Chapter Text
«Вы можете запомнить его характер так, как пожелаете. ...но вовсе не обязательно, что он непременно был при этом вероломным, безжалостным или особенно жестоким».
ДжРРТ, «Финн и Хенгест».
«И потому он не отказался от службы воинов, когда сын Хунлафа положил ему на колени Хильделеому, лучший из мечей…».
«Беовульф», «Финнсбургский эпизод» (версия толкования — ДжРРТ, «Финн и Хенгест»).
У стола в пиршественном зале (где нет сейчас никакого пира) сидит человек. Он высок и широкоплеч, и по одежде его всякий увидит, что он не из простых воинов. Но и властителем ты его также не сочтешь, иначе зачем зимует он нынче у короля Фризии Финна, среди служащей ему дружины? Человек обхватил ладонями голову, уперев локти в стол — видно, что он в раздумье и мысли его непросты. Нетрудно, даже не зная в подробностях его судьбу, догадаться, что размышлять теперь, в самом начале весны, он может о том, что стоит предпринять в наступающем году: остаться здесь или отплыть? Это мысль занимает в такое время многих из воинов.
В зале немноголюдно. Светильники не зажжены, и в полумраке кто-то дремлет, кто-то чистит оружие... У противоположного края длинного стола, ближе к дверям, разговаривают еще несколько воинов. Они стараются не повышать голоса, и если кто-то начинает, увлекаясь, говорить громко, товарищи осаживают его. Впрочем, никто не обращает на них особенного внимания. Многие рады тому, что стало теплее, и выбрались на воздух. Кто-то упражняется на дворе с мечом или копьем, кто-то смотрит со склона холма на море, думая о том, что скоро придет корабль — и, может быть, увезет их отсюда к новым подвигам в иных землях. Но все-таки на дворе еще сыро и грязно, и нет ничего странного в том, что кто-то предпочел тепло очага для того, чтобы поговорить о своем будущем. Нет ничего странного и в том, что эти люди говорят между собой — ведь они и прибыли сюда вместе.
Их разговор, похоже, тоже непрост: они тихо спорят, задумываются, качают головами, и то один, то другой оглядываются на воина, сидящего в одиночестве, — то вопросительно, то с опасением. Не то чтобы он был опасен для них — напротив, в том, что все они пережили эту зиму мирно и именно здесь, есть немалая его заслуга.
Воина зовут Хенгестом (и иногда уважительно добавляют «сам Хенгест»), сейчас он — предводитель отдельной дружины среди тех, кто зимует в Финнсбурге, но еще по осени не был им и даже не думал оказаться.
Он думает о прошлом, и оно разворачивается перед ним, как песня сказителя на пиру...
Осень была, когда в Финнсбург прибыла на кораблях дружина Хнэфа Скильдинга из Ютландии; ожидаемым и радостным для многих было ее появление. Рад был король Финн и супруга его Хильдебурга, сестра Хнэфа, — более, чем одного родича узрели они: не только мужа сестры, но и милого сына, Хнэфу отданного на воспитание. Теперь могли они видеть, как он возмужал, до самой весны не бояться разлуки — но Хнэф, как прежде, учил его воинской премудрости, и держался юноша рядом с ним. Так было и в ту ночь…
Не нужно Хенгесту сказителя, чтобы все это вспомнить: он и сам спустился по сходням среди прочих воинов Хнэфа.
Была когда-то и в его земле малая дружина и свой вождь, пусть слава их и доблесть были велики, а богатства, владения и ряды воинов — не слишком. Но отвернулась от них удача. Приплывшие на кораблях превзошли их числом так, что смогли противостать доблести. Разграблены земли, пылает высокий зал, нет в живых Хнэфова отца и многих славных... То было не начало, а продолжение старой распри — и уж точно не конец ее!
Не стало у Хенгеста ни дома, ни ближних, но осталась его доблесть. За прошедшие годы не раз слыхали о ней — а иногда, когда улыбалась ему удача, старался он отомстить тем, кто пришел тогда. Потому были в мире и те, кто был зол на Хнэфа и мечтал поквитаться с ним самим. Это ему было ведомо; но одно дело — знать, а другое — рывком проснувшись (там, где не ожидаешь никакой опасности), обнаружить себя при начале внезапного боя, когда король твой Хнэф зовет всех подниматься и вставать на защиту пиршественного зала, и нужно как можно быстрее понять, как им лучше всего укрепиться здесь.
Времени думать не было, но все же в краткие мгновения пробивалась мысль: невозможно и подумать, что благородный король Финн повелел напасть на своих гостей!
Это и не было так. Потом, во время затиший и перебранок понял Хенгест, да и прочие воины, что родичи его врагов, которых он не знал ни в лицо, ни по именам (зато они знали о Хенгесте), решили отомстить ему и его спутникам, раз они заодно с ним. И многих из прибывших в Финнсбург успели они уговорить присоединиться к ним — кого по родству, кого в надежде на славу или добычу. Короля не уведомили, но что мог он сделать: предложить им отказаться от мести? Выйти им в спину третьим воинством? Ждал исхода и печалился король Финн, а пуще него печалилась Хильдебурга: среди тех, кто оборонял зал, остался и сын их.
Неробких людей собрал к себе Хнэф Скильдинг и умелых в военном деле: укрепились они в чертоге и пять дней отбивали нападения. Мало осталось в живых из тех, кто нападал, но и в их собственных рядах появились горькие прорехи. Копье пронзило Хнэфа, меч и стрела унесли жизнь Фринивульфа, сына Финна, что сражался рядом со своим воспитателем.
Горе и ужас объяли короля Финна; снова и снова просил он нападавших прекратить распрю — хотя что оставалось ему теперь потерять еще?
Но прошло два дня, прежде чем остаток нападавших согласился.
Хенгест к тому времени уже второй день бы во главе тех, кто оборонялся — и, казалось, без особой надежды на большее, чем пасть с честью. Когда от дверей оттащили еще живого, но, без сомнения, смертельно раненого Хнэфа, когда в краткие минуты замешательства ринулись на вылазку в горе и отчаянии Фринивульф и несколько воинов, стоявших рядом с ним (никто из них не вернулся живым), Хенгест не принимал никакого решения. Он просто вышел к дверям, потому что стоял недалеко, потому что привык приказывать и знал, что его слушают люди. Одно только было: оглянувшись и заново увидев, сколько убитых уже отнесли к дальней стене, он понял, что постарается сберечь как можно больше из тех, кто остался (хотя и не задумывался, ради какой судьбы). Хнэф никого не посылал на смерть ради своей прихоти, но сам был безрассудно храбр — и тому же успел научиться у него Фринивульф, а более эти двое не успеют уже ничего.
Когда через два дня у него окончательно спутались короткие осенние дни и бесконечные ночи, его растолкал от дремоты кто-то из воинов. Хенгест испугался: он позволил себе провалиться в сон, что же случилось за это время без него? Но в том-то и было дело, что ничего не случалось. Длилось затишье — и завершилось не новой атакой, а посланцами от Финна, который извещал, что нашел-таки управу на тех (немногих уже!), кто остался в живых из нападавших, и желает говорить с вождем тех, кто защищался, о том, что всем им делать дальше.
Хенгест все никак не мог до конца вырваться из сна, цепкого и желанного для изнуренного тела, и только моргал молча, зная, что слова Финна разумны, но не понимая, что же может сделать он. Все, что не относилось к бою, казалось, не относилось и к нему.
— Ты — наш вождь, — веско сказал воин, принесший известие. — Будешь ли ты говорить с ним?
Хенгест поднял на него глаза и понял, что его слова — правда, уже более одного дня (а сколько их прошло, он тогда не понимал) как правда, но у него, видно, не было мгновения, чтобы задуматься и понять это.
Он встал рывком, опираясь о стол. Кто-то придержал его, ухватив за плечо. Он оглядел в полумраке всех, кто был в зале, мертвых и живых. Он был должен им всем. Сделать для каждого из них все, что только возможно. Кому — погребальный костер, кому, быть может, дальнейшая жизнь.
— Я буду говорить с Финном, — произнес Хенгест. — Пусть двое или трое пойдут со мной.
Пока шли они, воины позади него переговаривались: о том, что, может быть, можно еще будет отплыть, пока не замерзло море; другой говорил, что это безрассудство и Финн теперь просто-напросто обязан оказать им гостеприимство до самой весны.
— Убийца нашего лорда? — возмутился третий.
— Разве он сам убивал его? Разве сам нападал? — возразили ему.
— Он никого не остановил, — веско ответил тот.
— Что ж, Ордлаф, он довольно наказан — гибелью сына.
— Довольно ли, Гутлаф?
Хенгест слушал их разговор, его шатало от усталости и свежего воздуха, но он запоминал сказанное и думал о том, как отвоевать для них все, что возможно — теперь уже не в бою.
Мрачен был король Финн (и бессловесной тенью стояла за ним Хильдебурга). Сам предложил приют на всю зиму тем, кто пожелает остаться. Говорил с ним Хенгест о том, чтобы ждали оставшихся равные почести с теми, кто издавна служит Финну, а любого, кто задумает возобновить ссору с ними, — смерть.
Сам говорил об этом с уцелевшими Хенгест, убеждая их, что нет бесчестья принять предложенное. Многие согласились, но были и те, кто решил плыть обратно в Ютландию — и принести туда горестные вести. Его спутники на переговорах, Гутлаф и Ордлаф, были среди них.
Но все, что было позже, — кроме погребальных костров, — долго шло мимо Хенгеста словно в тумане. Снова не было у него ни ближних, ни радости, — и не было дела. Спас он всех, кого мог, но думал теперь, не мог ли все же спасти больше. Кивал он уплывающим, когда прощались с ним, кивал остающимся, но чаще сидел один и не говорил почти ни с кем.
Король Финн поклялся им тогда во всем, что обещал, и все они, оставшиеся, обещав ему верность, стали его воинами, и Хенгест — наравне с прочими. Он снова был одним из чьих-то воинов, пусть многие по-прежнему и считали его вождем поредевшей хнэфовой дружины.
Так шла к концу эта зима, и многие из воинов Финнсбурга в самом деле попривыкли к оставшимся зимовать Скильдингам: кто-то из них пил и пел вместе с фризами, кто-то больше держался со своими, а кто из них останется после того, как пойдут весной корабли — кто же знает? Каждый год кто-то отплывает и приплывает.
Думает о прошлом Хенгест.
Говорят о настоящем и будущем несколько воинов.
— Ты же знаешь, что он ответит.
— Скажет: «Я клялся в верности, как и вы».
— Что ж, Хнэфу мы тоже клялись в верности. И он с нами. Разве не должны мы отомстить?
— И не одному Хнэфу клялись мы, а значит, и он перед нами обязан...
— Да кто же?
Показывает рукой воин, а другой качает головой:
— Нет, ему мы не клялись. Не до того было, вспомни. Он просто приказывать стал, а мы — исполнять.
— Вправду, не клялись... Ну, это можно поправить! — и один из них идет от стола к стене, где по лавкам сложены их вещи.
— Ты куда? Станет он тебя слушать... — говорят ему вслед.
Но воин возвращается с длинным свертком в холстине.
Кто-то смотрит на него с изумлением, кто-то пока еще — с непониманием, но разговаривать они начинают еще тише.
Пока через некоторое время один из них, оглядевшись по сторонам (пустынно в чертоге!), не зовет через весь зал:
— Хенгест!
Так судьба стучится в дверь, хотя дверь в пиршественном зале нынче открыта настежь.
Видит Хенгест идущих и встает, пересаживаясь так, чтобы не сидеть спиной к ним, когда подойдут они.
И вот стоят перед ним полукругом воины, а на коленях у Хенгеста лежит меч, извлеченный из ножен. Смотрит он на оружие. Узнает его. Думает.
Среди прочего славного оружия и украшенных доспехов, каких немало было у Хнэфа, был у него и этот клинок. Хильделеома звался он, Пламя Битвы. Не древностью славился он, но дивной работой. Сверкает гладкий клинок, видно на нем клеймо мастера. Вьются по рукояти и ножнам прихотливые узоры, изукрашенные серебром и золотом.
Вздыхает Хенгест в печали. Словно снова с Хнэфом увиделся. Любил Хнэф этот клинок, берег, вот и, к Финну собираясь, на пояс в дорогу другой повесил, попроще, а этот велел взять с собой для дней торжественных и праздничных.
Потому, должно быть, и случилось, что, когда вспыхнул среди ночи бой, сражался Хнэф не им, а тем, что был у него под рукой. С ним и погиб, с ним и на погребальный костер лег. Хенгест тогда о Хильделеоме и не вспомнил, и не знает, когда вспомнили о ней другие. Но теперь меч перед ним, и это не просто память о том, кто пал.
Поднимает Хенгест глаза, чтобы оглядеть воинов, и видит ожидание в их взглядах.
— Веди нас, — говорят они негромко. — Мы пойдем за тобой.
— Разве не должно нам отомстить за Хнэфа?
Снова вздыхает Хенгест. Разве не думал о мести за погибшего вождя? И следом за тем — о клятвах Финна и обещаниях, данных Финну ими. Думал, и не раз эти мысли поочередно гнали одна другую, и так проходили часы. Дни. Так прошла эта зима.
Хенгест снова опускает взгляд и смотрит на клинок, словно может увидеть в его гладкой поверхности ответ.
И ответ приходит — сверкающими искрами на зеркально-гладком лезвии, когда луч света падает сверху, осветив лицо Хенгеста и упав на меч. Изумление и что-то похожее на страх охватывает воина. Никогда еще ни один из богов не давал ему столь ясный знак. В потоке света прозрачная капля падает на клинок и растекается по нему.
Вторая капля падает Хенгесту на лоб и стекает на нос, и он словно просыпается. Тряхнув головой, он смотрит вверх, на светлую щель в потолке и спускающийся из нее луч. «Крыша протекает, — думает Хенгест. — Что-то там наверху сдвинулось с тающим снегом. Когда он растает совсем, ее обновят. Да солнце, видно, вышло наконец из-за туч».
Но знак от того, что становится объясним, не перестает быть знаком.
Хенгест снова поднимает голову и обводит взглядом лица воинов. Нет в них требования и напора, но есть нужда и надежда. Как жить им, зная, что тот, кто вел их, неотомщен, а значит, не будет по достоинству почтен там, где пребывает ныне? Как жить им самим, от одних ожидая упрека в том же, от других же — что по их вине нарушен был мир в чертогах Финна и погиб его сын, а прежде того — изведя этими упреками себя самих хуже любого недруга... Не поможет им в этой беде ни Хнэф — он погиб, ни Финн — сделал он, видно, все, что мог, да мало что, получается, исправил. А значит, некому вести их за собой — кроме Хенгеста.
Третий раз вздыхает Хенгест, опускает ладони на меч и снова смотрит на воинов. Что же, выходит, у него теперь опять есть свои и он снова должен живым и мертвым — сделать для них все, что возможно.
— Принимаю вашу службу, — говорит Хенгест. — Я поведу вас.
— Прими нашу верность, Хенгест, — по очереди отвечают воины.
— Гутлаф и Ордлаф вернутся с кораблем из Ютландии, — добавляет один из них. — Они обещали собрать войско.
Было, оказывается, и такое в разговорах между отплывавшими и остающимися. Но с Хенгестом тогда никто не говорил об этом. Должно быть, не решался.
Что же, это время пришло теперь.
— Мы будем готовы, — отвечает ему Хенгест. — Да совершится месть.
Еще одна капля падает на ножны меча, а вот луч света постепенно гаснет — должно быть, снова ушло солнце за облака. Поднимает Хенгест меч, чтобы убрать его в ножны — негоже портить хорошее оружие сыростью. Уносят его воины, расходятся сами — и будто бы ничего не изменилось в пиршественном зале…
Понемногу вступает в свои права весна. Тает снег, просыхает грязь, чаще выглядывает из-за туч солнце, да и лица людей, кажется, стали светлее. Совсем скоро дождутся они первого корабля — что-то и кого принесет он?
Не сидит больше в мрачных раздумьях Хенгест, хотя радостнее и разговорчивее он не стал. Иногда, идя через зал или через двор, он с каким-то удивлением оглядывается вокруг, словно только что оказался тут — или до сих пор ходил здесь, все еще не до конца проснувшись. Кто-то из воинов, поклявшихся ему на мече, думает, заметив, как тот оглядывается, что Хенгест размышляет о будущей битве.
Но Хенгест не пытается продумать бой, который еще не начался, он видел достаточно боев, чтобы знать: как ему действовать, узнает он, когда дойдет до дела, а во всех мелочах представлять то, что потом пойдет по-другому — только пустая трата времени. Но все равно время от времени оглядывается.
«Финнсбург, — думает Хенгест. — Место моей жизни и моей смерти».
Он не считает себя обреченным погибнуть, когда возьмется за меч против Финна. Может случиться и так, если рассудит судьба, но и об этом нет смысла думать заранее. Но хоть Хенгест — обычный смертный человек, кажется ему, что умирал он уже не раз. Первый раз сгорел он в пожаре родного дома, и второй — в костре Хнэфа и тех, кто ушел с ним. И каждый раз снова был жив, когда понимал, что у него вновь есть свои, для которых он может и должен сделать все, что в его силах. Кто знает, что будет с ним, когда совершится месть и каждый из воинов снова сможет уйти тем путем, каким пожелает?
Время тянется. Первый корабль привозит лишь торговцев.
Один из них, из дальних южных земель, раскладывает на палубе яркие ткани, глиняные чаши в синей поливе с прихотливыми цветочными узорами, ожерелья из стеклянных бус, где внутри блестит золото. Он цветисто, как и полагается торговцам, и насколько позволяет его знание языка, рассказывает о дальних землях, откуда прибыл, и даже расстилает свиток с картой и непонятными значками на ней, показывая там линии знакомых берегов и еще далеко на юг — вовсе незнакомых, говоря, что под ними нарисованы надписи, обозначающие их имена.
— Это вот Понт Эвксинский, Гостеприимное море, наш дом. Много вокруг него древних и славных городов. А это, — показывает он на что-то вроде большого залива за узким проливом, — Палюс Мэотис, Меотийское болото. Здесь стоит наш город.
— На болоте? — со смешком переспрашивает у него кто-то из воинов.
— Так назвали его древние. С тех пор море поднялось, подтопив многие города. Ныне Меотида все-таки море, хоть и мелкое, — но имя его осталось от давних времен. Иногда, при сильном ветре, отлив может далеко отогнать воду от берега, оставляя только мокрый песок. Не простые это земли. Древние говорили, что там уже недалеко до входа в подземный мир, куда уходят умершие, — говорит купец и трогает одну из подвесок на шее, крест из серебра.
По словам его непонятно, согласен ли он с древними, но, кажется, их поверье чем-то нравится ему.
— Каково это — жить рядом с подземным царством? — судачат потом между собой некоторые из воинов.
Хенгест мог бы ответить им, будь он разговорчивее. Он тоже слушал слова купца, хотя мало смотрел на товары. Он вглядывался в море и горизонт, ожидая, не покажется ли следующий корабль. И думал о том, что сам он словно завяз теперь посреди зыбучего песка, от которого отступило море, но на сушу ему не выбраться. И мертвые со всем их миром — совсем рядом с ним.
Следующий корабль придет из Ютландии. Соединятся по условленному сигналу приплывшие и остававшиеся, выйдет из узорчатых ножен Хнэфов меч, вспыхнет, по имени его, пламя битвы. Погибнет Финн и многие из тех, что будут защищать его. Разорены будут его чертоги. Увезут с собой, отплывая, королеву Хильдебургу ее соотечественники-юты, вряд теперь очень уж любезные ей...
О прочем и судьбах прочих молчат сказания.
Пиршественный зал Финнсбурга был разорен, но избежал пожара. По-прежнему стоит он, ветшая, над склоном, спускающимся к морю.
В крыше его теперь много прорех — и не один луч света прорезает в солнечный день полутемное строение — но нет больше ни одного меча, которые они могут осветить, дав кому-то столь необходимый знак.