Chapter Text
— Классно поиграли, — громко заявляет Мэй, когда в раздевалке почти не остаётся народа. Пёстрая команда, собранная из учеников разных школ, медленно рассасывается по одному, по двое. На состоявшемся турнире между японцами и американцами только Инаширо повезло с большим представительством.
Миюки вздыхает и машинально кивает на болтовню Мэя, стараясь не особо думать, сколько пользы тем принёс шанс сыграть половиной основного состава. Он тоже не отказался бы поучаствовать в этих матчах с кем-нибудь из своей команды. И не только для практики, но и ради чувства плеча. Встреча с Тэцу стала приятным бонусом, но на поле против американцев он не выходил, а значит, и не мог дать спокойствие, которое приносил стоящий рядом наигранный партнёр. Был бы здесь Курамочи, Фуруя или тот же Савамура, Миюки наверняка ощущал бы себя более уверенно и расслабленно.
— Эй, Казуя! Сгоняешь за газировкой?
Миюки аж замирает от такой незамутнённой наглости.
— Теряю тапки. С чего я должен бегать тебе за газировкой?
— Не мне, а со мной, — Мэй закатывает глаза, будто совершенно не понимает, как Миюки мог подумать, что он способен отправить его одного. — Ябэ утащил остальных к американцам обмениваться контактами. Они там ещё полчаса торчать будут. Давай сходим до автоматов.
— А ты чего упускаешь возможность прославиться?
— Ничего я не упускаю, — мгновенно отвечает Мэй, но, выдержав короткую паузу, всё же нехотя бубунит правду. — Не хочу молчать как идиот, но и говорить с ними тоже не хочу. Мой английский просто ужасен.
Миюки поднимает на него взгляд и отчётливо видит неловкость, перемешанную с досадой и каплей недовольства. В принципе, ничего необычного в этих эмоциях нет, но то, что Мэй признает свою слабость - удивляет. В последние три дня он удивляет Миюки во многих вещах.
— И вообще, не собираюсь я ни за кем бегать, чтобы брать соцсети. Пусть сами за мной бегают! Я достаточно хорош, чтобы на меня хотели подписаться игроки из других стран!..
Момент проходит, и Мэй опять превращается в самого себя — высокомерного и насмешливого Нарумию Мэя, которого Миюки знает долгие годы. Тот ненавидит проигрывать, слушать, как хвалят других, обожает быть в центре внимания и смотреть на соперников свысока. Эти вещи лежали на поверхности, но отлично отражали суть Мэя. Он именно такой — заносчивый, эгоистичный, прямолинейный. Местами инфантильный.
Миюки совершенно не ждал увидеть за этим набором что-то новое, но спустя три дня бок о бок, не мог отделаться от чувства, что пропустил, как под старой, изученной оболочкой пророс незнакомый ему человек. Бейсбол Мэя поменялся. И, если честно, не только бейсбол.
Миюки никогда не играл с ним в одной команде, но смотрел кучу его матчей и потратил на разговоры десятки часов, поэтому мог с уверенностью сказать, что раньше Мэй вёл себя с людьми иначе. Внешне изменения не особо бросались в глаза, но на уровне ощущений уловить их было проще простого.
Тут Мэй невзначай делал пару комплиментов отбивающему, там внимательно выслушивал кэтчера, здесь мимоходом хвалил подачи другого питчера. Конечно, всё в своей привычной самодовольной манере, но теперь из-под наигранного бахвальства и ревности до чужого внимания, отчётливо проступали спокойствие и уверенность. И если уверенность черпалась понятно откуда — Мэй действительно чертовски убедительно смотрелся на горке — то источник спокойствия был Миюки не ясен. Тот Мэй, которого он знал, всегда казался немного возбуждённым. Спокойствие было ему чуждо.
Но больше всего Миюки удивляло даже не оно, а то, что изменения коснулись и их дружбы. За годы он привык, что общение с Мэем — довольно своеобразный процесс с плюсами, минусами и определённым набором ощущений. Миюки так про себя и называл весь этот сложный комплекс — своеобразный процесс.
Он сознательно избегал раскладывать его по полочкам и приписывать каждой из них отдельное имя, потому что о некоторых вещах лучше не думать слишком много. Задавать себе вопросы, ответы на которые не нужны и могут лишь усложнить жизнь — удел дураков.
Но всё время, пока они идут по пустому коридору стадиона, Миюки поглядывает на Мэя, поддакивает в нужных местах его монолога и сосредоточенно пытается найти совершенно ненужный ответ.
Как так получилось, что липковатое, неуютное и удушливое — единственное, что тяготило его в их с Мэем дружбе и одно из того, на что он старательно закрывал глаза — ушло? Куда оно испарилось?
Если бы Миюки описал свои ощущения вслух, слова бы прозвучали напыщенно, но в голове он мог констатировать факт — эти три дня рядом с Мэем ему дышалось легко. Чего совсем нельзя было сказать о предыдущих годах.
Миюки всегда чувствовал себя так, будто Мэю нужно от него больше: общения, прогулок после школы, похвалы, всего. Для безостановочно транслируемого “дай-дай-дай” и “хочу-хочу-хочу” не нужны были разговоры или действия, Мэй мог молча идти рядом, но его неуёмная жажда внимания всё равно не утихала ни на секунду.
Миюки прочувствовал прелести этой особенности чуть ли не с первой встречи, а когда стало понятно, что такое состояние для Мэя норма, вопрос, в какую старшую школу пойти, закрылся досрочно. Точно не в ту, в которую собирался Мэй. Иметь под боком кого-то вроде него было пугающей перспективой.
В итоге спасибо полагалось сказать Рэй-чан, потому что она избавила Миюки от необходимости серьёзно раздумывать над вариантами. И Крис-семпаю, конечно же.
— Казуя, ты какой-то невесёлый, — тянет Мэй, когда Миюки зависает перед автоматом, не зная, что выбрать. Вообще-то, он пошёл за компанию и не собирался ничего покупать, но деньги оказались в монетоприёмнике быстрее, чем он успел вспомнить об этом.
— Мы продули сегодня, чему тут радоваться?
— Даже если так, матч был хорош, и мы сделали всё, что могли. — жмёт плечами Мэй. — Американцы круто играли.
— Поверить не могу, что слышу такое от тебя, — Миюки наконец тыкает пальцем в первую попавшуюся кнопку с холодным чаем.
— Но это правда.
— Пускай правда, но в какой момент ты перестал беситься из-за проигрышей и начал хвалить соперников? — он наклоняется за грохнувшейся банкой и, выпрямившись, смотрит на Мэя в упор.
Что с тобой произошло? — хочет спросить Миюки, но понимает, что вопрос прозвучит странно, и, скорее всего, Мэй его не поймёт. А если поймёт, то вряд ли выдаст всё как есть — скорее пошутит, что Казуя перегрелся на солнце или что ему тоже прилетело битой по затылку, пока никто не видел. Они же соперники, с чего бы ему говорить правду.
— Ты что, реально расстроился? — с усмешкой вскидывает тот брови. Миюки цыкает и отмахивается, старательно возвращаясь из размышлений в реальность. Хватит уже витать в облаках.
— Нет. Мне просто жарко, я устал, и думаю о том, что вечером нужно делать кучу домашки.
Улыбка мгновенно стекает с лица Мэя, превращаясь в страдальческую мину.
— Зачем ты напомнил, — стонет он. — Ненавижу учиться. Зачем вообще школа, если я точно знаю, что буду крутым бейсболистом? Мне нужно подавать и отбивать, а не считать какие-то дурацкие примеры…
Миюки качает головой на давно знакомую песню — Мэй не самый прилежный школьник, с учёбой он не дружит и не упускает шанса об этом поныть. Впрочем, Миюки тоже не из тех, кто обожает сидеть над уроками. Они неторопливо идут в раздевалку, уныло жалуясь друг другу на подступающие экзамены и то, сколько сил отнимает подготовка к ним.
Часом позднее, Миюки стоит на платформе метро и смотрит вслед поезду на котором уехали Мэй, Карлос и остальные из Инаширо. Дорогу до школы, вопреки здравому смыслу, он выбирает самую длинную, и весь неблизкий путь старательно сортирует в памяти ситуации, когда Мэй вёл себя не так, как должен был.
Проанализировать их было не просто полезно, а даже необходимо, ведь изменения в поведении Мэя напрямую касались бейсбола. Они влияли на всю его команду, на стратегию выбора подач, на взаимодействие внутри бэттери. Любые обнаруженные зацепки и закономерности в перспективе могли помочь Сэйдо выйти на Кошиэн. Если сейчас всё это хорошенько обдумать…
Миюки закатывает глаза от собственных мыслей. Он может сколько угодно делать вид, что все ради пользы, но какой в этом толк, если сам же прекрасно знает, что под слоем псевдологичных аргументов лежит банальное любопытство. Ему просто-напросто интересно.
Он считал себя довольно проницательным человеком и усердно тренировал это качество, потому что в работе кэтчера оно играло важную роль. Нельзя правильно раскрыть талант питчера на горке, не понимая, что творится в его голове.
Касательно головы Мэя, Миюки был уверен, что понимает происходящее в ней если не отлично, то в крайнем случае хорошо. Однако теперь факты говорили об обратном. Миюки умудрился прохлопать изменения в своём главном сопернике и пускай своеобразном, но друге. Во-первых ему было интересно, а во-вторых, его гордость была серьёзно задета.
Почему он раньше не видел новые детали в поведении Мэя? Когда конкретно они появились и под влиянием чего? Люди не менялись по щелчку пальцев. Мэй не мог проснуться одним прекрасным утром и вдруг неожиданно стать… стать другим. У Миюки даже не получалось до конца сформулировать, что именно сдвинулось в нём, что уж говорить о вопросах «почему?» и «в какую сторону?».
К воротам общежития Сэйдо он подходит уже после заката. На улице темно, но со стороны бейсбольного поля доносятся голоса и смех, а из открытых дверей спортзала слышны звонкие удары бит по мячам. Команда не теряет ни дня подготовки, упорно наращивая силу, выносливость и слаженность к отборочным, и эта особая атмосфера большого общего дела перетягивает внимание Миюки на себя. Он будто погружается во что-то родное. Что-то, что заставляет его чувствовать себя подходящим и нужным кусочком пазла. Всё-таки поле Инаширо ему не понравилось.
Что касается Мэя, Миюки решает остановиться на самом очевидном выводе — причина всех изменений крылась в новом статусе. Пускай Мэй не был капитаном, но он был асом-третьегодкой, и это обязывало вести за собой остальных. Такая ответственность — нелёгкая ноша, под которой прогнулся и сам Миюки, когда осознал что пришёл его черёд стать старшим.
Команда нуждалась в сильном лидере, который по определению не мог вести себя эгоистично. Наверняка Мэю было трудно переступить через себя, но, очевидно, он это сделал, что нельзя назвать хорошей новостью для команд всего западного Токио. Но Сэйдо всё равно будут сильнее и одержат верх.
С того момента Миюки больше не возвращается мыслями к турниру представителей, потому что учёба, тренировки, ранние подъёмы, грязная форма, душные вечера и звон выбитых хоумранов сливаются в пёстрый водоворот, от которого кружится голова и ноют мышцы. Останавливается он только после оглушительной во всех смыслах победы на отборочных.
Инаширо проигрывают в финальном матче, стадион гудит, Миюки кажется, что на пару мгновений его сознание вынули из тела, потому что кроме запредельной радости он не чувствует ничего — ни десятка рук сокомандников, ни прыгнувшего со спины Курамочи, который орёт на ухо как сумасшедший. Ничего, кроме того, что грудную клетку вот-вот разорвёт изнутри от мешанины чистого счастья и желания кричать ещё громче Курамочи.
Они сделали это, сделали! Итоговый счёт расплывается на огромном табло, Миюки не может видеть чётко ни единого предмета, и вездесущий Савамура с мокрыми от слёз щеками трясёт его за плечо и пытается доказать, что Миюки тоже плачет. Но Миюки не плачет! Разве что совсем немного, и делает это только в знак солидарности со всеми остальными.
В тот день они с Мэем перекидываются всего парой фраз, но Миюки не хочет об этом вспоминать, и вообще, если честно, не хочет думать о Мэе, потому что теперь тот остался позади, а впереди у Миюки целый огромный Кошиэн, к которому он шёл два долгих года.
Но всего через четыре дня, впереди, на другой стороне улицы, он видит Мэя. Тот, как и Миюки, стоит на перекрёстке, ждёт зеленый сигнал светофора, и Миюки столбенеет, не зная, как поступить. Сделать вид, что не заметил, и уткнуться в телефон? Или всё же поздороваться?
Ему не особо хочется сейчас встречаться лицом к лицу с Мэем, а Мэю, наверное, не хочется подавно. На его месте Миюки бы точно не горел желанием разговаривать с парнем, который несколько дней назад лишил его возможности участвовать в Кошиэне на последнем году обучения.
Он переступает с ноги на ногу, в глубине души надеясь, что Мэй его тоже заметит и сделает что-нибудь, что даст понять, что они должны друг друга игнорировать. Но всё идёт по иному сценарию. Мэй действительно замечает его, но вместо того, чтобы пойти в другую сторону или хотя бы незаинтересованно смотреть вперёд, вскидывает руку и машет через дорогу.
— Привет, — здоровается он, когда они встречаются посередине проезжей части. Весёлым и особенно довольным он не выглядит, но Миюки ожидал худшей реакции. — С тренировки?
— Ага.
— Торопишься?
— Не очень, — Миюки качает головой и машинально, не думая, хорошая ли это идея, шутит. — Хочешь пройтись?
Времени, чтобы стоять посреди дороги, у них нет, зелёный начинает мигать, и Миюки ждёт, когда на его вопрос будет дан отрицательный ответ, но Мэй, вопреки всем ожиданиям, кивает. Когда они переходят дорогу, Миюки с досадой думает, что идея всё же была плохая, и вообще, кто его за язык тянул? И какого чёрта Мэй согласился?
Миюки на девяносто девять процентов уверен, что их ждёт унылая прогулка, наполненная напряжённым молчанием и неловкостью. Хорошо, если она продлится недолго. Но Мэй удивляет в очередной раз, когда толкает его локтем в бок:
— Что это ещё за кислая физиономия? — выгибает он бровь.
— Предвкушаю, как ты будешь изводить меня из-за проигрыша.
— Пф, даже не собирался.
— Уверен?
— Да. Но если очень хочешь, то могу, — многозначительно смотрит Мэй, и Миюки хмыкает. Его отпускает. Видимо, идея пройтись была не такой уж плохой.
— Давай через парк? — спрашивает он, и они сворачивают к воротам в парк, который знаком обоим как собственные пять пальцев.
На улице смеркается, дневная жара постепенно сменяется вечерней прохладой, но густо застроенные районы и шумные дороги напитываются ей гораздо дольше, чем узкие дорожки, окружённые раскидистыми деревьями. Миюки с удовольствием вдыхает чистый воздух полной грудью и даже замедляет шаг, потому что хочет остаться в этой свежести на подольше.
— Ты уже думал, в какую команду хочешь? — первым делом интересуется Мэй, и Миюки жмёт плечами. Конечно, Мэй говорит про профессиональный бейсбол. С его грандиозными планами на будущее и не менее грандиозным талантом о колледжах и университетах не могло быть и речи.
Сам Миюки пока старался не торопиться. Весь июнь и июль он был сосредоточен на победе в отборочном турнире, сейчас полностью сконцентрировался на том, как выиграть Кошиэн. Он прекрасно знал, что один шаг должен следовать за другим, и нет ничего хорошего в беге впереди паровоза. Но полностью закрыться от мыслей о будущем невозможно.
Миюки нравилась пара известных бейсбольных клубов, и, конечно, он не очень хотел, чтобы его задрафтовали в команду-аутсайдер, но ещё больше он хотел любым способом после окончания школы попасть в про-лигу. Он мог играть хорошо под каким угодно названием.
— Ты нисколько не сомневаешься, что меня задрафтуют?
— А должен? — недоумённо спрашивает Мэй. — Не скромничай, твои показатели смотрятся внушительно даже на национальном уровне, ни за что не поверю, что ты собираешься идти с ними в колледж. Ты что, пытаешься увильнуть от вопроса?
Не смотря на сложный характер, проницательности Мэю тоже было не занимать.
— Не пытаюсь. У меня нет предпочтений, и я знаю, что скауты приходили на отборочные, но пока присылают письма только из университетов.
— Это нормально, профессиональные команды ждут результатов Кошиэна, — просто кивает Мэй, и Миюки удивляется его спокойствию. Голос Мэя звучит немного расстроенно, но в нём нет раздражения или злости. Неужели он действительно сумел смириться с болезненным поражением всего за четыре дня?
— А ты думал?
— Мне пришло несколько предложений, но я жду ещё. Я, наверное, уеду из Токио, — Миюки смотрит с вопросом, ожидая разъяснений, и Мэй нехотя продолжает. — Я виделся с некоторыми тренерами фарм-команды Файтерс, они были довольны моими подачами…
Миюки мог бы подколоть, спросив, было ли это до того, как Мэй проиграл финал отборочных, но он благоразумно решает оставить язвительность до лучших времён.
— Но это было до того, как Инаширо пролетели мимо Кошиэна, — с мрачным вздохом заканчивает Мэй, и Миюки смотрит на него, едва не открыв от удивления рот.
А еще он вспоминает чувство, которое не проходило все дни, пока они с Мэем играли в мае против американцев. Вспоминает вопрос, который задал сам себе и который благополучно забыл, когда решил, что Мэй изменился, потому что стал старшим в команде. Но сейчас рядом не было никого, перед кем ему нужно было выглядеть уверенным и спокойным.
Ещё час назад Миюки ни за что бы не поверил, скажи ему кто-нибудь, что сегодня Мэй станет нормально разговаривать с ним и делиться планами на будущее. Мэй, которого он знал, должен был злиться и жалить словами, в крайнем случае, завидев на перекрёстке, бросить испепеляющий взгляд и демонстративно уйти в противоположном направлении. Но никак не выглядеть человеком, принявшим собственное поражение.
Когда Мэй научился так быстро мириться с проигрышами? Когда перестал застревать на неудачах и начал смотреть вперёд сразу же после падения? Его что, украли инопланетяне и подменили на другого?
— Бесит, что приходится это говорить, но надеюсь, ты не проиграешь на первом же круге, — продолжает подливать он масла в огонь, и даже угрюмость тона не уменьшает эффекта, производимого словами.
— Будешь болеть за Сейдо? — спрашивает Миюки, готовый практически ко всему. Мэй кривится.
— В первом матче придётся, а там посмотрим. Если вы проиграете, это будет ещё больший позор для меня, чем для вас.
Миюки останавливается, Мэй же по инерции делает шаг вперёд и только потом останавливается тоже.
— Ты чего? — непонимающе хмурится он, обернувшись, а Миюки смотрит ему в лицо в поисках ответа на вопрос, который снова очень хочет задать вслух. На самом деле ничего не мешает это всё-таки сделать.
— Кто ты такой и куда дел Нарумию Мэя?
— Чего?
— Я спрашиваю, кто ты такой, ты не можешь быть Нарумией Мэем, — криво улыбается Миюки. — Он ни за что не сказал бы, что будет болеть за тех, кому проиграл. Тем более за Сейдо.
— Заткнись, Казуя, — недовольно огрызается тот. — Как будто мне остаётся что-то ещё, после…
— Я серьёзно, — Миюки прерывает его на полуслове. — Ты изменился. Это было видно ещё на турнире с американцами, но я не мог представить, что всё так серьёзно. Что с тобой стряслось?
Мэй стоит, хмурясь и пристально смотря на Миюки, и тот уже думает, что переход получился слишком резким и Мэй спросит, всё ли в порядке с самим Миюки. Но Мэй этого не делает. Он вдруг глубоко вдыхает, расправляет плечи и будто бы становится выше ростом.
— Наверное, дело в том, что я теперь взрослый, — веско говорит он, и настаёт очередь Миюки непонимающе хмуриться от того, насколько невпопад звучит ответ.
— Взрослый? В каком смысле?
— Как тебе сказать… во всех, — многозначительно кивает Мэй, и дерзкая улыбка, которую Миюки видел множество раз, но никогда в таком контексте, становится кусочком головоломки, который постепенно лишает слова двусмысленности.
Взрослым, во всех смыслах… Оу.
— Оу, — Миюки хватает лишь на единственный слог. Он совершенно не знает, как реагировать на такое заявление. Оно застаёт врасплох, потому что, пожалуй, это последнее, что он ожидал услышать. Да и формулировка вызывает вопросы…
— Я встречаюсь кое с кем, — словно подслушав мысли подтверждает Мэй. — И это многое меняет.
Опять воцаряется пауза. Через полосу деревьев и кустарников слышно, как ездят машины, с детской площадки доносятся звонкие крики. Миюки молчит, не особо понимая, что делать дальше.
Может, стоит спросить: «Когда ты успел?». Или подшутить: «Какая девушка в здравом уме согласилась тебя терпеть?». Или поинтересоваться насущным: «Неужели тебе хватает времени на свидания?». Что вообще люди делают, когда их друзья говорят такое?
— И как ощущения? — Миюки задает вопрос до того как успевает осознать, что звучит он двояко. Но Мэй понимает всё правильно.
— Хорошо, — он задирает нос, однако надолго запала не хватает. Миюки терпеливо ждёт — на самом деле не знает, что сказать — и нависшее молчание сбивает с Мэя спесь. Он мнётся, качает головой и отводит взгляд в сторону. От нагловатой улыбки на губах не остаётся ни следа. — Хорошо. Я даже не думал, что бывает так.
— Как — так? — негромко спрашивает Миюки, зажатый между собственным любопытством и поделенной на двоих неловкостью.
В команде Сэйдо у нескольких парней были девушки, но он никогда не общался с ними ближе, чем подразумевал статус капитана, потому что никто из них не входил в первый состав. В случае же с Мэем, тот был Миюки не чужим, поэтому, конечно, ему было интересно. Даже подключив всю свою фантазию, он не мог представить Мэя — эгоистичного, самовлюблённого, наглого — в отношениях с кем-либо. Насколько стальными должны были быть нервы девушки, чтобы выдерживать такой ужасный характер?
Мэй кивает вперёд, безмолвно предлагая продолжить путь, и Миюки подстраивается под его шаг. Они опять молчат, на этот раз потому, что Мэй подбирает слова. Он засовывает руки в карманы шорт и смотрит себе под ноги.
— Наверное, это одна из самых крутых вещей, которые могут быть в жизни, — тихо говорит он, и на его щеках разливается румянец, хорошо различимый даже в подступающих сумерках. — И точно не то, от чего захочется просто так отказываться.
— То есть, бейсбол больше не «номер один» в твоей жизни? — неловко шутит Миюки.
— Вот ещё. Мне не нужно выбирать. Я бы никогда не стал встречаться с кем-то, кто не любит бейсбол.
По объективным наблюдениям, девушек, которые действительно любили бейсбол, было не так уж много. С другой стороны Мэй известен на весь огромный Токио, на него могла клюнуть любая, и для этого ей вовсе не обязательно было изначально любить бейсбол как явление само по себе. Может, она была девушкой из группы поддержки. Или менеджером команды. Или персональной фанаткой. Они снова идут в тишине, и Миюки силится, но ни в какую не может представить, как она выглядит и чем занимается.
— И кто она? — в конце концов спрашивает он.
— Это секрет.
Миюки выгибает бровь:
— Секрет? Почему?
— Потому что. Потому что лучше никому об этом не знать, — загадочно отвечает Мэй, оставив ещё большее количество вопросов. Миюки смотрит на него, надеясь на какие-то разъяснения, но Мэй упрямо молчит, и тогда не остаётся ничего, кроме как пожать плечами.
— Это странно, но как скажешь. Секрет, так секрет, — со скепсисом говорит Миюки и отворачивается, но Мэй остаётся крайне недоволен его реакцией.
— Эй, неужели тебе ни капли не интересно? — возмущается он, опять становясь тем самым Мэем, которого Миюки знает давно и хорошо. — Ты даже ни разу не спросил, точно ли это секрет! Даже не попробовал меня разговорить!
— Я не собираюсь упрашивать тебя рассказать мне, с кем ты встречаешься.
— Ты мог хотя бы попытаться угадать, — ворчит он под нос, и голос его звучит оскорблённо. Миюки не испытывает ни малейшего желания вестись на такие дешёвые провокации, потому что ну что за бред? Если Мэй хочет, пусть всё сам говорит, они не в детском саду, чтобы устраивать дурацкие шарады.
— Не буду я ничего угадывать, — заявляет Миюки, но против воли снова начинает перебирать варианты. Если это секрет, тогда Мэй мог встречаться с кем-то, кому их отношения могли серьёзно навредить. Миюки сглатывает, чувствуя, как от первого и единственного предположения по спине ползут мурашки. — Ты же не встречаешься с учительницей?..
— Чего? — Мэй смотрит на него округлившимися глазами. — С учительницей? Почему ты решил, что я могу встречаться с училкой?!
— Ты сказал, что это секрет, о котором никому не нужно знать, — оправдывается Миюки, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но сам же чувствует, как с каждым произнесённым словом он становится слабее, а щёки теплеют от краски. Смущение Мэя в сумерках было прекрасно видно, но Миюки очень надеется, что его собственную реакцию полумрак и тень от деревьев каким-то чудом скроют. — Встречаться с учительницей — явно не то, о чём будешь рассказывать всем подряд. Это опасно для вас обоих, тебя могут отчислить, а её — уволить или вообще посадить в тюрьму.
Мэй напряжённо смотрит на него несколько долгих секунд.
— Нет, я не встречаюсь с учительницей, — наконец постно говорит он, и Миюки как можно незаметнее выдыхает.
— Я уже понял. И больше не собираюсь ничего гадать. Если тебе так неймётся раскрыть свой секрет, то делай это сам!
Мэй обиженно надувает губы, и Миюки думает, что на этом они закрыли тему, но молчание длится недолго.
— Ты первый, кто узнал, что я с кем-то встречаюсь, — негромко признаётся Мэй, смотря прямо перед собой. Миюки косится на него, ища подсказки в выражении лица, но Мэй выглядит просто сосредоточенным и задумчивым. — Не то чтобы мне хотелось говорить об этом всем подряд, но иногда необходимость держать всё в тайне раздражает. Я даже родителям и сёстрам не могу сказать.
— Надеюсь, не потому что это что-то незаконное.
— Я не обижаю детей и животных, если ты об этом, — фыркает Мэй, и Миюки тоже посмеивается над дурацкой шуткой, и его отпускает во второй раз за вечер. Даже если Мэй изменился, в нём ведь осталось много чего от прежнего, и разве Миюки не любопытно прощупать новые грани?
— Никогда бы не подумал, что у кого-то вроде тебя может появиться девушка, — прямо говорит он. — Как это вообще произошло?
Мэй смотрит недовольно, но не комментирует мнение Миюки, а только отвечает на вопрос:
— Случайно. Я тоже не думал, что всё так далеко зайдёт. У нас в команде есть парни, которые спят и видят, как обзаведутся подружками и будут с ними гулять за ручку, но я никогда не представлял, что буду делать это с кем-то.
— И кто проявил инициативу? — в версии с фанаткой или девушкой из группы поддержки всё было очевидно, Мэй вряд ли бы стал бегать за ней. Только если она не была гениальным кэтчером или не бросала какой-нибудь ультра навороченный слайдер, которому Мэй до чёртиков завидовал. Хотя, нет, если бы она выполняла такой бросок, Мэй бы скорее ненавидел её. Значит, остаётся только кэтчер. Может, Мэй встречался с кем-то из софтбольной школьной команды?
— Сложно сказать. Я же говорю, это случилось само собой, — Мэй опять мнётся, подбирая слова. — Хотя, ладно, если начистоту, я был тем, кто всё начал. Если бы не я, мы бы так и остались друзьями. Поэтому нам обоим очень повезло, что я умею быть настойчивым и добиваюсь, чего хочу.
Этого у Мэя и правда было не отнять.
— Ты точно уверен, что всё законно? — с деланной подозрительностью поглядывает на него Миюки. — Звучит так, будто ты принудил её с собой встречаться.
— Никого я не принуждал, — раздражается Мэй. — Уймись, Казуя, я никому не врежу и не делаю ничего плохого. У нас всё взаимно.
— Тогда почему это секрет?
— Потому, — отрезает Мэй и крепко поджимает губы. Миюки чувствует, что он серьёзно сдерживается, чтобы не рассказать больше.
При правильном подходе его легко можно было разговорить: сперва намекнуть, что он всё придумал, потом попросить доказательств, а не получив их, состроить высокомерную физиономию и сказать «я так и думал». Мэй бы точно вышел из себя и выдал всё до последнего, но искушение проворачивать эту схему быстро проходит. Миюки не может назвать себя самым милым и добрым человеком в мире, но даже он понимает, что с друзьями так не поступают. К тому же язык Мэя развязывается и без всяких манипуляций.
— До какого-то момента между нами всё было просто, — начинает он, подняв взгляд к небу. — Мы дружили, нам было классно проводить время вдвоём, но потом кое-что случилось, и я понял, что больше не смогу один. Я так много получил от этих отношений. Они делают меня намного лучше, поэтому я не могу позволить им закончиться.
— Теперь мне ещё интереснее, кто эта девушка. Делать тебя лучше — задача не из лёгких.
— Это точно, — Мэй самодовольно хмыкает, но потом замечает двойное дно шутки и толкает смеющегося Миюки в плечо. — Прекращай ржать! Я тебе тут душу раскрываю, а ты издеваешься!
— Прости. Мне трудно представить, что ты можешь быть влюблён в кого-то… — «кроме себя» не договаривает Миюки, потому что не хочет заставить Мэя окончательно пожалеть, что он решил чем-то поделиться. Слушать о его чувствах было настолько же смущающе, насколько интересно. Какой же силы они были, раз так сильно его изменили? — И давно вы вместе?
— Третий год.
— Третий год?!
— Да шучу я, — фыркает Мэй, когда Миюки спотыкается об воздух. — Мы знакомы третий год, но близко общаемся полтора, а совсем серьёзно всё стало только в мае.
— Значит, мне не показалось, что на турнире представителей ты был сам не свой, — Миюки не спрашивает, а утверждает, ставя себе мысленный плюсик. Может, он не угадал, в чём причина изменения поведения Мэя, но было приятно знать, что в общем и целом наблюдательность его не подвела.
— Тогда всё было сложно. Я только осознал, как это важно для меня, и плохо понимал, что будет дальше.
— А теперь стало проще?
— В чём-то проще, в чём-то сложнее, — глубоко вздыхает Мэй. — После проигрыша у меня появилось время, поэтому мы можем видеться немного чаще, но этого всё равно мало в сравнении с тем, что было раньше. И самое главное, теперь я даже близко не знаю, задрафтуют ли меня, и если да, то куда.
— Вам сложно видеться? — ровно спрашивает Миюки, стараясь не прервать диалог. — Она не из твоей школы?
— Мы учились вместе, но теперь нет.
— Погоди, — он вдруг понимает, что кое-что не сходится. — Но если у тебя есть девушка, тогда почему ты собираешься уехать из Токио? Неужели она согласна, чтобы вы жили так далеко друг от друга?
— Может, это я не согласен жить далеко и собираюсь переехать, чтобы мы снова могли быть вместе? — Миюки удивлённо смотрит на поднявшего брови Мэя, намекающего, что всё именно так, как он сказал. Похоже, ситуация действительно была непростой. Новые подробности меняли картину, и делали её не такой уж милой.
— Но что если Файтерс не захотят тебя драфтовать? И вообще, не слишком ли это серьёзный шаг — ехать за ней на другой конец страны? — хмурится Миюки.
— Не слишком.
— Но вы вместе всего несколько месяцев, — он догадывается, что сейчас до Мэя вряд ли дойдут логические аргументы, но не высказать их не может. — Принимать такое серьёзное решение из-за одних эмоций очень глупо. Что если всё сложится не так, как ты рассчитываешь, и ты пожалеешь? Ты же понимаешь, что иногда люди расстаются?
По выражению лица видно, что Мэй понимает, но подобные вопросы его не радуют.
— Какие-то — расстаются, но я этого делать не собираюсь. Мы вместе не пару месяцев, а полтора года, и если за это время я не пожалел, то и дальше не пожалею.
— Ты же сказал, что всё стало серьёзно недавно, — подозрительно хмурится Миюки. Едва ему кажется, что в рассказе Мэя что-то становится понятным, как тот снова всё перепутывает. Если бы Мэй не выглядел таким серьёзным, Миюки бы засомневался, правду он говорит или придумывает всё на ходу. — Определись уже с версиями, казанова.
— Всё было серьёзно с самого начала, просто я был слишком идиотом, чтобы это осознать, — раздражённо говорит Мэй, пиная попавшую под ногу ветку. — Но сейчас всё по-другому. Теперь я определился и уж точно не позволю ничему закончиться. Если для этого нужно уехать на Хоккайдо — отлично, так и поступлю. Переезд — это мелочь. Если бы у тебя был человек, которого ты любишь и с которым хочешь быть рядом, ты бы понял.
Очевидно, Мэй не планировал задевать Миюки, но последняя фраза всё же больно царапает глубоко в груди. На самом деле у Миюки был такой человек, но единственное, на что Миюки имел право — любить её тайно, держа за зубами язык и все свои невысказанные чувства. В отличие от Мэя у него ни на каком этапе ничего не становилось «проще», и вряд ли когда-либо станет. Но сейчас разговор не о Миюки.
— Что ты имеешь ввиду под «серьёзно»? — прямо спрашивает он, потому что, кажется, у них большая рассогласовка в терминах. «Серьёзно» не могло начаться полтора года назад, а потом вдруг стать чем-то ещё более серьёзным. Если Мэй болтал на переменах с одноклассницей, а потом понял, что она ему нравится, это автоматически не включало все предыдущее время их общения в понятие «были вместе».
Мэй смотрит на него пристально и с вызовом, но Миюки не понимает, как должен трактовать этот взгляд.
— Что значит это твоё «серьёзно»? — настырно повторяет он.
— То и значит! Что ещё это может означать?
— Откуда мне знать? — распаляется он вслед за Мэем. — Подержаться один раз за ручку для кого-нибудь в мире тоже будет «серьёзно». Может, этот кто-то — ты. Если вы разговаривали или переписывались полтора года, это, конечно, круто, но под понятие «серьёзно» не попадает.
— Отлично, тогда слушай внимательно и загибай пальцы, когда я буду называть что-то, что под это понятие попадает, — переходит на громкий и сердитый шёпот Мэй. — Вы проводите кучу свободного времени вместе, ходите гулять, понимаете друг друга с полуслова, выслушиваете дурацкие подколки окружающих насчёт ваших отношений. Поддерживаете друг друга, если что-то идёт не так, точно знаете, что можете друг на друга положиться. Доверяете друг другу во всём, ужасно скучаете, если долго не видитесь. Целуетесь, обнимаетесь и занимаетесь сексом. Что-нибудь из этого звучит для тебя достаточно «серьёзно», Казуя?
Мэй шумно переводит дыхание и не смотря на то, что лицо его полностью красное, не отворачивается, ожидая ответа.
— То есть у тебя было всё это, но ты не думал, что оно что-то значит? — ошарашенно переспрашивает Миюки. Он, конечно, никогда не считал Мэя великим мыслителем, но каким дураком нужно быть, чтобы полтора года заниматься всем этим и не догадаться, что всё не просто так. Вывод напрашивался сам собой. — Ты полный кретин.
— Я знаю! — с досадой выпаливает Мэй.
— Ты полтора года был в самых настоящих отношениях, но осознал это только после того, как твоя девушка переехала.
— Именно! — опять выпаливает Мэй. — Теперь-то ты понимаешь, почему я должен переехать?
Это Миюки понимает. Чего он не понимает, так это как такая ситуация возможна в реальной жизни. Как можно было полтора года быть вместе и совершенно ни о чём не задуматься?
— А что она говорила всё это время?
— То же, что и я, что мы неплохо ладим, — мрачно выдыхает Мэй. — И не надо на меня так смотреть, я уже сказал, что мы оба были идиотами. Но сейчас я думаю, может, это к лучшему. Пускай мы идиоты, зато всё шло своим чередом, и в конце концов мы всё поняли.
У Миюки закрадывается сомнение, действительно ли оба они были идиотами. Эта несчастная девушка могла полтора года терпеть тупость Мэя и ждать, когда он всё поймёт сам. И о каком таком походе своим чередом могла идти речь, если Мэй разговаривал, гулял, доверял и даже спал с ней, но только недавно допёр, что влюблён? Миюки решает, что был гораздо лучшего мнения о мозгах Мэя, чем они того заслуживают.
— Как она тебя вообще не бросила, — с сомнением, скорее самому себе задаёт он риторический вопрос. Одно из двух, либо эта девушка была святой и очень сильно любила Мэя, либо была сумасшедшей. Впрочем… — Кем бы она ни была, я уверен, ты её не заслуживаешь. И она тебя тоже. Только если в прошлой жизни она не была каким-нибудь серийным маньяком.
— Большое спасибо, Казуя!.. — язвит Мэй, но уже в следующую секунду резко сдувается и поджимает губы. Это происходит настолько внезапно, что Миюки чувствует себя не в своей тарелке.
— Ты чего замолчал? Обиделся?
— Вот ещё, — отмахивается Мэй. — Просто подумал, что кое в чём ты прав. Если честно, почти во всём я тот, кто получает больше, чем даёт. И я только недавно до конца понял, насколько важную роль сыграли наши отношения в том, как я вырос. Не представляю, где бы был, если бы их не было. И не представляю, где буду, если их не станет. Никогда не задавался вопросом, насколько заслуживаю иметь всю эту заботу и поддержку, но по правде говоря — мне плевать, я и сейчас не собираюсь этим заниматься. Это может быть бесконечно несправедливо, но я точно не позволю всему закончиться.
— Только помни, что нельзя приковывать людей к батареям, — ехидно усмехается Миюки, понимая, что снова видит Мэя, с которым не был знаком раньше. Тот не соврал, сказав, что теперь стал взрослым — рассуждал он всё ещё очень эгоистично, но уже не по-детски. Его решимость брала корни из глубокой убеждённости, что всё обязательно будет, как он хочет. Но, выходя на горку, он был уверен в своих бросках не потому, что рассчитывал на удачу, а потому, что упорно работал над результатами. За громкими словами стояли реальные достижения, и даже сейчас, несмотря на запутанность истории и местами её откровенную глупость, сомневаться, что Мэй готов подкрепить делом каждое своё слово, не приходилось.
— Отвали, Казуя, — в третий раз на провокацию он не ведётся. — Я не настолько ужасен, как ты себе воображаешь. У меня куча плюсов, за которые меня можно не просто любить, а обожать всем сердцем.
— Верится с трудом, но если она тебя ещё не бросила, значит, это нужно не тебе одному.
— Это нужно нам обоим, — понизив голос, кивает Мэй. — И это именно то, что я назвал одной из самых крутых вещей в жизни. Только представь: человек, которого ты считаешь самым лучшим в мире, тоже хочет чтобы ты был рядом. И он тоже любит тебя. Это делает всё вокруг намного лучше.
Миюки опять чувствует в груди слабый укол, на этот раз от зависти. Ему тоже хотелось бы испытать такое. Он хотел бы с такой же задумчивостью и обращённым в себя взглядом говорить, как здорово любить взаимно. Но его опыта не хватит даже на простой кивок, подтверждающий, что он представляет, каково это.
— Ты поэтому так быстро отошёл от проигрыша? — переводит он тему на ту, в которой понимает намного больше, и которая точно не способна его задеть. — Не думал, что ты будешь нормально разговаривать со мной всего через четыре дня.
Мэй хмыкает.
— Считай, тебе очень повезло и сегодня я в хорошем настроении.
— Это ещё почему?
— Сегодня мы наконец-то увидимся.
Миюки не спрашивает, с кем, потому что по мечтательной интонации и выражению лица Мэя всё и так ясно. Миюки не спрашивает и про время, хотя провокационные вопросы вертятся на языке. Доходит десятый час вечера, с неба пропадают последние отблески рыжего заката и уже на всех главных улицах парка горят фонари — не слишком ли поздно для свидания? Интересно, Мэй будет просто гулять с ней или, может, пойдёт к ней в гости? Или они снимут лав-отель?..
Мэй провожает Миюки до дома и уходит обратно в сторону парка не особо торопясь, подтверждая догадку, что вряд ли они будут просто гулять.
Поздоровавшись с отцом, Миюки быстро проскальзывает в свою комнату и не включая свет падает на кровать лицом в подушку прямо в очках. Он пытается переварить этот очень странный и спонтанный разговор с Мэем, но в голове будто разверзлась огромная чёрная дыра, в которой изредка вспыхивают разрозненные искры-мысли.
Офигеть. Каков шанс, что всё ложь? Когда он успел? Как это возможно? Мэй полтора года встречался с девушкой, и судя по объяснениям это было не просто милое общение, а полноценные отношения. У них было всё по-настоящему. Свидания, разговоры по душам, поцелуи, даже секс. Несмотря на эмоциональность и смущение, Мэй говорил так естественно и откровенно обо всём этом.
Миюки переворачивается на спину, соединяет руки в замок на животе и тупо смотрит в тёмный потолок. Он почти на сто процентов уверен, что она старше Мэя, и от этого становится как-то по-особенному горько.
Почему даже Мэй со своим невыносимым характером и взглядом на мир возраста пятилетнего ребёнка смог добиться той, которую полюбил, а Миюки старается лишний раз вообще не вспоминать о своих чувствах? Почему Миюки называет себя реалистом, разумным, вежливым и другими хорошими эпитетами, вместо того чтобы просто и прямо назвать себя трусом?
Чего ещё в Мэе было с лихвой, так это смелости. Он не стеснялся заявлять, что он наглый эгоист, и абсолютное большинство людей, включая Миюки, это раздражало, но зато Мэй точно знал чего хотел и добивался своего. Была ли его девушка счастлива с ним? Миюки не знает. Но то, что Мэй был с ней и был счастлив — это точно. Впервые за все время их знакомства, Миюки понимает, что нестерпимо завидует худшей части чужого характера.
Однако у него нет ни желания, ни возможности погружаться в эти мысли дольше, чем на один вечер. Миюки, в отличие от Мэя, предстоит играть на Кошиэне, и он старательно концентрируется на этом факте, чтобы избавиться от неприятного и совершенно иррационального чувства, что проигравший неудачник здесь он. Один из лучших способов перестать много думать — тренироваться до изнеможения, и как же здорово, что подготовка перед турниром предполагает именно это.
Миюки снова втягивается в бесконечный водоворот из бейсбола и школьных занятий, а после окончания школы и вовсе ныряет с головой в неизведанный мир профессионального спорта и взрослой жизни. С Мэем они теряются почти сразу, как заканчивают учиться; тот уходит со второго круга дарфта в команду на Хоккайдо и Миюки чисто по-человечески радуется за него, мысленно желая, чтобы переезд был не зря.
К началу осени он сам набирается смелости и решает, что должен признаться в чувствах и хотя бы попытаться поухаживать за той, которую любил последние годы. Он знает, что шансов на взаимность мало, но пример Мэя сидит в голове. Тот не отступал от своего выбора и был готов бороться за него. Если смог Мэй, то чем Миюки хуже?
Он тратит почти год, но в конце концов Рэй соглашается сходить с ним на свидание, и это заставляет Миюки ощущать себя самым счастливым парнем в мире, даже несмотря на травмы, которые сыплются на него одна за другой и почти не дают нормально играть.
Ещё через год, он легко может поддержать разговор о том, насколько лучше становится всё вокруг, когда ты влюблён и эти чувства взаимны. И ещё теперь он прекрасно понимает, на что можно пойти, чтобы быть рядом с любимой женщиной. И что в этом контексте смена города — действительно сущая мелочь. Не то чтобы он часто вспоминал тот давний разговор с Мэем, но перед поездкой в Саппоро подробности сами собой всплывают в памяти.
— Победи там всех, — сонно бормочет Рэй, когда Миюки целует её в губы утром перед уходом. Спустя четыре часа, один перелёт и поездку от аэропорта до стадиона, он пребывает в радостном предвкушении. Из-за травм Миюки потерял очень много времени на поле, он счастлив вернуться в команду в качестве основного кэтчера и, если честно, немного соскучился по Мэю.
За два с лишним года они умудрились ни разу не пересечься вживую ни на матчах, ни в межсезоньях, и даже сегодня сыграть против друг друга у них не выйдет, потому что Мэй не будет подавать. Но присутствовать он должен.
Миюки интересно поговорить с ним. Спросить, как он обжился на новом месте, не слишком ли холодные на Хоккайдо зимы, до сих пор ли он со своей школьной любовью. Наверное, сейчас это больше не секрет, и Мэй расскажет, кто она. Миюки пару раз пробовал прикинуть варианты сам, но быстро сдавался.
На домашний стадион соперников они с командой прибывают с запасом по времени, чтобы успеть спокойно разогреться, потренироваться и поесть, и, поскольку до матча больше трёх часов, атмосфера в раздевалке царит размеренная и рутинная. Пока парни перебрасываются шутками, Миюки быстро натягивает тренировочную форму и до того, как кто-либо из них выходит на разминочную пробежку, идёт к менеджеру.
— Пойду поищу Нарумию Мэя, — говорит он, точно зная, что команда противников тоже приехала. — Хочу перекинуться с ним парой слов. Мы дружили в школе.
— Валяй, — кивает менеджер, практически не отвлекаясь от разговора с группой тренеров.
Миюки выходит на поле и направляется через весь аутфилд к чужому булпэну. Издалека он видит, что людей там мало — всего двое, но даже если среди них нет Мэя, Миюки сможет спросить, где его искать. Но, к счастью, именно Мэй там и оказывается.
Светловолосая голова и невысокий рост резко выделяют его на фоне второго крупного человека, с которым он увлечённо болтает, едва не прижавшись плечом к плечу. Оба стоят к Миюки спиной, и тот не торопится их окликать, по-ребячески планируя сделать свое появление максимально эффектным и неожиданным.
Но чем ближе он подходит, тем больше замедляет шаг, и даже не может до конца объяснить себе, зачем это делает. Может, потому что эти двое странно шушукаются и Миюки не хочет выглядеть как тот, кто пытается подслушать командные секреты. Или потому, что даже с расстояния в десять метров видно, насколько доволен и расслаблен Мэй — он кивает и улыбается на каждую чужую реплику и периодически даже трется лбом о плечо своего собеседника, будто пытается его забодать. Это совсем не похоже на типично нахального Мэя, который знаком Миюки.
Собеседник — Миюки подходит достаточно близко, чтобы узнать его — выглядит даже более необычно. Миюки никогда не общался с Харадой Масатоши дольше пяти минут, но со времён школы запомнил его серьёзным и мрачным, с вечно сведенными к переносице густыми бровями, поджатыми губами и скрещенными на широкой груди руками. Теперь на его губах улыбка, а одна из ладоней ложится на поясницу Мэя, чтобы ободряюще погладить, и этот жест заставляет Миюки практически врасти в землю.
По идее во взаимодействии этих двоих нет ничего такого, сокомандники постоянно трогают друг друга и могут стоять вплотную, обсуждая планы на игру, но…
Но Миюки почти физически чувствует, как разрозненные детали головоломки, которые были ему известны несколько лет, перемешиваются в голове с бешенной скоростью. Будто всю информацию, которую он пытался соединить, собрали в кучу, кинули в шейкер и хорошенько встряхнули, а потом выплеснули на поверхность.
И теперь-то все сложилось. Сщёлкнулось. Совершенно не так, как ожидал Миюки, но идеально. Он даже не знает, чему должен удивляться больше: тому, что пассией Мэя оказалась вовсе не девушка, или своей непроходимой глупости.
Как можно было не прибавить дважды два, когда Мэй рассказал буквально всё? Харада учился с ним, но потом его задрафтовали на Хоккайдо, он любил бейсбол, его взвешенное поведение как кэтчера повлияло на игру Мэя, тем самым дало ему вырасти. Он практически единственный, с кем Мэй действительно мог проводить кучу времени вместе, потому что они проводили его на поле, а ещё они должны были полагаться, доверять и понимать друг друга с полуслова. В конце концов, Миюки догадывался, что нравился Мэю в школе, а значит, тот мог влюбиться и в другого парня. Как можно было ни разу не подумать, что ответ настолько очевидный и лежит прямо под носом?
Конечно, ещё есть маленький шанс, что всё не так, как Миюки понял, но чем дольше воркуют эти двое у него на глазах, тем более ничтожным он становится.
— Мэй! — всё-таки зовёт Миюки, и Мэй с Харадой синхронно вздрагивают и оборачиваются. Их видимая близость мгновенно пропадает, между телами появляется нормальное для двух мужчин расстояние, и увидь их Миюки только сейчас, в жизни не подумал бы ничего такого. — Не ждал меня?
— Казуя? — на лице Мэя написано недоверие, когда он щурится, выставив ладонь козырьком и пытаясь рассмотреть Миюки. А потом оно озаряется узнаванием и широкой улыбкой. — Казуя, вот это сюрприз! Я думал, тебя опять снимут в последний момент и ты как всегда не приедешь!
Миюки открывает створку забора, заходит в булпэн и с искренним удовольствием сначала жмёт протянутую руку, а потом крепко обнимает Мэя. После секундной заминки здоровается кивком головы с Харадой, который снова превращается в знакомую хмурую глыбу со скрещенными на груди руками. Теперь-то Миюки начинает догадываться, почему мог так ему не нравиться в школьные годы.
— Ты должен был написать, что приедешь! — возмущается Мэй, неприкрыто рассматривая его с ног до головы. Миюки занимается ровно тем же — он видел интервью Мэя в интернете, но вживую тот кажется моложе, чем на телевизионной картинке, хотя заострившиеся черты лица выдают, что он уже не подросток.
Самое большое изменение в нем не рост и не мышечная масса, а отросшие волосы. В отличие от Миюки, который поддержал традицию выпускников Сейдо и подстригся, Мэй отпустил волосы чуть длиннее, чем Миюки носил в школе.
— Или, может, ты перестраховался, чтобы не сглазить? Мне очень интересно, что они там с тобой делают, что ты не успеваешь выздороветь, как снова что-нибудь ломаешь. На твоём месте, я бы подал на командных физио в суд!
Миюки цыкает. На самом деле это довольно болезненная тема.
— Скорее, они должны подать в суд на меня за всю головную боль, которую я приношу. Но с того момента, когда мне предписали спать исключительно на ста футонах, дела пошли в гору, — отшучивается он. — Как сам? Твоя девушка ещё не пожалела, что ты переехал?
Наверное, Харада никогда не будет относиться к нему нормально, потому что Миюки не удерживается от искушения и смотрит прямо на него, когда задаёт вопрос, а потом вновь, как ни в чём не бывало поворачивается к Мэю. Честное слово, Миюки никого не хочет обидеть, ему просто нужно подтвердить теорию, кто есть та «девушка», и сделать это шоковым способом легче всего. На лице Харады не дёргается ни один мускул, а вот Мэй стремительно мрачнеет.
— Нисколько. У нас все прекрасно, — щурится он. — А как твои дела с влюблённостью в училку?
А вот это большой сюрприз. Миюки смотрит на Мэя едва не открыв от удивления рот, потому что, вообще-то, его отношения с Рэй не были достоянием общественности.
Рэй не слишком хотела афишировать, что завела роман с бывшим учеником, который младше её на десять лет, и Миюки понимал, почему. Люди могли подумать о ней плохо, приписать вещи, которые она никогда не делала, могли начаться неудобные вопросы на работе. Он не хотел для неё проблем, поэтому был готов подождать пару лет, прежде чем делать заявления для широкой публики. Да даже не для широкой…
Миюки абсолютно уверен что никогда не рассказывал Мэю, что влюблён в нее. Откуда тот мог знать? Неужели жёлтая пресса уже раскопала их историю?
— Нормально, — прочищает он горло, понимая, что отнекиваться будет жалко и глупо, и даже поднимает левую руку, чтобы продемонстрировать кольцо на безымянном пальце. — Можешь поздравить, расписались в прошлом месяце.
Миюки ожидает удивлённого присвиста, ехидной ухмылки или скепсиса, но что-то идёт не так. Судя по выражению лица Мэя, ответ производит на него ещё больший фурор, чем его вопрос произвёл на самого Миюки. Даже молчаливый Харада подбирается и недоумённо переглядывается с Мэем. Воцаряется странная пауза, и Миюки ждёт, не очень понимая, что происходит.
— Так ты серьёзно был влюблён в училку, Казуя? — первым отмирает Мэй, смотря округлившимися глазами. — И даже сделал ей предложение?!
— Ну да, — Миюки не представляет, почему тот так реагирует. — Только не надо рассказывать, что я ещё слишком молод для брака и всё такое. И вообще, откуда ты знаешь, что я был в неё влюблён? Это из газет?
Мэй напряжённо молчит, но Миюки ждёт, потому что хочет знать, какое издание должен прочесть. Если они понаписали какого-то дерьма про Рэй, на них он точно подаст в суд. Мэй вздыхает, неопределённо цыкает, но в итоге отвечает:
— Помнишь, мы встретились после финала отборочных на Кошиэн, и ты тогда спросил, не скрываю ли я отношения с учительницей? — он дожидается, когда Миюки кивнет, затем быстро смотрит в сторону Харады и только потом продолжает. — Маса сказал, что раз ты подумал об этом в первую очередь, то у тебя самого было что-то с учительницей.
— Ясно, — бубнит Миюки, понимая, что этим объяснением Мэй окончательно расставил точки над И, потому что просто другу такой разговор пересказывать не станешь, а никак иначе узнать о нём Харада не мог.
— Но это просто охренеть, Казуя. Со школьной учительницей, серьезно?..
— Кто бы говорил, — фыркает Миюки, но тут же примирительно выставляет ладони. — Без обид, Харада.
Тот молчит, продолжая смотреть тяжёлым взглядом, по которому очень трудно определить эмоции. И как такой человек мог не только найти с Мэем общий язык, но и создать пару?
— Я пошёл, — говорит он, обращаясь не к Миюки, и даже не к обоим, а конкретно к Мэю, и они переглядываются пару секунд, демонстрируя пресловутое взаимопонимание и общение без слов. Миюки тоже мог так с Рэй — сказать ей что-то и прочитать, что она думает, просто встретившись глазами.
— Лучше мы пройдёмся, — отвечает Мэй и подталкивает Миюки в сторону створки забора ведущей из булпэна на поле. Они выходят на аутфилд, и Мэй грозит Миюки пальцем:
— Теперь ты мне должен, Казуя, — заявляет он. — Я тебя защищал и говорил, что ты не мог крутить роман с училкой. Помнится, ты спрашивал, не делаю ли я чего-то незаконного, так вот незаконно было то, чем занимался ты!
— Ничем я не занимался и ни с кем ничего не крутил, — кисло воразажет Миюки. И почему оправдываться здесь приходится ему? — Я уже закончил школу, когда мы впервые пошли на свидание. А вот ты…
— Что я? — спрашивает Мэй, когда пауза затягивается.
— Мне стоило догадаться, что ты со своим характером никогда не смог бы найти девушку, — вздыхает Миюки и покорно принимает недовольный тычок локтем под рёбра. — Но это всё равно как-то странно — встречаться с другим парнем из своей школьной бейсбольной команды. И продолжать делать это после выпуска. Такое даже не спишешь на подростковые гормоны.
— Шокирован?
— Не то чтобы, — честно говорит он, когда они добираются до левого филда и сворачивают вдоль пустых трибун к домашней базе. — Скорее удивлён, что не понял раньше. Хотя про Хараду немного шокирован. Он не выглядит тем, кого можно держать в заложниках, но зная тебя…
— Иди к чёрту, — закатывает глаза Мэй и пихает Миюки во второй раз. — А вот я шокирован. Мы не виделись два года, а ты женат. Как ты умудрился сделать предложение? Зачем?
— А почему нет?
Разница в их с Рэй возрасте была значительной, что накладывало отпечаток и привносило кое-какие трудности. Самая первая их серьёзная ссора случилась потому, что Рэй прямо сказала — Миюки молод, и она лишь начальный этап его взрослой жизни. Он вырастет, изменится, влюбится в девушку своего возраста и заведёт нормальную семью, когда наступит время. А Рэй останется ни с чем, ведь ей придётся его отпустить. Поэтому она не может воспринимать их отношения всерьёз.
Миюки тогда был в ярости от её слов, хоть и не показал, насколько. Как она не понимала, что ему никто, кроме неё не нужен? Он же любил её сильнее всех в мире. Даже сейчас, вспоминая тот ужасный разговор, он считал его одним из самых болезненных моментов за всю жизнь. Грудь тогда стиснуло обидой такой силы, что стало трудно дышать. До этого Миюки чувствовал себя так же, когда отец сказал, что мамы не стало.
Больше они с Рэй не обсуждали это вслух, но Миюки знал, что дурацкие мысли прочно сидят в её голове и она никак не может поверить, что он не думает ни о каких этапах, других девушках и сам не собирается её никуда отпускать. Стал бы он добиваться её так долго, чтобы в один момент сказать: «Всё, достаточно»?
Как он мог доказать ей, что не уйдёт? Оказалось, довольно просто. Будучи семнадцатилетним школьником, Мэй без раздумий рванул на другой конец страны, потому что знал, что его отношения того стоят. Это было смело, если не сказать безбашенно, для Миюки же сделать предложение было в разы легче. Кольцо на пальце не меняло для него абсолютно ничего, а вот для Рэй оно стало показателем намерений.
В тот день, когда Миюки попросил её руки, она страшно разозлилась, но потом вроде бы поняла, что он пытался этим сказать, и ответила «да». Спустя пару недель они расписались тихо и практически тайно. Рэй не носила кольца, а вот Миюки носил, ежедневно молчаливо напоминая ей, что свой выбор сделал и не собирается от него отказываться.
— Не понимаю, зачем, — говорит Мэй. — Я, конечно, мог бы добавить, что ты молод и бла-бла-бла, но на самом деле просто не понимаю, зачем.
— У всех свои заморочки, — жмет плечами Миюки, смотря в высокую крышу стадиона. — Всё равно для этого пришло бы время, так какая разница — сейчас или потом.
Мэй неопределённо мычит, и они прерывают разговор, пока идут мимо дагаута, куда уже начали подтягиваться сокомандники Миюки. Повисшее молчание кажется спокойным и уютным, наполненным каким-то особенным глубоким взаимопониманием. Теперь, если бы Мэй решил сказать, что когда любишь взаимно — всё становится лучше, и что от этого добровольно не откажешься, Миюки бы однозначно ответил, да. Да, всё так.
Но теперь он знает, что слова не особо помогут в описании всех этих вещей. Долгие подробные объяснения или одинокий молчаливый кивок — всё будет чем-то недостаточным и в то же время чем-то чересчур. Теперь Миюки знает, что о таком бесполезно рассказывать, нужно только знать и чувствовать самому.
— Ну, тогда, поздравляю с женитьбой, — просто говорит ему Мэй, когда дагаут и чужие голоса остаются позади. Миюки прикрывает глаза и благодарно кивает:
— Спасибо.
Кто бы мог подумать, что они оба дорастут до таких разговоров. И до такого молчания.