что моя болезнь ему неизвестна, и просто так её точно не вылечишь. Чувствую такой стыд перед семьёй. У нас достаточно денег на хорошую лечебницу, но всё равно… На какое-то время придётся покинуть дом. Я буду скучать по овцам. Отец обещал отвезти летом в тёплые места, но не уверен, дожив ли. Проще было бы умереть, как скотине.

1872. 13 апреля. Все называют меня особенным здесь, повторяют, что мне нужен какой-то необычный уход. Меня даже помечают как-то, чтоб сиделки не забывали. В этот раз такой случай: врач Ли отрезал от шторы полоску и привязал к руке. Потом пришёл врач Сон и начал кричать на меня, говорить, что я ужасный пациент… Было страшно. Пришла после душечка Джини, стала защищать меня… Сказала, что сошьёт из своих старых тряпок какие-то повязки мне, чтобы больше не трогать шторы… Чёрт, опять повязки! Они так сдавливают руки, аж больно писать. Пока не буду.

1872. 2 мая. Этой ночью снилось что-то странное, все мои простыни на полу… Думаю, я слишком долго нахожусь в лечебнице. Когда я уже умру? Или выздоровею. Скорее, умру. Не верю, что что-то может спасти моё тело. До сих пор больно двигаться. Пишу через силу.

1872. 11 мая. Всю неделю снилось что-то странное… Будто отвердеваю и превращаюсь в гору. Наверняка всё из-за рассказов Джини о том, как раньше она помогала больным в далёких деревнях, что у горных долин. Я никогда не бывал в горах.

1872. 16 мая. Отец обещал отвезти меня к горам, я очень просил. Поедем всей семьёй… Как давно я не видел матушку. Я умею добиваться своего. Думаю, если выздоровею, нужно будет обязательно податься на какую-нибудь высокую должность.

1872. 22 мая. Пишу, смотря на горы. Очень красиво. Пропало чувство скорой смерти. Я рад. Деревья словно что-то шепчут… Облака ещё иногда садятся на вершины, такие интересные. Возможности, жизнь — это так здорово… Жаль, что я всё ещё не здоров. Джини зовёт принимать лекарства. Она теперь с нами.

1872. 25 мая. Так непривычно чувствовать себя хорошо… У меня плохое предчувствие из-за этого. Все вокруг какие-то грустные… Особенно сестричка. Надеюсь, не из-за меня. Если бы я мог больше двигаться, обязательно бы сыграл с семьёй во что-нибудь. Люблю гольф. Для него хорошая погода.

1872. 28 мая. Кошмары вернулись… Такие смешные, я даже не испугался. Как родные. Отец перестал пускать к горам, говорит, что я слишком много времени на них смотрю и мало лечусь. Кто бы говорил.

1872. 31 мая. Меня так тянет к горам. Ночью, когда все спали, я сбежал… Полз до самого рассвета. Теперь глажу гору. Хорошо. Один я, гора, перо и бумага.

32 мая (31+1) Отец сильно кричал из-за того, что я сбежал. Запер в комнате, в которой заколотил окно. Так тесно тут… У меня ничего нет. И стены давят. По голове словно стукнули… Я просто задыхаюсь от количества пыли. Как умно кинуть больного в комнату, где он умрёт от пыли!.. Ничего, я найду способ выбраться отсюда. Какой месяц идёт после мая?

1872 мая 33 я смог пробить дверь кулаком мне очен-очень плохо я не поинмаю что происходит голова гудит меня били ? где помощь почему одни горы они давят на меня давят мне плохо где моя семья я должен их найти где моя семья я должен их найти где моя семья где отец где мать где сестрички где дедушка где джини где воспитатель почему я один почему тесно всё давит давит давит я старший сын я взрослый где все найти найти поиск это смерть? смерт смерть сметрь смерть сметь смертьсмерть я не хочу умирать ктогодно но не я я хочу жить умиратьнет почему я агония агония нет не хочу не хочуне хоч у

1872. 3 июня. Вся моя семья превратилась в камень. Вся. Остался один лишь я.

VIII – 1976

— Спасибо, что всё ещё не убил нас, — рассмеялся Субин, но Ёнджун метнул такой грозный взгляд, что смеяться расхотелось.

Они сидели втроём за небольшим столиком, устало переглядываясь; за окном собиралось уже утро, а никто из них спать не собирался. В центре стола, обёрнутая носком с его правой ноги, лежала ленточка. Как понял Субин, касаться её голыми руками — не лучшая идея, а носок и вправду помог. Не хватало им всем превратиться в камень.

— Ну, раз убивать себя вы запретили, говорите, что будем делать? — зевая, протянул Ёнджун. В это время Бомгю опирался на свою каменную руку (с его слов, это было довольно удобно), но встрепенулся. — Ладно-ладно, даже если разрешите, не стану… Ну вот, Субин, ты говорил, что тебе не хватает данных, теперь у тебя есть Бомгю. Развлекайся.

Субин задумчиво застучал ногтями по столу, в очередной раз приглядываясь к руке Бомгю. Да, чистый камень, какой он видел на улице. Просто высеченный в форме руки.

— Ну, логически… Его рука начала отвердевать, когда он взял ленточку, а ленточку он нашёл в вещах Тэхёна… А у Тэхёна в этот момент ожила пятка… То есть, проклятье передалось… Через вещь? — через ленточку. «Вот, кажется, похожие ленточки вешал Кай...» «А он вешает во всяких нехороших местах, типа свалок… Может, это всё-таки вирус?» — Ну, раз проклятье, то могут быть магические вещи, так сказать, переносчики…

— Не неси чуши, как связаны ленточки и смерти?.. Извиняюсь, временное окаменение…

— Ёнджун прав, — закивал Бомгю, с сомнением смотря на Субина. — Помнишь, говорили, что нашли при Джунбон? Никаких там ленточек не было!.. И ничего из того, что могло бы быть у Тэхёна. А Тэхён её носил, я знаю, как талисман!.. А то красных ниток не найдёшь в этой жопе… Но всё равно, когда я коснулся этой херни, то рука стала!.. Слушайте, а что если…

— Так, никаких самопожертвований! — Ёнджун вдруг хлопнул рукой по центру стола и стащил носок к краю, злобно переглядываясь с Бомгю. — Никаких. Самопожертвований. Никаких. Даже в честь Тэхёна.

— Но!..

— Я сожгу её, как уходить буду покурить, никаких но. Субин, — он повернулся, не зная, чего ещё ожидать, — так что там, говоришь, было в дневнике? Там что-то было про людей, которые заразились?

— Не очень много… Просто семья какого-то малька. А он писал о себе, а не о семье… Только про сиделку, что она… Ну там ничего особенного. Богатые только… И всё.

— Понятно, ничего общего с нами.

«Тот мальчик… Или сколько ему было лет?.. Писал, кажется, зрелый человек… Он тоже любил смотреть на горы, как и Кай… Чёрт, я опять отвлекаюсь!.. Главное — не проболтаться, а то засмеют, я ж их знаю… Так, думать, думать...»

— Я знаю одного человека, который смыслит в ленточках, — заявил вдруг он, и Ёнджун в очередной раз измерил его недоверием. — Ну!.. Ладно-ладно, это точно никак не связано…

— Тебе, друг, не помешает развеяться, а то ты застрял на одной детали… Масштабно нужно мыслить: проклятье передаётся через личные вещи, поэтому нужно будет предупредить полицию, чтобы были аккуратнее с осмотром вещей жертв. И самим тоже не цапать чужое… Чёрт, хуевая идея какая-то… Но ладно.

«А мне всё равно кажется, что ленточки и камни как-то связаны...» — и пускай Ёнджун высмеивает его, сколько угодно, он просто не видел того, что видел Субин!.. А у того и вправду был эксперт по ленточкам. Кай ему чуть ли не лекцию рассказал о том, из каких материалов готовят ленты, от чего зависит их ширина, сколько заводов в их провинции...

Поэтому, в следующую ночь, когда Бомгю уже спал, он выбрался на улицу. Целенаправленно: он знал, где искать Кая, потому что тот говорил, где обычно бывает по ночам. Казалось, что никто его не понимает, никто, кроме Кая; тот точно не станет называть его глупым. Тем более, нужно предупредить его, что его ленточки могли проклясть! Да, именно предупредить.

Весь мир как будто был неправильным. Их попытки понять, в чём сердце проклятья, проваливались раз за разом, следователи тоже молчали, в газетах ничего, кроме сухих колонок. «Сегодня была новая смерть...» Мальчик, лет шести. В песочнице нашли. С лопаточкой. Когда Субин прочитал это, то лёг на пол и просто смотрел в потолок, без эмоций. Как будто ему одному кажется это тотальным пиздецом. «Но почему тогда у меня не получается? Почему?! Я не хочу, чтобы люди умирали!»

В темноте хорошо видно яркий костёр, который горел совсем недалеко.

— Ты и вправду живёшь здесь? — Субину было всё ещё не по себе на улице Синих Журавлей, но Кай так приветливо улыбнулся с земли, грея руки, что стало спокойнее. — О, ты сидишь на… полотенце…

— Да, что-то вроде этого. У меня давно нет дома, можешь считать меня бомжем, потому что так и есть. Зато вот, здесь есть магазинчики… Еда, вода… Где-то отопление работает.

— Ты говорил, что у тебя есть сёстры… Семья.. — Субин опустился рядом, всмотревшись в огонь; дым своим запахом тут же прицепился к нему, отчего стало сложнее дышать. — Тоже тут живут?

— О… Они далеко живут, не здесь. В хорошем месте. Видишь ли, этот город прекрасен тем, что стоит у подножья гор, стоит выйти на улицу, повернуть к востоку, и будут горы, горы, горы… Камни, восхищающие размерами… А вот моя семья не очень любит такое. Поэтому вот, приходится одному наслаждаться, пока они отдыхают… В другом месте. И я понимаю их, не всем такое по душе…

«Кажется, у того мальчика, который из дневника, тоже были сёстры...» — нет, они с Каем определенно в чём-то похожи! «Кстати, про это...»

— Вчера такое случилось!.. — Кай заинтересованно подался вперёд, отчего проскочила мысль, что его и вправду слушают. Приятно. — Бомгю пробрался в больницу, где исследовали тело Тэхёна… Ну, помнишь его?.. Так вот, он как-то проник к нему в палату, начал рыться, как собака, в вещах Тэхёна… И нашёл в штанах ленточку! А как взял, то рука стала каменеть… И нога Тэхёна ожила! Чуть-чуть!

— Ого… Ленточку?

— Да, ленточку! Подумал, нужно сказать тебе. Может быть, они зараженные чем-то?

— Хм… Никогда о таком не слышал, это же… обычная ткань… — Кай нахмурился и потянулся к своей огромной сумке, залезая туда чуть ли не с головой. — Какой ужас, а вдруг там была моя ленточка?! И от неё Тэхён заразился… Но проклятье же — это про душу человека, а не про предмет?.. Как же… Как же так… Я же их вешаю, чтобы люди радовались… Жаль, что так получилось, ой-ой-ой…

— Не вини себя, — Субин подвинулся ближе, и Кай вылез из сумки, несколько огорчённый. — Ты же не знал, что так выйдет… Ты-то тут причём?.. Эх… Бомгю опять сказал, что я не могу вообще понять всё, что происходит, потому что я тупица.

— Это ещё почему?!

Субин взял длинную палочку рядом и сломал её пополам, а после кинул одну из половинок в костёр. Огонь вспыхнул с новой силой, правда, почти не грея.

— Говорит, я не умею любить кого-то… Живого. А в его понимании без этого не поймёшь, что такое потерять то, что любишь.

— Любить не нужно «уметь», — заявил Кай и потянулся за второй половиной палки, а после тоже кинул в костёр. — Да и не обязательно кого-то живого… Любовь к чему-то абстрактному может быть намного сильнее любви к человеку. Да и слово слишком громкое, и чувство… И без этого можно понять, что такое потеря.

— Я знаю, что такое потеря!.. Когда бабушка умерла, я… мне стало не к кому ходить… И вообще, каждый раз, когда я читаю в газетах про насилие, про несправедливость, слушаю радио, так дурно… Так дурно…

Он размахивал руками, вспоминая, как его действительно задело каждое убийство, о котором он знал; знал, что человеческая природа хочет крови, пролития крови, утоления чего-то безумного… Мерзость. И ему так хотелось, чтобы этого вовсе не было.

— Я… верю тебе, Субин.

— А вот Бомгю нет! Говорит, что…

— Если тебе так хочется, можешь попробовать полюбить меня.

Кай сказал это так спокойно, в то время как внутри Субина, напротив, всё загорелось, а треск костра так и вторил всему, что творилось в голове.

— Любить меня не так уж сложно, я милый и весёлый, — рассмеялся Кай, заметив ступор, и двинулся ближе. — Можешь тренироваться на мне развивать эмпатию, сколько влезет. У тебя и так в жизни слишком мало развлечений. А мы с тобой — оба взрослые люди, понимаешь? Прямо можно друг другу всё говорить.

— Прямо?! О… Я согласен, ты милый и весёлый.

— Уже не так плохо.

Всё плохое осталось за пределами безлюдной улицы, а Субину казалось, что учился, но не любить, а быть другим, не таким, как в других местах… Ради этого можно было согласиться на что угодно.

Июнь тёк непривычно медленно, что ему несвойственно, как месяцу лета: но всё ощущалось не чем-то общим, каждый час ощущался по-своему, измерялся иначе.
Каждый час Субин проверял радио, смотрел, не принесли ли газет. Потому что каждый час могло случиться что-то плохое. И случалось. Люди продолжали умирать, вернее, превращаться в камень — Бомгю, как живое и ходячее доказательство того, что это не смерть, а состояние… Субин по состоянию тоже хотел обратить во что-то холодное и безучастное, но не мог. Просто не мог.

И только Кай, который жил в бывшем магазине кассет, ходи на Осоковый мост, только он, кажется, понимал, что чувствует Субин, у которого не получалось понять, что же творится на самом деле.

«Ты слишком правильный, чтобы представить близко!» «Нет, Субин, нужно быть серьёзнее, мы не сможем продвинуться, если ты...»
Кай ничего такового не говорил. Только прижимался губами к коже рядом с кадыком, повторяя, что с Субином боится смерти меньше. Наверно, тот тоже боялся меньше. А мысли всё не отпускали, с каждым открытием новой газеты тревога возвращалась.

— Не многого ли ты от себя требуешь, — спросил однажды Кай с беспокойством, расчёсывая волосы Субину среди горы мусора, — а? Ты же даже не учишься на детектива… Хотя, не уверен, есть ли такая специальность… Почему тебе так хочется всё разгадать? Есть же полиция.

— Ну Кай, они же ничего не делают! Сам не видишь? Врачи, даже когда у них ожила пятка Тэхёна, ничего больше сделать не могут… И с рукой Бомгю тоже… А следователи просто осматривают жертв и всё! Всё… Кажется, что им всё равно, что это были живые люди. Такие же, как ты… Как я.

— Ты же сам сказал, что проклятье может передаваться через предметы!.. А ты всё крутишься вокруг всего… Субин, — Кай приподнял его голосу кверху, и посмотрел прямо в глаза, — я просто боюсь, что ты… Попадёшь в какие-то неприятности раньше времени. А вдруг подцепишь что-нибудь и тоже в камень превратишься? Зачем тебе это…

— Да без разницы. Не так и важно… Не волнуйся за меня.

— Да как же, не волноваться…

Вот бы Субин был, как в аниме, как-нибудь экзорцистом, умел уничтожать проклятья… Но ничего из этого не получалось ни у кого из всех, кого он знал; да, был и день, когда Ёнджун водил их по всяким мошенникам, что все говорили в один голос, что тоже не знают, что делать. На весь город опустилась тоска, паника: все боялись. Боялись, не верили. Боялись. Боялись…

Под конец июня он мог даже не прятаться ни от кого, когда направлялся к Каю, потому что никого на улицах и не было: все прятались по домам, боясь, как бы страшное проклятье не тронуло их… Было уже семь жертв, всех Субин знал поименно. Осталась восьмая. Перед концом всегда страшнее всего. Почему-то. Но он шёл не бояться, а в очередной раз отвлекаться.

В тридцатое число, когда он пошёл в аптеку за бинтами (Бомгю вдруг заявил, что его рука слишком жёсткая), за прилавком никого не было. Да и… Надо сказать, что на улице Субин видел лишь себя в пустых витринах.

Весь город стал, как мёртвые улицы. Даже детей не было.

«Может, поэтому улица Синих Журавлей и такая… Половина людей просто уехало… Отсюда...» — подумал Субин, решив, что брать из якобы работающей аптеки бинты не совсем правильно, поэтому отправился искать по старым складам. Звучало грустно. Может быть, его родной район тоже опустеет, никто не знает — кто же будет возвращаться в город, где творится чертовщина?! Правильно, только совсем конченные и глупые люди.

Но Субин старался сохранять рассудок, он же был вовсе не конченным и не глупым — и никогда не был. «Только я есть у своих друзей...» — а только глянешь на них, как встретишь усталость, забвение… Страх.

— Доброго вечера милым людям! — закричал Кай издалека, и непонятно, как вообще увидел Субина: он лежал около входа в аптеку, смотря на небо. Видимо, есть глаза на ботинках. — Какими судьбами?

— Говоришь так, словно мы не каждый день видимся… — вздохнул Субин, бросая сумку рядом и тоже садясь на землю. С Каем он почему-то разучился бояться казаться глупым в таких моментах, поэтому можно было так себя вести. — Бомгю жалуется, что его каменная рука очень сильно натирает щёку, когда он на неё облокачивается… Попросил бинты добыть, а видишь, весь город пустой, половина людей слиняла, я хрен где найду эти бинты… Даже у Ёнджуна закончились.

— О-о-о… Занятно… У меня, кажется, должны быть. Ко мне тоже иногда приходят всякие, чтобы лекарств попросить, — как понял Субин из размытых объяснений, Кай занял себе аптеку, как свою базу, поэтому другие люди не могли просто так брать оттуда вещи. — Почему-то часто стали просить транквилизаторы… Ну, сейчас все на нервах. Вот, нужно посмотреть в записях… Подай-ка сумку мою.

Та всегда появлялась рядом словно из ниоткуда, Субин никогда не видел её с первого взгляда; ещё и на вес была такая, как будто Кай таскает там кирпичи, из которых можно отстроить пару домов так точно.

— Так, так, где моя книжечка… Я веду учёт почти всего, люблю всё записывать. Вот, да, да, осталось много бинтов… Сколько тебе отрезать?

— Ну… Отрежь метров пять… Я не особо силён в измерениях бинтов.

— Пять метров бинтов, отлично… — Кай заулыбался, что-то записывая. — У меня официальный бизнес, поэтому прошу твою подпись. Оставь автограф мне, на память.

Он подал записи Субину, и почерк показался смутно знакомым. Записи Кая были довольно странными: он зачем-то писал год, «Бинты медицинские — пять метров», «Чхве Субин»… Нет, его имя выглядело очень красиво от руки Кая, просто на мгновение он засомневался, не видел ли эти кривые буквы где-то раньше. Взяв карандаш, он написал свои инициалы, вздыхая.

— Сколько я должен?

— Тебе — бесплатно!.. Всё же, в такой день, в такое время… Глупо просить деньги, особенно с тебя. Давай, дуй к Бомгю, а то потеряет опять тебя, — Кай подал ему моток, обёрнутый бумажкой, смотря так светло, так, что опять становилось спокойно. — Осторожнее сегодня, договорились? Не хочу тебя терять.

«Не хочу тебя терять» — никто, кроме него, такого Субину не говорил.

Бомгю, как обычно, доводил Ёнджуна, пока тот в какой раз перечитывал газеты, но только увидев его в дверях, так прервался и бросился к дверям.

— Принёс?

— Да с тобой попробуй, не принеси… — вздохнул Субин, отдавая свёрток Бомгю. — Все аптеки пустые. Пришлось идти к… На не самый легальный рынок, чтоб ты не ныл. Даже бесплатно, не поверишь.

— Какие мы добрые… Открой сам, у меня пальцы не двигаются!

«Как я с ними живу вообще...» — Субин сел около подоконника, на свою кровать, чтобы садившееся солнце ещё как-то помогало смотреть, что он делает. Бинт был обернут не просто бумажкой, а старой бумажкой, на которой были какие-то надписи: и вновь почему-то знакомые, точно от руки Кая — видимо, старые записи из учёта товаров.

1944 — К. Х. Врач. — Шприц, внутривенные инъекции.

— Держи, распутал, — сказал он опустившимся голосом, даже не смотря в сторону Бомгю, подхватившего бинт. Это точно была рука Кая, точно его почерк. «Но это же было… Тридцать лет назад...» «Каю девятнадцать?!»

«Стоп».

Что-то в голове Субина сломалось снова, он даже не осознавал, что делает, понял только, когда залез под свой матрас и достал оттуда дневник, найденный несколько недель назад.

«Такая же четвёрка… И единица… И слово врач… Точно так написано...»

— Субин, что ты делаешь? — послышался эхом голос Ёнджуна, который, видимо, обратил на него внимание. — Почему ты… На полу…

— Ёнджун, я… — в голове мигом возникло столько параллелей, что Субин даже не успел начать себя убеждать, что ему просто кажется… Как он и делал всё это время. — Сёстры, четвёрка, болезненность… Тут слово врач!.. Даже барашки! Барашки — это же овцы, да? Горы, горы…

— Субин?.. Что ты несёшь?

«Нет, это какая-то ошибка… Я просто схожу с ума… я просто тоже… Я паникую, нет, нет, нет, я глупый, что я несу… Он прав, что я несу...» — но глаз задёргался, Субин начал бешено листать страницы дневника, вчитываясь в каждое слово. «Кай даже говорит похоже с этим мальчиком… Он… он никогда не показывал мне свой дом, хотя знает, что произошло здесь восемь лет назад… Как, если его семья… Далеко...»

«Что-то не так, нет, нет, почему...»

— Ёнджун, вампиры существуют?

— Совсем уже, да… Нет конечно, ты чего? — Ёнджун сел рядом, кладя руку на плечо, но Субин дёрнулся, как кошка, которую трогают мокрой рукой, отпрыгнул в сторону. — Субин, что случилось?

— Ты не понимаешь, не понимаешь… Я не понимаю! Тут… Дневник… Мне срочно нужно на улицу!

Тут и Бомгю обратил на них внимание, вплотную подойдя к Субину и смотря сверху вниз. Его каменная рука была обмотана бинтом. А рука почему окаменела?

«Ленточка».

«Нет, нет, это просто всё совпадения… Я просто слишком много думаю о Кае, о нём, о нём… Это же так у всех влюбленных, что они много думают о своих… Любимых...» «Что я вообще о нём знаю?!»

Крики врезались в спину, его умоляли остаться, просто поспать, но Субину было всё равно: ему нужен был всего лишь один ответ, всего лишь один, в последний день, когда проклятье сковывает всех людей вокруг… Ему нужен был всего лишь одно «нет».

Субин прекрасно знал, где Кай в такой час: солнце близилось к закату, значит, он возле Осокового моста, любуется горами. Любуется горами. «Нет, нет, слишком много… просто совпадений, глупых совпадений… Мне… Мне нужно его расспросить, я чувствую, чувствую...» Он бежал, успевая хвататься взглядом за пустые улицы, на которых никого, кроме него, не было — никого! Никого! Все боялись. А Субин сейчас боялся больше всех.

Да, он не ошибся, стоило только забраться на этот несчастный мост… С него хорошо видно берег, где Кай сидел на больших камнях и смотрел в сторону гор, солнца. «Так… Я… Зашёл слишком далеко…»

Что есть сил, со всей дури, так громко, как только хватало сил, Субин заорал:

— ТРЕТЬЕГО ИЮНЯ! ВСЯ ТВОЯ СЕМЬЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В КАМЕНЬ! ВСЯ! ОСТАЛСЯ ОДИН ЛИШЬ ТЫ!

Последняя запись из дневника.

Кай повернулся, и Субин с облегчением заметил на его лице замешательство: «Правильно, правильно… Скажи мне, что я чокнулся… Скажи… Просто скажи мне то же, что и другие… Скажи, что я сумасшедший, что я...» Но он улыбнулся зубами, ответив таким тоном, словно говорил о погоде:

— Верно. Прошло сто четыре года. Тринадцать циклов.

Улыбка не сползала с его лица, каждый аккуратный, медленный шаг Субина она не исчезала. А тот не понимал, не желал понимать. Не хотел признавать. Так ведь… Так ведь не бывает?

— Ты же нашёл мой дневник, который я вёл в годы юности… Соединил всё, да? Я всегда знал, что ты умный. Каждую нашу беседу убеждался. Правда, думал, раньше догадаешься… Вот, пришлось помочь. Ты как будто и вправду влюбился в меня, словно не хотел видеть очевидного зла.

— Кай, какое зло?.. Почему?

— А ты не понимаешь, почему вся моя семья умерла?.. И почему я до сих пор жив, выгляжу, как будто мне восемнадцать?
Сердце застучало так сильно, как будто там поселился дятел, и долбил, долбил прямо в грудь, а внутри Субина — дырища… Тот затрясся, заметив вдруг, что Кай что-то достаёт из кармана. Ленты. Опять проклятые ленты!

— Молчишь, да… Я просил о том, чтобы жить. Не хотел умирать, хотел, чтобы умер кто угодно… Но не я. Горы, которые я любил, услышали меня. И вся моя семья умерла. Зато я больше никогда не болел. Человеческие болезни не могли коснуться меня… И каждые восемь лет умирает по восемь человек, добавляя мне восемь лет жизни… В тот домике, возле гор, жили мать, отец, две мои сёстры, дедушка, Джини и воспитатель. Семь. А я восьмой. Потому что тогда умер Я живой, чтоб появился Я бессмертный.

«Я… Я как будто в дешёвом… фильме… Так… Так не бывает… Зачем он всё это мне рассказывает...»

— То есть, ты… убиваешь?

— Можно сказать и так, — Кай продолжал улыбаться, сжимая ленты. — Убиваю. Раньше я сам выбирал жертв, обычно во всяких смутных местах… Ну там, таверны, тюрьмы, под мостом ещё… И люди оттуда не возвращались. Всем было плевать, люди уже были отбросами общества… Потом мне стало стыдно.

— Стыдно? — истерически рассмеялся Субин, падая на колени. Те с болью ударились о камни, но было плевать, так плевать. Что-то сильнее разбилось, чем колени. — Стыдно? Тебе стало стыдно убивать?

— Не убивать… Быть палачом.

— И что же палач решил делать?

— Ленты стал вешать по дворам. Все, кто брали ленты, через какое-то время каменели. Я не хотел отдавать их сам, отдавая так смерть… Люди сами её брали.

Оставь лучше себе. На память.

— Поэтому ты сам отдал ленту мне.

Нависла тишина, только деревья неподалёку шумели от ветра, а он так и стоял на коленях перед Каем, злобно на него смотря. А на его лице, кажется, ничего не было, только в глазах блистало нечто, похожее на сожаление. Наверно, Субин сам это выдумал, чтоб не так больно. Так больно смотреть на убийцу. Он потянулся к своему карману, доставая оттуда грязную красную ленту. Та самая.

— Почему же я тогда не превратился в камень? До сих пор?.. Кай, скажи. Ответь, блять! Почему я всё ещё жив?

— Поэтому ты сам отдал ленту мне.

— Восьмая смерть всегда особенная. Мне жаль.

— Тебе жаль? — закричал Субин, чувствуя вдруг, как в горле словно пошла кровь — такое бывает, когда долго бегаешь. А он кричал, кричал, его крик разлетался по всей округе, будя птиц. — Жаль? Стыдно? Ты мерзкий, отвратительный, я ненавижу себя… Я полюбил чудовище! Холодное чудовище! Из-за тебя все умерли! Из-за тебя! Почему я тебя люблю? Почему?! Зачем ты притворялся хорошим? Милым?

Кай громко сглотнул, отведя взгляд в сторону, и вдруг раскрыл руку; ленты полетели по велению воздуха куда-то далеко, прямо к горам. После он присел на корточки, вернув взгляд на слезящиеся глаза Субина.

— Я и не собирался притворяться. И привязываться к тебе тоже не собирался. Я всегда был убийцей, и когда мы трахались, и когда ты читал новости о смертях. Но вот… Привязался. Есть такой анекдот, если подружиться с камнем, а потом бросить в реку, то утонешь. Потому что… привяжешься. Вольная интерпретация, моя память за столько лет может запомнить что-то, только если запишу. Ну вот, привязался к камню. Утонул. Привязался к тебе. Тоже утонул.

— И что это значит?

— Ты, кажется, вправду беспокоился… И о друзьях, и о жертвах, которых даже в лицо не видел… — Кай вдруг откинул голову назад, громко засмеявшись. Это… Было жутко. — Тебе даже сейчас плевать, что ты мог сдохнуть, ты спрашиваешь, почему ты не умер до сих пор! Я не встречал таких людей. А живу я, поверь, долго.

— За счёт чужих жизней!

— Верно, Субини. За счёт чужих жизней. А ты — ради них. Мы разные. И я… Хотел, чтобы эта разница исчезла. Посмотришь со мной на горы?
Субин с ненавистью сжал зубы, чувствуя, как его лента туда-сюда летала между пальцами. А Кай смотрел так мягко, словно они сейчас не здесь, не сейчас… Как в прошлые разы.

— Просто посиди рядом со мной, полюбуйся. Вот сюда, — он похлопал рукой возле себя, и Субин против своей воли пополз туда, хотя всё в нём кричало, что это неправильно. Отвратительно.

Отвратительные горы.

— Я смотрю на горы с убийцей.

— Ты смотришь не просто на горы с убийцей, а на горы, которые сделали меня убийцей. Подарили удивительное, необъяснимое. Но знаешь что самое чудесное, Субини? — Кай продолжал мягко улыбаться, видимо, вот кто точно был не в себе… — Они сделали меня убийцей. А человеком меня сделал ты. А перестать убийцей могу только я сам. Спасибо, что напомнил об этом… Спасибо, что посмотрел со мной на горы.

Кай прильнул к уху Субина, касаясь губами так, словно это был ветер. Как удар.

— Я скоро умру, верно? Июнь заканчивается… — спросил он отвлеченно, наблюдая, как Кай вдруг встал и повернулся спиной к глыбам, раскинув руки в стороны.

— Нет, не умрёшь, Субини. Я… Не хочу больше жить. Хочу, чтобы люди вокруг были здоровы и счастливы, потому что ты этого хочешь. А моё существование… Противоречит этому. Прощай, Субини. Спасибо.

— Стоп-стоп-стоп, какой прощай? Ты же… — у него кончились слова, потому что вдруг ветер задул с новой силой, а Кай, прикрывая глаза, начал что-то шептать. И только отдельные слова слышались разборчиво: «горы», «смерть», «отречение», «восемь»… — Кай, стой, нет!

А тот поднялся от земли, как птица, что Субин в страхе отполз назад, только обратив внимание, что все его колени были в крови. Никогда подобного он не видел. Невозможно, чтобы люди летали. А Кай смотрел на него, не прекращая улыбаться. Смотрел, как на что-то дорогое. Так не смотрят… Так мягко. Так красиво. Субин возненавидел себя ещё сильнее.

— Я уничтожил свой дар. Спасибо тебе за всё, Субин.

— Кай! Я тебя…

Только он хотел сказать последнее слово (какое именно — знает только ветер, что бывал в долине в тот час), как всё вокруг остановилось, а… А Кай моргнул последний раз, и рассыпался камнями. Ни одного намёка на человеческую плоть. Много, много маленьких камней в крови, прямо у его ног.

Руки Субина были все в крови. Тоже.

— Кай? Кай… Нет, нет, нет… Почему… Почему ты оставил меня… КАЙ!

VIII – 1976

VIII? Снова?
— Суби-и-ин, а у меня теперь рука, как раньше! Видишь? И из больницы звонили, мой Тэхён жив! Жив-жив-жив!.. Все живы, всё хорошо! Я так счастлив! Субин, почему ты весь в крови?

VIII – 1977 VIII – 1981 Субин, но это ведь уже прошло, хватит… Мы же у тебя есть, ну… Тебе нужно двигаться дальше! VIII – 1982

VIII – 1980

VIII – 1978 Субин, ну он того не стоит! Давай лучше выпьем?.. Не хочешь… Два стакана виски, пожалуйста. Нет, один. Ну-ну-ну, Субин.

VIII – 19796 Кай

VIII – 1983 VIII – 1984 56789 «Забыть о Кае» вообще звучит смешно!

Вашими исследованиями можно гордиться, это научный прорыв! Вы должны гордиться собой! Субин, вы гордитесь собой?

Его больше нет.

VIII –

IX VIII У меня не получается

? — 1985

— Рассыпался? — в испуге повторила Сунён, сидя весь конец рассказа с открытым ртом и на руках у Ёнджуна. Вот, сидит теперь, как лучшая сиделка на свете, успокаивает, обнимает. И зайчика тоже, тот испугался ещё сильнее. — Как…

— Да, рассыпался… Понимаешь, а… Как бы тебе сказать… Я сам не особо понял механику этот проклятья, но… Камни услышали Кая тогда, очень давно, подарили ему жизнь… И вот другие умирали, а он жил. А потом Субин ему как-то показал, что ай-ай-ай, убивать людей нехорошо… И отказался от этого. Вот… Получается, сам стал камнем. Только не одним, там много камней, до сих пор валяются. Обычные, как на море… Помнишь, вы с мамой ездили?

— Да-а-а… Помню… Страшная сказка! Вау!

— Я, моя дорогая, не страшных сказок и не знаю… Почти все сказки какие-то стремные, просто рассказываются так, что кажутся весёлыми… Добрыми… Но зато можешь спать спокойно: никакого проклятья больше нет. Хотя, помню, в прошло году все так боялись, гадали, будет, не будет?.. Но всё спокойно. Как думаешь, что самое главное в этой сказке?

— Не оставлять Бомгю одного? — опять с наивностью предположила Сунён, так смотрела, будто уверена была на все сто процентов в ответе. Ёнджун закивал:

— Конечно, и это тоже… Но не только. Тут какой-то урок попробуй ещё вынести… Просто помни, что человеческая жизнь — самое важное, самое ценное, что есть во всём мире. Самое драгоценное. И никакая жизнь не важнее другой. Никакая. Тебе могут говорить это противные дядьки, а ты думай сама. Вообще, думай всегда своей головой, ты у меня умная… Поняла?

— Поняла! Ой, там стучат! Это твой друг?

«И восьми лет не прошло… Так, когда я уже отучусь так говорить… Пришёл, значит...» Ёнджун с трудом встал со стула и пошёл с Сунён на руках к двери, параллельно включая везде свет — пока рассказывал, успело прилично так стемнеть. Даже в окошке не разглядишь, кого принесло. Впрочем, ждать можно было только одного человека.

— Субин, ну тебе зонтик украсть, или как? — весь мокрый, насквозь! Хоть на отжим кидай… — И бритву… Да тут же дамы, ты б хоть побрился для приличия… И расчесался… Эх, Субин, Субин…

— Дико извиняюсь… А как же зовут даму? — тот пару мгновений тупил в пол, а потом довольно весело зашёл внутрь и отряхнулся, как собака.

— Я Сунён! А это зайчик, — она вытянула прямо в лицо Субину игрушку… Довольно похожую на него, кстати. Хорошо, обоих не помешает постирать. — Мы с ним слушали сказку про тебя и проклятье!

— Да ты что… И понравилось?

— Конечно! — закивала Сунён, и они все направились в гостиную. Удивительно, но Субин ничего не высказал Ёнджуну, раньше бы точно бросился бить. Не так уж плохо. По крайней мере, учится опять вести себя при детях.

За это время у него появились явные проблемы с тем, чтобы общаться с кем-то. Кажется, только по работе, с такими же забитыми, как он сам. И к Ёнджуну приходит раз в неделю.

— Сегодня, кстати, семнадцать минут, — бросил вдруг Субин, когда опустился на ковёр в гостиной и поднял взгляд к потолку. — Семнадцать минут, ты прикинь, Ёнджун, новый рекорд!

— Дядя, а про что он?..

«Про горы».

Субин смотрел на горы каждый день со дня смерти Кая. Пару раз Ёнджун наблюдал за этим, выглядело не просто жутко… То обнимал камни, то шептался с ними… То пинал, то бил, то опять обнимал… Иногда Субин даже не уходил оттуда сутками. Знал каждый камень, каждый сантиметр гор.

— Сегодня я смотрел на горы всего лишь семнадцать минут, Сунён. Я смотрю на них уже девять лет. Я так скучаю по моему Каю.