Work Text:
Он вернулся вечером почти в сумерках. Прошел через боковые ворота, наверняка поздоровался с Гаем и Гертой, затем как ни в чем не бывало поднялся по лестнице к телепорту. Так буднично, так просто, как будто выходил на пару часов за волчьими крюками или до Спрингвейла, а не возвращался после Инадзумы или куда его на этот раз занесла судьба.
Судьба?
Кэйа предпочитал считать, что ее не существует, но иногда судьба казалась настолько же реальной, как Селестия в небе. Кэйа чаще избегал ее взглядом, только порой вскидывал голову и смотрел в упор, будто те, кто жил на Селестии, могли заметить его гнев, его вызов, что он бросал жизни.
Но Итэр точно ковал свою судьбу сам, даже если сейчас, все еще не восстановивший силы, все еще чуждый Тейвату, будто плыл по течению, шел то по прямой от страны к стране, то зигзагами от человека к человеку, от Архонта к Архонту. Или к кому-то еще; Кэйа знал, что в Тейвате живет множество существ, которые только выглядят, как люди, а внутри может скрываться кто угодно, что угодно.
Кэйа бы не удивился, заговори однажды статуя Барбатоса.
(«Химмель бы посмеялся, если бы увидел статую. Она похожа и не похожа», — как-то сказал Венти, когда его бокал опустел. Бокал был тридцатый или тридцать первый, Кэйа немного сбился со счета, но время тогда шло к рассвету, Дилюк задремал за стойкой, и Кэйа решил, что это не так важно. Кто такой Химмель, он тоже не стал спрашивать.)
Но пока статуя молчала, а Итэр — Итэр по-будничному нелепо вернулся в Мондштадт и теперь поднимался по лестнице, уводящей от фонтана перед отелем «Гете». Его провожали взглядами, но не окликали, будто не верили своим глазам. Кэйа и сам его случайно заметил; ветер толкнул в спину, стукнул по плечу в немой просьбе обернуться. Он обернулся — Итэр, точно почувствовав взгляд, вскинул голову.
В первое мгновение Кэйа не понял, что не так. Итэр был в привычной одежде, выглядел, конечно, усталым, но чего еще стоило ожидать от путешествия за три моря? Паймон летела рядом и тоже казалась усталой, но замахала с привычным энтузиазмом.
Лиза, с которой Кэйа обсуждал новое поступление книг недалеко от входа в штаб Ордо Фавониус («Я слышал, среди книг есть исследование Каэнрии?» — «Ах, милый, я так и не вспомню...»), помахала в ответ и тут же приложила ладонь ко рту.
— Ох, — только и сказала она.
И тогда Кэйа понял, что в Итэре было не так.
Волосы.
Косы больше не было, волосы заканчивались выше плеч.
Итэр наконец подошел к ним и устало улыбнулся. Его накидка от пыли стала серой, а камни блестели пурпуром грядущей бури.
— Привет, — сказал он.
— С возвращением, милый, — как ни в чем не бывало отозвалась Лиза. Она облокотилась о стену и перевела взгляд на Паймон. — И тебе привет, лапушка.
— Мы вернулись!
Кэйа молчал. Итэр тоже, но он и не смотрел на него. Повернулся в пол-оборота к Лизе, отвечая на вопрос о путешествии, что-то об Инадзуме, что-то о людях... Кэйа слушал машинально и рассматривал неровно обрезанные пряди. Чуть ниже на шее была заметна тонкая, почти высохшая короста. Ровно там, где были обрезаны волосы.
— Кэйа.
Он привычно улыбнулся, а Итэр так же привычно улыбнулся в ответ и шагнул ближе. Еще ближе и еще, так, чтобы ткнуться лбом в плечо. Только тогда Кэйа понял, что Лиза и Паймон ушли, и они остались вдвоем. Нехорошо, что он так отвлекся, но рядом был Итэр, теплый и живой, пропахший солнцем и пылью, и Кэйа решил, что с ним — можно.
— Думаю, ты хотел бы отдохнуть, — сказал он, хлопнув Итэра по плечу. — У меня есть подходящее место.
·❆··❆··❆·
Кабинет Кэйи отличался от кабинета Дилюка, хотя все еще оставался кабинетом капитана кавалерии, и его не волновало, что за человек занимал эту должность. Кэйа убрал все, что напоминало о винокурне и о том, что он оставил в прошлом, купил широкий диван, изготовленный специально по его заказу мастером из Цинцэ, и повесил плотные шторы.
Диван был достаточно широк для двоих. Не то чтобы у них с Итэром было много возможностей ночевать вместе, но те редкие ночи, что они делили на двоих, Кэйа хранил в памяти и оберегал надежнее, чем воспоминания об отце и Каэнрии. Отца уже не было давно, и Крепуса в том числе, Каэнрия все еще оставалась больше призраком, чем реальностью (он помнил светлые коридоры, помнил дворец, город, Хальфдана, срывающего белый виноград с самой высокой ветви, Дайнслейфа, он помнил так много и — так мало), а Итэр пребывал рядом, и Кэйа в каком-то смысле о нем помнил тоже из тех древних времен, о которых сам Итэр ничего не знал.
Может, Кэйе это все приснилось, конечно.
Может, это была судьба.
От ужина Итэр отказался, а горячую ванную Кэйа не мог ему предложить. Дилюк бы справился лучше, но Дилюк, горячая вода, винокурня — это все было слишком далеко. Здесь, в нынешнем кабинете капитана кавалерии в соседней комнатушке стояла только бадья с холодной водой, впрочем, вряд ли Итэр был разбалован.
— Мне еще нужно закончить с документами, — предупредил Кэйа, чувствуя себя растерянным. Он привел Итэра в кабинет, чтобы тот мог отдохнуть, чтобы они оба могли отдохнуть, провести ночь вместе, спина ли к спине, лицом ли к лицу, а вместо этого сбежал к документам, как трус.
Но пока он не мог смотреть на криво обрезанные волосы, на коросту там, где чье-то оружие оставило след, едва не лишив Итэра головы.
Кэйа почему-то не сомневался, что так оно и было. Итэр всегда лез напролом, всегда шел вперед, до странного уверенный в своих силах. Он будто владел тайным знанием, что выживет в любом случае, даже если пройдет на волосок от смерти. До сих пор эта уверенность была правдой, но Кэйа иногда чувствовал, как теряет-теряет-теряет Итэра и ничего не мог с этим сделать.
Итэр, не подозревая о его мыслях, беззастенчиво раздевался. Накидку, перчатки и топ он аккуратно сложил на подлокотник, сапоги отправились к порогу. Когда Итэр скрылся в комнатушке, Кэйа выдохнул и осознал, что задерживал дыхание.
Он любил смотреть на Итэра, любил золото и солнце, которое Итэр носил на себе и в себе. Любил касаться мягкой кожи, а открытый живот манил порой так настойчиво, что Кэйе было сложно сдержаться и не опустить ладонь. Итэр, впрочем, никогда не возражал, только порой накрывал своей рукой его пальцы и размеренно дышал, как будто говорил — я здесь, я жив.
Хотелось бы Кэйе в этом движении, в дыхании расслышать «я не уйду», но он больше не любил обманываться. Итэр принадлежал дорогам, которые уводили его все дальше от Мондштадта, принадлежал звездам, другим мирам.
Может быть, принадлежал даже Бездне и Селестии одновременно.
Кэйа хотел, что Итэр принадлежал ему. Безраздельно и вечно, но точно так же Кэйа, может, лучше прочих знал, что принадлежность кому-то иногда тяжелее оков.
(Каэнрия горела, Рейндоттир сбежала, мать осталась в рушащемся замке, а отец вел его за собой до тех пор, пока странное дуновение ветра не показало им выход. Но Кэйа все равно до сих пор принадлежал Каэнрии.)
Итэр возвратился быстро. Кэйа заставил себя вернуться к документу — все к тому же, самому первому. Краем глаза он видел, как Итэр снует по кабинету, вытаскивает из нижних ящиков простынь, подушки и одеяло, как всегда, одно на двоих. Как застилает диван и тщательно расправляет уголки с таким видом, словно они, загнувшись, бросали ему вызов.
Только когда Итэр, оставшись в исподнем, забрался под одеяло, Кэйа наконец спросил:
— Кто почти убил тебя?
Итэр ответил не сразу. Он смотрел куда-то в потолок, но, кажется, видел что-то другое. Кэйа мог только догадываться; Итэр путешествовал гораздо дальше, чем он, видел больше, учился новому быстрее, чем кто-либо. Кэйа любил Итэра, а Итэр... был Итэром и, возможно, любил в ответ, но Кэйа никогда не задавал этот вопрос.
Он отложил документ, когда Итэр запрокинул голову и, посмотрев ему в глаза, безмятежно улыбнулся.
— Сегун Райден.
— В Инадзуме?
Отложив так и не прочитанный документ, Кэйа встал из-за стола и потянул с плеч накидку. Он раздевался неторопливо, не отводя взгляда от Итэра, который по-прежнему безмятежно улыбался.
— В Инадзуме, — подтвердил Итэр спустя какое-то время. Кэйа успел погасить свечи и скользнуть под одеяло. Расстояние между ними не превышало две ладони, или две с половиной, если это были ладони Итэра, или три, если вспомнить ладошки Кли. Расстояние было непостоянной константой. — На самом деле, Сегун — кукла, а Эи... Все сложно.
Итэр повернулся к нему. Из-за плотных штор в кабинете было темно, что глаз выколи, и все же Кэйе чудилось, что он видит свет, золотистый солнечный свет, который Итэр прятал где-то под сердцем, или, может, это и было его сердце.
— Она едва не убила тебя, — пробормотал Кэйа. Он вытянул руку, опустил ее на предплечье Итэра, словно тот мог убежать. — Твоей косы больше нет.
Итэр почему-то рассмеялся, но в ответ сжал запястье. Руки у него были все еще прохладными после воды.
— Не волнуйся, — в его голосе звучала непонятная Кэйе нежность. — Бой был опасным, но мне помогли. К тому же я знал, что не могу умереть.
Он замолчал; в этом молчании Кэйа услышал немую просьбу задать очевидный вопрос. Но он не издал ни звука, плотно сомкнул губы, как будто не хотел знать ответ. Только скользнул ладонью по предплечью, по плечу, чтобы пальцами нащупать коросту. Концы волос защекотали кожу. Итэр подался вперед, хотя Кэйа ни намеком, ни движением не выдал желание оказаться ближе. И все же Итэр уловил это. Теперь между ними не поместилась бы даже ладошка Кли.
— Ты вернулся ко мне, — прошептал Кэйа, прежде чем поцеловать. Он зарылся пальцами в короткие пряди, чуть потянул за них — больше по привычке, чем специально. Итэр прикусил ему нижнюю губу, и Кэйа, отпрянув, зашипел.
— Как всегда. — Итэр вздохнул и поцеловал его в ответ. — Куда бы я ни шел, я хочу возвращаться к тебе, пока есть такая возможность. Пока я могу выбирать, куда возвращаться.
В этих словах была надежда, но в них же было прощание, которое неизбежно настанет. Кэйа об этом тоже знал, не с самого начала, но понял постепенно. Потому что однажды Итэр найдет Люмин, и что будет после, Кэйа не предполагал и не хотел гадать, как и о том, что случится, если Каэнрия каким-то образом восстанет из праха.
Здесь и сейчас будущее оставалось в будущем, а Кэйа держал в руках свет и солнце, едва не потеряв их в далекой Инадзуме. Итэр мог быть уверен в своем почти бессмертии, Кэйа же был не уверен ни в чем, кроме желания, чтобы Итэр вновь и вновь возвращался к нему.
·❆··❆··❆·
Утром рот оказался полон волос. Кэйа сжал их в кулак и раздраженно дернул; не в первый раз, но приятного было мало. Джинн бы вновь сказала, что пора косу тоже заплетать, а не ложиться спать с хвостом, но у Кэйи отчего-то со своими волосами не ладилось, хотя сделать Кли новую прическу было делом нескольких мгновений.
Он дернул снова и замер, когда рядом послышалось сонное мычание. Итэр опять сполз с подушки и спал, повернувшись к нему спиной. Одеяло сползло, светлая кожа в утреннем полусумраке вызывала желание то ли нежно прикоснуться, то ли запятнать укусами и поцелуями, но Кэйа подумал об этом по привычке, потому что на подушке разметались золотистые пряди. И в кулаке у него тоже было золото.
Еще вчера у Итэра были короткие волосы, а сегодня они вернули привычную длину.
— Извини, — сонно пробормотал Итэра, полуобернувшись. — Я не контролирую это.
— Ты знал.
Итэру хватило совести пристыженно опустить взгляд, но ненадолго. Он повернулся к Кэйе, пряди выскользнули из хватки, и Кэйа дернулся было, чтобы ухватить их, а вместо этого сжал голое теплое плечо. Итэр смотрел снизу, лукаво улыбаясь. Отросшие волосы в распущенном виде превращали его в короля, и вот кому бы взойти на трон да надеть корону.
— Кэйа.
Он опустил голову, потянулся за поцелуем, потому что невозможно было отказаться или устоять, а затем Итэр мягко толкнул его на спину и уселся сверху, отбросив одеяло в сторону. Светлые руки, легшие на грудь в обманчиво спокойном прикосновении, знакомо контрастировали со смуглой кожей. Кэйа любил этот контраст, любил прямо сейчас так сильно, что был готов бросить Мондштадт и отправиться вслед за Итэром хоть в Бездну, хоть в Селестию.
Вместо этого он заправил длинную прядь Итэру за ухо, оставил только меж пальцев самый конец и прижал к губам.
— Кэйа, — снова позвал его Итэр, и Кэйа, ответил, конечно ответил своим сердцем, своим проклятьем, спрятанным под повязкой, всем своим существом, которое тянулось к солнцу и свету точно так же, как Каэнрия тянулась к небу и звездам.
Итэр, наклонившись, его поцеловал, а затем спросил:
— Ты заплетешь мне косу?
Ответ мог быть только один.