Work Text:
В семье Рагнвиндров именно Дилюк был поздней пташкой, любителем дободрствоваться до глубокой ночи, а потом проспать до обеда. Подобное в доме Крепуса не допускалось, но это не значило, что экзекуцию ранним подъёмом Дилюк сносил хорошо. Обычно он начинал приходить в себя только после завтрака — за завтраком же сидел встрёпанным и сонным, едва не клюя носом. Бессчётное количество шуток Кэйя сыграл с ним с утра пораньше, пока это издевательство над беззащитными не надоело им обоим.
Теперь день только занимался, но Дилюк выглядел так, словно был готов встретить его во всеоружии. Он бодро вышагивал впереди, лавируя между зреющих виноградный лоз с целеустремлённостью напавшей на след собаки. Причёсан он был небрежно, по-домашнему, и призрачный утренний свет очерчивал его голову золотистым ореолом.
Его рубашка чуть просвечивала, намекая на контур тела под тканью. Кэйя шёл на пару шагов позади, нагруженный плетёной корзинкой, и едва дышал от любви.
— Ты такой бодрый, что я начинаю подозревать неладное, — сказал Кэйя ему в спину. — Ты вообще спал сегодня?
Дилюк обернулся и улыбнулся. Когда он улыбался, на его левой щеке возникала ямочка, из-за чего выражение его лица становилось чуть лукавым, будто он только и ждал момента, чтобы кого-нибудь разыграть.
— А что такое, мастер Кэйя? — спросил он. — Неужели ты устал?
Кэйя поравнялся с ним на пригорке. Виноградники заканчивались — дальше шла долина. Из-за горизонта пробивались солнечные лучи, которые играли на свежевыпавшей росе, заставляя её переливаться.
Пару мгновений они молчали, рассматривая пейзаж.
— В прошлый раз ты привёл нас в пещеру со слаймами, — заметил Кэйя.
— И что с того? Тебя напугали какие-то слаймы?
— Это были пиро-слаймы, — напомнил Кэйя. Дилюк картинно закатил глаза. — Нам пришлось удирать так, что у меня едва лёгкие черед горло не вылезли.
Это был потрясающий день, один из лучших в его жизни. Потом они попали под дождь: пришлось спасаться в пещере и сушить намокшие вещи у костра. Домой они вернулись к вечеру, Крепус рассердился, но каждая секунда этого дня стоила любых невзгод.
— Ты такой осторожный, — фыркнул Дилюк и сбежал с пригорка вниз. Кэйя бросился за ним, крикнув ему:
— Кто-то же должен быть!
Они оба были пешие, но надели для прогулки сапоги для верховой езды, так что росы можно было не бояться. Пройдя по узкой тропинке вдоль виноградников, Дилюк свернул влево, скрываясь промеж высоких растений. Дорога устремилась вверх, потом вильнула вбок — и тут перед ними возник деревянный домик.
Он выглядел так, будто о нём давно все позабыли: кое-где крыша провалилась, кое-где прохудились стены. Домик врос в землю, утонув в желтеющем луговом разнотравье. Под козырьком свили гнёзда птицы.
— Пришли, — сказал Дилюк с улыбкой и направился к двери.
Когда-то это был, наверное, наполовину сарай, наполовину амбар: тут и там лежали ржавые садовые инструменты, деревянная лестница вела на второй мансардный этаж. Сквозь прорехи в крыше внутрь проникал свет, расчерчивая полосами полумрак.
— Ты поднялся спозаранку только для того, чтобы показать мне старый амбар? — крикнул Кэйя Дилюку, который уже карабкался вверх по лестнице.
Если так, то Кэйя был растроган. Он был бы растроган в любом случае, Дилюку не требовалось прилагать для этого особых усилий.
— Не только! — отозвался Дилюк откуда-то сверху. — Лезь аккуратнее, там одна из ступенек треснула.
Амбар был чистым, несмотря на запустение, и Кэйе пришла в голову мысль: не приходил ли Дилюк сюда специально, чтобы прибраться? Как забавно он, должно быть, выглядел с метлой, примерно так же забавно, как с пикой. Из всех видов оружия пика давалась Дилюку хуже всего.
Когда-то давно на мансарде, похоже, хранили сено, и кое-где здесь остались неубранные пучки, но в остальном тут было пусто и просторно. Дилюк стоял у окна, уперев в бока руки, и смотрел вдаль.
Кэйя понял, что он имел в виду под “не только”. Окно выходило на озеро, пока ещё подёрнутое туманной дымкой. Чуть левее вздымались позвонки Драконьего хребта. По равнине начинал гулять ветер, причёсывая разнотравье, словно Барбатос тоже просыпался и одаривал Мондштадт своим первым утренним благословением.
Кэйя понял вдруг, что Дилюк смотрит на него.
— Красиво, — сказал он с улыбкой. — И правда стоило того.
— Подожди, пока солнце совсем взойдёт, — ответил Дилюк. С него как будто спало напряжение — он снова стал таким, каким его привык видеть Кэйя, улыбчивым и светлым. — Отсюда видно, как облака отбрасывают на равнину тени.
— Так вот куда ты пропадал. А горничные решили, что у тебя завелась подружка.
К его удовольствию, щёки Дилюка порозовели.
— Ерунда, — заявил он, протягивая руки, чтобы забрать у Кэйи корзинку. — Горничные вечно выдумывают всякое.
— Ах, мастер Дилюк, — картинно заломил руки Кэйя. — Сам бессердечный и оттого питается сердцами красавиц.
— Кэйя!
Теперь у Дилюка покраснели даже уши — он всегда быстро покрывался румянцем. Чтобы отвлечься, он принялся расстилать на деревянном полу плед. Снедь он собирал сам, и Кэйя понятия не имел, что там. Уверен он был только насчёт бутылки: что-то внутри стеклянно звенело, стоило тряхнуть корзинкой.
И правда: Дилюк поставил на плед бутылку вина, сыр, хлеб, немного фруктов — винограда, закатников, яблок. Извлёк завёрнутый в ткань пирог, явно приготовленный Аделиндой, потому что у самого Дилюка никогда не получалось настолько аккуратно вылепливать кромки.
Кэйя сел напротив.
— Мы как будто на свидании, — сказал он, наблюдая за тем, как Дилюк сноровисто откупоривает бутылку.
На мгновение руки Дилюка дрогнули. Он разлил вино по бокалам.
— Это новый сорт, — сказал он как ни в чём не бывало. — Называется “Полуденная смерть”. Отец как раз закончил над ним работать.
Кэйя поболтал вином и принюхался. Пахло пряно и сладковато-ягодно.
— Он тебе голову отвинтит, если узнает, — сказал Кэйя, взглянув на Дилюка поверх бокала.
— Не узнает. И вообще, ничего страшного. Это же ты, а не какой-то чужак.
От этих слов сердце Кэйи восторженно зашлось, и он поспешил спрятать смущение за бокалом. На вкус вино оказалось таким же, как на запах, сладковато-пряным, приятно согревающим. Такое хорошо подходило для конца ноября, пусть и по-мондштадски тёплого, но по-своему зябкого. Со стороны Драконьего Хребта ветер уже ощутимо нагонял прохладу.
— Кэйя, — окликнул его вдруг Дилюк, и Кэйя немедленно поднял на него взгляд. — С днём рождения.
Ох.
С лёгкой паникой Кэйя понял, что совсем про него забыл. Когда-то давно они с Дилюком и Крепусом втроём выбрали этот день, но он раз за разом о нём забывал, будто внутри него что-то противилось выдуманной дате. Он сам подшучивал над собой, утверждал, что просто не может привыкнуть. Может, в его старой семье не было принято праздновать никакие дни рождения.
Дилюк никогда не забывал. Он не забыл и сегодня.
Тут же на него обрушилось осознание, что Дилюк, должно быть, планировал всё это заранее — отыскал амбар, приготовил еду. Ходил сюда несколько раз, чтобы навести порядок. Он явственно ощутил, как к лицу прилила кровь, и порадовался, что на его смуглой коже румянец был не слишком заметен.
— Ты лисица! — заявил он с насмешливым порицанием в голосе. — Всё спланировал.
— Ты постоянно забываешь, — отозвался Дилюк. — Большой грех не воспользоваться твоей дырявой памятью.
Он расстегнул наплечную сумку и извлёк оттуда коробочку. Вскрытая тёмно-синей краской, она была перевязана серебристой лентой и увенчана бантом. Дилюк протянул её Кэйе.
— С днём рождения, — повторил он, передавая коробку Кэйе.
Кэйя сел, скрестив ноги, и снял с коробочки крышку. Внутри на бархатной подушке лежала серьга: ромбовидный драгоценный камень голубого цвета, огранённый золотисто-розовым металлом. Грани камня ловили на себе отблески рассветного солнца, отбрасывая на стены перламутровых зайчиков. На мгновение Кэйя совершенно растерялся, потрясённо рассматривая подарок.
— Это турмалин с Драконьего хребта, — торопливо пояснил Дилюк. — Помнишь, мы тогда…
— … мы тогда ходили туда, да, — отозвался Кэйя, не сводя глаза с серьги. — Но мы ходили за рудой. Когда ты успел?
— У Ордо была наводка от похитителей сокровищ, — ответил Дилюк. Кэйя взглянул в его встревоженное лицо — и понял вдруг, что он был красивее любого турмалина, любого драгоценного камня из всех, что встречались в Тейвате. Солнце наконец взошло настолько, чтобы лучи его дотянулись до амбара, и непослушная грива Дилюка вспыхнула, будто языки пламени.
Он выглядел слегка испуганным, словно ожидал вердикта и боялся его. Кэйе от его тревог стало почти смешно. Как будто в Дилюке существовало хоть что-то, что могло не понравиться Кэйе, как будто он был в силах совершить хоть что-то, что не снискало бы у Кэйи одобрения.
— В жизни не видел ничего красивее, — сказал он, не сводя взгляда с Дилюка. Тот улыбнулся.
— Я рад.
— Но у меня не проколоты уши.
Дилюк смутился.
— Мы можем попросить отца, — сказал он неуверенно, тем тоном, под которым люди обычно пытались скрыть свои истинные желания. — Отец прокалывал уши мне, он правда неплохо это делает…
— Люк, — перебил его Кэйя. — Проколи мне ухо? Я хочу её примерить.
Как и ожидал, он попал точно в цель. Дилюк расцвёл, уголки его губ дрогнули.
— Мы можем вернуться домой, — предложил Кэйя, но Дилюк покачал головой.
— Я взял с собой всё… нужное.
Не сдержавшись, Кэйя рассмеялся, беспощадный к смущению Дилюка.
— Ну конечно. Ты всё это спланировал! Мне стоило догадаться.
— Ты давно говорил о том, что хотел бы проколоть уши!
— Лисица! — припечатал Кэйя и перебрался на его сторону пледа. — Давай скорее, я хочу её примерить.
Сидя настолько близко, он различал бледные веснушки на лице Дилюка, и его длинные рыжие ресницы, и беспокойный блеск в глазах. На его висках завивались короткие волосы, которые не удавалось перехватить на затылке лентой. Кэйя не мог вспомнить, когда все эти мелочи перестали быть для него чем-то обыденным и превратились в крошечные чудеса, и когда крошечные чудеса снова стали рутинной частью его жизни. Он не заметил, когда влюбился, но по ощущением это случилось так давно, что перестало иметь значение.
Дилюк вытащил из отворота рубашки толстую иглу с длинной ниткой, из сумки достал пузырёк.
— Будет больно, — предупредил Дилюк виновато. — Но это быстро пройдёт.
— Немного боли я, так и быть, переживу. Особенно если она быстро пройдёт.
Убрав за ухо волосы, Кэйя отвернулся лицом к окну. Новый день окончательно разогнал туман над озером, и теперь вода поблёскивала и переливалась, словно один огромный турмалин.
Когда Дилюк коснулся его уха, по телу Кэйи пробежала дрожь. Он сам не ожидал такой реакции. Вздрогнул он настолько явственно, что Дилюк тут же отдёрнул руки. Кэйю ощутимо бросило в жар, и чтобы скрыть смущение, он деланно ойкнул.
— У тебя руки холодные!
— Прости, — торопливо сказал Дилюк, хотя Кэйя ждал какой-нибудь ответной шутки.
Дилюк поднял иглу, вдоль неё пробежали языки пламени — такие разгорались вокруг его меча, когда он активировал пиро-энергию. Словно зачарованный, Кэйя наблюдал за рыжевато-алыми сполохами.
— Это чтобы обеззаразить, — пояснил Дилюк. Он убрал волосы Кэйе за ухо, коснувшись подушечкой пальца ушной раковины.
Кэйю вновь прошибла дрожь. Он не подозревал, что его уши окажутся настолько чувствительными. Должно быть, на его лице было написано что-то такое, потому что Дилюк сжал губы и убрал руку.
— Может, правда попросим отца?..
— Нет! — немедленно откликнулся Кэйя. — Нет, не вздумай. Продолжай. Я хочу, чтобы это сделал ты.
Дилюк кивнул и прикоснулся к мочке его уха, растёр её между пальцами. Кэйя наврал — у него всегда были тёплые руки, сейчас — почти горячие, будто луч света падал на них из окна и грел его голову. Кэйя зажмурился, пытаясь выровнять дыхание: сердце у него колотилось как обезумевшее, и в штанах становилось до неприличия тесно.
Он постарался пересесть, согнув ногу, чтобы Дилюк этого не заметил — и снова ойкнул, когда к мочке уха прижалось что-то влажное.
— Это яблоко! — торопливо пояснил Дилюк. — Это всего лишь яблоко. Архонты, Кэйя, ты пугливый, как необъезженный жеребец.
— Зачем тебе яблоко? — спросил Кэйя, стараясь особо не думать о жеребцах, в особенности необъезженных.
Дилюк протянул ему дольку. Не успев себя остановить, Кэйя подался вперёд и вцепился в неё зубами. Пару мгновений они смотрели друг на друга: по щекам Дилюка вновь расползся румянец, Кэйя чувствовал себя так, будто прямо сейчас сойдёт с ума.
Сглотнув, Дилюк сказал:
— Так проще… прокалывать уши. Нужно положить мочку на дольку яблока. И воткнуть иглу с другой стороны. Прокол будет ровнее. Кожа не оттянется.
Кэйя выплюнул яблоко и расхохотался.
— Серьёзно? Ты собрался сделать из моего уха шашлык?
— Так проще! — взвился Дилюк. — И не так больно! И быстрее! Знаешь, сколько раз я пытался проколоть ухо себе, прежде чем отец мне подсказал?
— Можно было просто попросить меня, — сказал Кэйя. Он срезал с яблока новую дольку, протянул её Дилюку — и тот же мстительно вцепился в неё зубами. — Эй!
Выглядел он победоносно, словно обскакал Кэйю верхом, словно одолел его в поединке на мечах. Словно провернул очередную свою незлую, по-джентльменски беззубую шутку. Дилюк, как казалось Кэйе, ни физически, ни умственно не был способен совершить зло, и не потому что ему мешало воспитание Крепуса, а потому что он был так сложен.
Кэйя любил его настолько сильно, что хотел кричать об этом всему миру и никому об этом не говорить. Даже к собственной любви он испытывал почти собственнические чувства, будто чахнущий над сокровищем дракон.
— Давай, — сказал он, снова поворачиваясь к Дилюку боком. — Давай скорее, иначе мы никогда этого не сделаем.
Дилюк придвинулся так близко, что Кэйя почувствовал его дыхание на своей шее. Волоски на загривке встали дыбом. Ему стало жарко под рубашкой, казалось, что ткань прилипла к спине между лопаток. Дилюк тронул его за ухо, оттянув мочку и прижав к ней яблочную дольку, и Кэйя со свистом втянул между зубов воздух.
Он зажмурился.
Боль от иглы была сильной и острой — Кэйя отчётливо услышал хруст, с которым порвалась кожа. Это его немного отрезвило, но потом Дилюк принялся втирать в рану пахнущий пихтой лосьон, и Кэйю снова бросило в жар. Он вдруг понял, что постанывает, и понял, что Дилюк шепчет ему что-то:
— … потерпи, — бормотал Дилюк, придвинувшись так близко, что Кэйя чувствовал на себе его горячее дыхание, — сейчас всё пройдёт, пара секунд и всё.
Кэйя отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо. Глаза у Дилюка были огромные и испуганные, как плошки с водой, в которых отражалось беззвёздное небо. Он выглядел так, словно ему было больно, и совсем немного — словно ему было не только больно.
Взгляд Кэйи соскользнул с его глаз на губы, потом испуганно вернулся обратно.
— Где серьга? — спросил Дилюк осипшим голосом. Кэйя, не отводя глаза, пошарился за спиной по пледу, нащупывая коробку, и так же не глядя впихнул её Дилюку в руки.
Он даже шевелился с трудом, пригвождённый к месту силой своих чувств. Не то чтобы он испытывал такое впервые — не впервые, бывало и раньше, но никогда не бывало сильнее. Бывало, что он трогал себя под одеялом. Почти всегда перед внутренним взором его представал Дилюк: в полупрозрачной рубашке или без неё, только вынырнувший из озера, с разметавшимися по плечам мокрыми волосами, разгорячённый и потный после поединка. Иногда они целовались прямо там, посреди арены, наплевав на чужие любопытные взгляды. Иногда делали что-то серьёзнее (наедине), но обычно Кэйе хватало и поцелуев.
И всё равно это оказалось ерундой по сравнению с тем, что обрушилось на него теперь.
Дилюк тронул его ухо, погладил кончиком пальца сверху, остановился на мочке и слегка её оттянул. Кэйя не почувствовал, как в отверстие вошла швенза, ощутил только тяжесть, с которой турмалин потянуло к плечу.
Всё закончилось. Кэйя медленно выдохнул, рука его метнулась к серьге.
— Ну и как? — спросил он со слабой улыбкой.
Взгляд у Дилюка был слегка безумный.
— Хорошо, — сказал он, не глядя на серьгу. — Тебе очень идёт.
— Правда? — спросил Кэйя. В горле у него пересохло, и он обернулся, пытаясь найти свой бокал. Отыскав его, он опрокинул в себя вино, будто воду. Пальцы его тряслись, как после долгой тренировки с мечом, когда запястье начинало неметь от напряжение.
Дилюк ему не ответил. Когда Кэйя повернулся, он всё так же неотрывно смотрел на него. Турмалин ловил на себе солнечные лучи и отбрасывал на лицо Дилюка мерцающие искры.
От его ресниц по щекам разошлись острые тени-лучики. Кэйя как зачарованный протянул руку, касаясь его щеки пальцами, и Дилюк толкнулся в неё, словно огромная ласковая кошка. Этого хватило: Кэйя подался вперёд и прижался к его губам своими, сначала робко, а когда Дилюк не отшатнулся и не оттолкнул, то напористо, почти отчаянно.
Рука Дилюка легла на его затылок, зарываясь в волосы, вторая его ладонь прошлась по щеке. Через пару мгновений они целовались с такой жадностью, будто ждали этого всю жизнь. Кэйя придвинулся ближе, почти забравшись Дилюку на колени, судорожно ощупывая его руками, трогая за шею, плечи и предплечья, дёргая ткань рубашки в тщетных попытках стянуть её не расстёгивая.
Он сам и не понял, что смеётся. Дилюк отстранился, обнимая его руками за голову, и теперь Кэйя рассмеялся совсем.
Ему казалось, что Дилюк вот-вот скажет что-нибудь, но вместо этого он со вздохом потянул Кэйю на себя, поцеловал его в угол рта, тронул губами линию его челюсти. Руки его беспокойно скользнули за воротник рубашки, растёрли шею и ключицы. Кэйя прижался к его шее, сначала губами, потом — зубами. Дилюк замер.
Кэйя убрал с шеи его волосы, провёл по коже языком и укусил — сильно, пока не выбил из Дилюка всхлип. Он сразу разомкнул зубы и зализал укус. Сама мысль о том, что он тоже оставил на нём свою отметину, миновала голову и устремилась ниже живота: Кэйе показалось, что ещё одно движение, ещё один звук — и он кончит прямо в штаны.
Судя по тяжелому, обрывистому дыханию, Дилюку было не сильно лучше. Он повернул голову и поцеловал Кэйю — долго, медленно, прихватывая за воротник, словно опасаясь, что тот сбежит, и Кэйя ответил — чуть напористее, оттягивая его волосы, словно опасаясь, что они чего-то не успеют.
Он и сам не заметил, как они легли на плед и остались там, тесно прижавшись друг к другу и переплетясь ногами. В затылок светило солнце — тепло нового дня разгоняло утреннюю свежесть, а может, думал Кэйя, это рвалась наружу отчаянная, неконтролируемая энергия пиро. Он подумал вдруг: если их обоих охватит пламя, он не слишком расстроится. Ничто на свете не могло омрачить этот день.
Перекатившись на спину, он уставился на пляшущие в луче пылинки. Где-то под козырьком пели птицы. Дилюк приподнялся на локте, чтобы заглянуть ему в лицо. На его на горле расцветал сиреневым синяк — он никак не сможет его спрятать, даже если распустит волосы, чего не делал никогда.
Кэйя коснулся синяка пальцами, и Дилюк перехватил его руку, чтобы поцеловать костяшки.
— Я хотел сказать тебе попозже, — прошептал Кэйя сорванным голосом, и когда только успел, ему казалось, что он вёл себя очень тихо, пусть даже в этом не было нужды. — Я пойду в Ордо, в кавалерию. — Дилюк замер, подняв на него глаза, всё ещё касаясь его руки губами. — Почему нет? Я хороший ездок и неплохо владею мечом. — Он снова засмеялся. — Я оставил на тебе засос. Крепус выгонит тебя из дома, и меня выгонит, и нам придётся жить в этом амбаре.
Дилюк навалился на него сверху, перебросив ногу через его бёдра. Он был тяжёлым, но приятно тяжёлым, материальным, успокаивающим. Запрокинув голову, Кэйя позволил ему поцеловать себя в шею.
— Буду ходить под тобой, — со смешком заметил Кэйя, зарываясь пальцами в волосы Дилюка. Тот привстал на руках — и неожиданно его лицо, раскрасневшееся и зацелованное, озарила улыбка.
— Пока ты подо мной только лежишь, — сказал он и опустил бёдра. Кэйя застонал — и стон его перетёк в смешок.
— Не боишься, что нас тут найдут?
— Я ходил сюда неделю, — ответил Дилюк, притираясь к нему пахом. — Каждый день. Сюда прилетают только птицы.
Он опустился ниже, прижимаясь носом к виску Кэйи.
— И я буду счастлив, — сказал он. — Я буду счастлив, если ты станешь рыцарем.