Work Text:
Гонец из столицы задерживался. Ждать его Дик начал сразу после Летнего Излома, он даже втайне надеялся, что дядья сами доставят письмо: они достаточно знатны для того, чтобы передать приглашение герцогу Окделлу от кардинала Талига. Но они расседлывали сами своих уставших лошадей, слишком роскошных для бедных конюшен Надора, смеялись и ерошили ему волосы, сгружая в послушно подставленные руки дорогую столичную упряжь, ножны и книги, спрашивали о здоровье сестер и матушки и ни слова не говорили о том, что молодого герцога призывает на службу король. Вечером в Большом зале горел камин. Мать, величественная в своем сером трауре, сидела во главе стола, а дядя — в действительности его избранный отец по эсператистскому обряду, — подле нее: разливал привезенное с собой вино по кубкам и негромко говорил о скучных делах, налогах и урожаях.
— Что же со мной? — громко спросил Дик, допущенный к столу как старший мужчина рода — впервые после малого совершеннолетия. — Отчего мне не пришло письмо? В Весенние волны мне исполнилось шестнадцать, королевство ждет моей службы. Я думал, вы привезете приглашение.
Мать выпрямилась, величественно и гордо:
— Вам следует думать о своих владениях, Ричард. Вы герцог Окделл, и вы должны…
— Служить королю и королевству! — выкрикнул Дик, похолодев от собственной вопиющей несдержанности: перебить мать прилюдно, за столом! Седенький ментор, мявшийся у стены, втянул голову в плечи, словно опасаясь, что ему немедленно ее снесут.
Второй дядя сидел рядом, его холодное лицо придворного едва тронула странно ласковая улыбка — у него был младший брат одних лет с Ричардом, должно быть, только сентиментальность спасла Дика от серьезной выволочки, — когда тот сказал:
— Может быть, твое время придет позже, малыш. В Лаик поступают сразу после шестнадцатилетия или через год.
— Почему я должен ждать? — недовольным шепотом спросил его Дик. — Я вырос, я готов. Я читал все, что нужно, я знаю наизусть Кодекс Чести, я фехтую лучше всех…
— Посмотрим, — рассмеялся дядя. — Завтра в шесть во дворе со шпагой! И принеси извинения матери: благородные эры не перебивают эрэа и хозяйку в ее собственном доме.
Дик пробормотал извинения, встав, и впервые темный, лениво-оценивающий взгляд избранного отца разбудил в нем неясную тревогу, вызванную подозрениями и сомнениями, вместо обычной уверенности и чувства защищенности.
Излом прошел, дядья вернулись в столицу. Летний Надор пах сеном и дымом. В оврагах цвела душистая таволга, в лесах пели птицы, крестьяне снимали первый урожай и ждали яблок на сидр. Ричард, герцог Окделл, каждый день поднимался на стены и смотрел, смотрел во все глаза на Королевский тракт, ожидая запыленного гонца в цветах Олларов. За ним должны были прислать! Он был нужен королю и короне, он — ключ к северу, страж границы! Его место в столице, в гуще интриг, дуэлей и благородного служения. Молодые дворяне его лет станут ему друзьями и врагами, он пройдет школу оруженосцев, как поколения предков до него, вкусит большой жадной жизни, будет влюбляться и страдать, вызывать и побеждать, отправится на войну и выиграет ее во славу Окделла и Талига! Гонца не было.
Книги пылились на полках, уроки музыки и фехтования Дик сносил, как тяжкое наказание: ни один из его менторов не мог бы научить его петь и фехтовать, как дворянство метрополии или хотя бы как его дядья. Мать с ее нотациями и повторяющимися изо дня в день увещеваниями «Ты должен думать о своей земле, ты должен, должен, должен» вызывала тоскливый гнев, не находивший выхода. Он смиренно кивал и целовал ее иссушенную заботами руку, даже дома затянутую в непременную перчатку: Мирабелла Окделл высоко несла знамя доброй эсператистки и праведной служительницы Создателя. Дик помнил, как избранный отец говорил об этом однажды с ней в гулком Малом зале, когда все в замке разошлись по комнатам и готовились ко сну:
— Одна маленькая странность, эрэа, опасная, но не слишком. Явное горе лучше, чем затаенная месть, поклонение ушедшему лучше, чем воспитание преемника. Вы были так ловки и изворотливы, когда предупредили меня. Я знаю ваш ум, ваше сердце, моя эрэа, вы найдете дорогу, которой я вам не подскажу.
Дик прижался тогда к стене, сжав губы и пытаясь унять отчаянно колотившееся сердце: между матерью и его избранным отцом была тайна, было одолжение и плата за него, но какое? О чем они говорили?
На следующий день открыли и принялись убирать домовую эсператистскую церковь, о которой прежде вспоминали только в Литтов день. Через месяц в ней служили вседневную заутреню, и никто больше в замке Окделл не спускался к завтраку, не принеся прежде хвалы Создателю. Мирабелла Окделл стала истовой эсператисткой, а вслед за нею — и все рассевшееся за ее столом провинциальное дворянство, пережившее восстание теперь почти святого Эгмонта.
Воспоминания об отце, и без того смутные, густо окрашенные стыдом и страхом, бледнели с каждым днем. Дик уже едва помнил настоящего герцога Окделла, усталого и сурового светловолосого человека, болезненно кривившегося всякий раз, когда мать заговаривала с ним за столом в Большом зале или входила в его приемную. Наследника он учил требовательно и строго, но смотрел при этом сквозь высокие стрельчатые окна своего кабинета на дальний лес, и Дик ерзал в неудобных штанах «для представления отцу» на высоком жестком стуле, монотонно твердя «Положение о северных землях» и «Описание горных гряд, их подножья и нутра», не понимая смысла и не желая его понимать.
Герцог Окделл ушел, собрав своих людей, когда Дику было двенадцать. Спустя несколько недель в замок въехал большой вооруженный отряд людей короля, и мать стояла на главной лестнице, удивительно красивая и властная, в багряных с черным одеждах. Рубины Заката сияли недобрым блеском в диадеме Окделлов в ее волосах и в перстнях на ее пальцах — древние кольца были слишком крупными для ее рук, и когда одно из них соскользнуло, пышно одетый дворянин в цветах Олларов поднял его и опустился перед ней на колено, удерживая ее ладонь в своих.
За окнами бушевал ливень, в замке царила суматоха, носились, как перепуганные курицы, служанки, и Ричард не расслышал слов матери, только его ответ:
— Я помню, чем обязан вам, эрэа. Мне недоступна роскошь нарушать обещания.
Этот человек стал избранным отцом Ричарда по эсператистскому обряду в ту же ночь, и то утро, как и многие-многие после, они встретили во дворе, упражняясь со шпагой: каждый из четырех Изломов года его избранный, которого он начал называть дядей, приезжал из столицы, неотвратимо, как и следовало верному слуге короля. Но его приездов Ричард ждал с радостью, а уроков — с затаенным волнением и жаждой похвалы.
И вот настал день, когда Ричард посмотрел на своего избранного отца с недоверием. В Летние ветра и волны он все еще ждал письма. В Летние молнии ждать стало поздно. Но они все же приехали снова, на Осенний Излом, его столичные дядья, привезя с собой ароматы модных благовоний, ткань на платья сестрам и новые ноты и книги. Ричард смотрел на них и запоминал каждое движение, улыбку, жест тех, кто откровенно лжет тебе в лицо. «Может быть, твое время придет позже, малыш». Он выдержал приветственный обед и лишь вечером, на прогулке среди благоухающих трав вдоль запущенного северного тракта, развернул своего смирного жеребчика так, чтобы перегородить избранному отцу дорогу.
— Я не поеду в Лаик, верно? Меня не хотят видеть при дворе! Герцог Окделл недостоин этого?
— Ты не поедешь в Лаик, — ровно ответил тот, поддергивая перчатку. — Ты не готов. Ты недостаточно хорошо обучен и слишком наивен, чтобы выплыть в водовороте могущественных сил, куда тебя неминуемо затянет. Как герцога Окделла, чем ты так гордишься.
Ричард слышал только шум в ушах. Сердце билось с такой силой, что ему казалось, от каждого удара содрогается все его тело, и это видно каждому — застывшей в отдалении свите, сестре верхом на маленькой белой лошадке, крестьянам, побросавшим работу вдали у речки.
— Я недостаточно хорош? — хрипло спросил он. — Это ты сделал? Ты сделал так, чтобы меня не вызвали ко двору? Поэтому ты плохо меня учил?
— Вот об этом я и говорю, — поморщившись и болезненно напомнив этим Эгмонта Окделла, ответил его избранный отец. — Становится свежо, юной Айрис следует вернуться в замок. Проводите!
Он взмахнул рукой, без слов велев сопровождающим отправиться в обратный путь, и молча направил своего мориска вперед. Баловник Ричарда заржал и суетливо отступил в сторону, перебирая копытами и мотая головой.
В замок гнавший всю дорогу галопом Ричард вернулся впереди кортежа сестры, спрыгнул с седла и опрометью бросился в верхние комнаты, к матери, не сменив платья для верховой езды. Герцогиня стояла у конторки с раскрытым молитвенником. Любой, не знавший близко Мирабеллу Окделл, поверил бы, что она молилась или предавалась благочестивым размышлениям, только грудой сваленные на столе бесконечные свитки с переписью мер овса и пшеницы выдавали, как близка мать к тому, чтобы стать подобием расчетливой мещанки или скаредной настоятельницы монастыря.
— Вам следует держать себя как подобает, сын. — Холодный голос, холодные глаза с отливом зеленоватого льда, который сходит в надорских низинах лишь к Весенним волнам.
— Матушка, — Ричард опустился на колено, пребольно ударившись об каменный пол — когда из кабинета успели убрать ковры? И зачем? — Вы ведь знаете, скажите мне: я, видно, не поеду в Лаик? Королю не нужна моя служба?
— Ваша шпага нужна здесь, Ричард Окделл. — Нет, он ошибся, этот лед из тех, что лежит на вершинах гор круглый год, его не растопить ничем. — Вы хозяин этой земли и сюзерен своих вассалов. Вам нечего делать среди соблазнов столицы.
— Вы писали кансилльеру, матушка? Он тоже так считает?
— Достаточно того, что так считает Первый маршал Талига, ответственный за призыв благородных юношей на королевскую службу. Дело дворянина — служить королю и королевству.
Он выбежал в крытые галереи опрометью, задыхаясь и нелепо комкая камзол на груди. Маленькая ручка подсунулась ему подмышку — Айрис, сестра, страдающая тем же недугом: надорской болезнью сырости и сквозняков.
— Дыши, Ричард, — тихонько пробормотала она. — Дыши. Тебя, по крайней мере, не заставляют стоять на коленях в каменной часовне утром и вечером. Ты ведь и правда нужен нам здесь, тебя учит сам…
— Верно. — Он развернулся и сжал ее руки в своих. — Ты замерзла? Немедленно оденься. Они ведь привезли алатскую шаль, где она? Тебе пойдет! А если все считают, что я нужен на границе, значит, мое место на границе, правда, сестра?
Она закивала неуверенно и быстро.
Следующим утром надорского герцога не было в замке. Два дня спустя к одному из пограничных отрядов егерей присоединился молодой дворянин с превосходно поставленной рукой и дорогим оружием в потертых ножнах без родовых символов. Через несколько месяцев даже ходившие на медведя называли его по имени: Дик Надорец или Дик Вепрь. Следующим летом, во время стоянки в ущелье его вызвал к себе командир приграничного отряда, долго смотрел в огонь, пощипывая усы, и наконец сказал:
— Не знаю, за что тебя выгнали из дома, да и знать не хочу, но здесь ты погубишь молодость зазря, парень. Знаю, наслушался романтических бредней про первого графа Горика, даже имя себе такое взял, Ричард, как у благородных. Но у того все-таки дядька был Шарль Эпинэ, Первый маршал Талига. А здесь ты только через пять лет дослужишься до теньента. Разве я не вижу, что ты землеописание и тактику лучше меня знаешь? Но слушать тебя никто не будет, солдат и солдат, делай, что сказали. Дам письмо к генералу Тизо, этот все поймет. На ордена ты наслужил уже два раза, поедешь в столицу. В школу для благородных с такими заслугами возьмут, никуда не денутся. Выйдешь корнетом. И уж там решай, хочешь на границе ноги морозить или в гвардии будешь карьеру чистеньким делать. Не мямли, не люблю! Ну! Давай попрощаемся по-хорошему, Вепреныш! Чтоб тебе ни клыка, ни осколка!
***
Мужчинам рода Колиньяр дается одна любовь на всю жизнь: одна ставка — и игра сделана. Эстебан понял это, еще читая фамильные хроники. Себастьян Колиньяр, основатель рода, и его прекрасная мельничиха, которую он сделал герцогиней и супругой маршала Талига, Эразм Колиньяр, отказавшийся от титула в пользу младшего брата и с головой ушедший в свою единственную страсть — науку, Дени Колиньяр, связавший судьбу со справедливостью, Жорж Сабвэ, не успевший даже дорасти до родового имени, но отдавший жизнь за своего короля.
После смерти матери ему не нужно было смотреть на отца, чтобы понять: для того все кончено. Блестящий придворный, прокурор на пути к креслу супрема, Жоан-Эразм Колиньяр оставил все посты и безвыездно заперся в поместье, отговариваясь необходимостью уделять время осиротевшим детям. Впрочем, ни Эстебан, ни малышка Анна-Рената его почти не видели. Все чаще Эстебан замечал, как он расхаживает по кабинету, увлеченно разговаривая с портретом матери или танцует в тишине Малого бального зала один, протянув руки так, словно все еще держит ее в объятиях. Ее любимую кобылу каждый день чистили, а ее розы стригли и поливали так, будто герцогиня могла восстать из мертвых и войти из сада прямо на террасу, где ее муж бессмысленно разглядывал фельпский мрамор пола, а сын терпеливо ждал наставлений, за которыми был вызван. Эти встречи заканчивались ничем, и Эстебан уходил к себе, из всей отцовской мудрости вооруженный одной — любовь сломает тебя. Она уложит тебя на восемь бье под землю живым, если ты позволишь ей взять над тобой верх.
Манрики, перебравшиеся на лето в Манро, начали приезжать к ним на правах соседей и добрых знакомых, поддержать «старого друга», и Эстебан звериным, медвежьим чутьем уловил опасность, идущую от разряженных милых графинь, склоняющихся к плечу отца и щебечущих глупости о шелках и прогулочных колясках. Отец улыбался растерянно и слепо, и в один из ясных осенних дней Эстебан вошел без стука в его кабинет, одетый для долгого похода.
— Я желаю вам найти утешение, — сказал он, даже не пытаясь поймать взгляд отца, привычно смотревшего в пол. — Кто бы ни стал новой герцогиней, я надеюсь, она скрасит ваши дни и позаботится об Анне-Ренате. Милостью Создателя у вас будет другой сын, и, останься я здесь, я свалюсь с лошади или утону в реке во время купания, но даже если нет — я не вижу другого пути исправить все то, что вы натворите с вашими новыми родичами, ослепленными бесконечной жаждой золота. Колиньяры были законниками и военными, мы никогда не считали сундуки, и я не стану. Я ухожу к кэналлийским стрелкам и надеюсь сделать карьеру в армии. Прощайте.
Герцог Колиньяр поднял на него пустой взгляд и спросил:
— Разве уже время отправляться в Лаик, сын? Впрочем, если ты хочешь уехать в столицу, я понимаю… понимаю… возьми денег у управляющего, жизнь в столице стоит дорого. Когда я встретил твою мать, я скупил все цветы Новой Олларии, все цветочницы знали мое имя…
Эстебан коротко кивнул и вышел, не оглядываясь. С собой он взял сменную лошадь и друга: Константин Манрик с его горькой презрительной улыбкой на бледном лице и немыслимым количеством выученных наизусть баллад о подвигах и славе, ехал с ним, растирая слабую грудь и принимаясь вдруг ни с того ни с сего рассуждать о налогах в провинциях юга. Они стали друзьями, подравшись однажды прямо в парадных залах поместья Лурс, и Эстебану еле хватило остатков достоинства, чтобы не вцепиться ему в волосы, не драть ненавистные рыжие вихры, как простолюдин или девчонка, ограничившись кулаками и оскорблениями. «Вы ничем не лучше меня, — закричал тогда, задыхаясь, Константин. — Вы не служили в армии, не знаете ее законов, вы такой же разряженный никчемный пустозвон, как и я! Но вы даже управлять своими землями не сможете, вы не знаете счета!» Эстебан замахнулся — и не ударил. Через неделю он явился к Манрикам лично, вытерпел сладкие воркования дам и положенный малый обед. Константин прятал лицо, но синяк, такой яркий на его бледной щеке, замазывать не стал. Эстебан отметил это и сказал:
— Мне не стоило сомневаться в вашей воле. Я приношу свои извинения, если вас это удовлетворит.
— Вы можете остаться на ужин, я приглашаю вас, — тихо ответил Константин. — Сегодня прибудет мой дядя Леонард, он единственный из нас служит в армии, вам должно быть интересно послушать.
Эстебан оставил ему свою книгу о Двадцатилетней войне, а спустя неделю Константин передал с нарочным Багряноземельские задачи для оттачивания остроты ума. Эстебан рассмеялся и забросил книгу на дальнюю полку. Через несколько дней он разыскал ее, открыл и принялся решать.
Константина искали, о нем спрашивали в придорожных трактирах и на постоялых дворах, ему приходилось пониже натягивать широкополую, как у кэналлийцев, шляпу. Эстебана — нет.
Через несколько месяцев рутинной службы в Южной армии, когда руки Эстебана сплошь покрылись ожогами от фитилей, а выпущенные пули почти всегда ложились кучно в цель, их небольшой отряд в ночном патруле был атакован бириссцами, которые все чаще нарушали границы со стороны Рассанны, нагоняя ужас на местных крестьян. Командир отдал приказ строиться в боевой порядок, и Эстебан сорвал горло, перекрикивая сверчков и собственный животный, чудовищный страх, силясь убедить упрямого вояку, что ночью в степи они могут только поджечь траву, если ветер будет благоприятен, и отступать, отступать за древние курганы, уходить к своим, смирившись с неизбежными потерями. Это лучше, чем положить всех. И Константина. Манрик стоял за его плечом и молча подавал оружие, с удивительной ловкостью и сноровкой успевая перезарядить два ружья, пока Эстебан палил наугад в темноту, не переставая молиться Создателю, в которого, как ему раньше казалось, он нисколько не верил. Когда Константин этому выучился? Пока Эстебан упражнялся в меткости и старался завоевать расположение бывалых адуанов? Вернулось меньше половины людей, но Манрик уцелел. Эстебан повторял это себе, когда его вызвали «к начальству», а сочувственные взгляды в спину, пока он шел через лагерь, становились осязаемы, как похлопывания по плечу.
У «начальства» были золотые нашивки. Генерал Южной армии маркиз Дьегаррон, капитан Личной охраны соберано Кэналлоа, молнией пронеслось в голове Эстебана, когда он выпрямился так сильно, как только позволяли ушибленные в ночной суматохе ребра и приветствовал его на кэналлийском:
— Прибыл по вашему распоряжению, господин генерал!
Дьегаррон поднял голову, прищурившись и потирая свежий шрам на лбу.
— Какими еще языками владеете, солдат?
— Обучен дриксен, гаунау и гайи, понимаю разные южные наречия, поскольку родом оттуда.
— Я также, господин генерал, — тихо сказал за его спиной Константин, и Эстебан едва не подпрыгнул от неожиданности: его-то кто звал! Или… звал? — К сожалению, обладаю приметной внешностью.
— Обладаете, — усмехнулся Дьегаррон на талиг. — Назовете мне свои имена или предпочтете скрыть? Хотя бы скажите, как к вам обращаться.
— Стефан, — сказал Эстебан. Язык ворочался с трудом, словно сопротивляясь обману. — Из Сабвэ.
— Стан, — все также негромко произнес Константин. — Из Манро.
Эстебан скосил глаза, чтобы убедиться: рыжий действительно залился краской до самого лба.
Генерал на миг поднес ладони к лицу, прикрывая глаза, потер лоб и посмотрел на них тяжелым взглядом человека, которому некогда возиться с упрямыми юнцами.
— Я не буду вам рассказывать о том, что вот уже Круг, как графские сыновья не делают карьеру с низов в армии, — сказал он. — Откуда вы знали, как следует вести оборону в степи и почему не выполнили приказ командующего?
Эстебан опустил глаза, закусив губу. Вот и все. Его с позором выставят из армии, казнить не станут, Дьегаррон или уже понял, кто он, или поймет через несколько минут, если вообще станет об этом думать.
— Вы понимаете, что неподчинение приказам — военное преступление? — Дьегаррон скривился, как от сильной боли.
Эстебан вздёрнул подбородок, уставившись ему за плечо.
— Понимаю, господин генерал.
— Докладывайте!
— Я читал о методах обороны в степи. Я знал лучшее решение. Я хотел сохранить людей…
Дьегаррон хлопнул ладонью по столу и поднялся:
— Вы будете сохранять людей, когда станете их командиром, солдат. Когда получите хотя бы теньентские нашивки. И единственный шанс получить их не через пять лет, обезображенным шрамами и потерями — это обучение. Лаик! Столичная школа! Каких кошек вы оба не там? Полагаете, мне доставляет удовольствие возиться с романтическими бреднями дворянских сынков?
— Человека не благородного происхождения могут принять в Лаик только за особые заслуги и по ходатайству чина не ниже генеральского, — все так же тихо, упрямо сказал Константин.
Дьегаррон посмотрел на него, склонив голову к плечу, потер виски и скомандовал резко:
— Не позже, чем к концу года жду от обоих достаточных заслуг, чтобы я мог подписать такую бумагу. В распоряжение адуанского полка. Не мешаться, не считать книжные знания важнее опыта, не погибнуть! С глаз моих!
— Слушаю эра! — рявкнули Эстебан и Константин хором.
Выйдя из палатки, Эстебан обернулся и спросил:
— А может, ты домой? Я в жизни ничего так не боялся, как тогда, ночью. Когда подумал, что тебя зацепит шальная пуля.
— Есть багряноземельские занятия от страха, — ответил Константин. — Я читал. Нужно дисциплинировать свои мысли, я расскажу тебе, как.
Через год Эстебан мог раствориться в степи бесшумно и незаметно, как призрак, бил без промаха навскидку и влет из ружей и пистолетов, управлялся с низкорослыми степными лошадками и по запаху дыма мог определить расстояние до становища кочевников. На прикладе его ружья было семь зарубок, на три больше, чем у Константина. Рекомендательные бумаги для капитана королевской охраны графа Савиньяка Дьегаррон подписал при нем, спросив только:
— Вы по-прежнему не хотите назвать мне имя? Вам его стыдиться нечего. И тогда я мог бы поздравить вас с рождением, решайте сами, Стефан из Сабвэ: вашего брата или вашего юного сюзерена.
Вести из дома были терпкими, горькими и чарующими, как аромат полыни в пустыне.
— Подскажите мне, маркиз, — попросил он. — Я не знаю правильного ответа. В Лаик я должен учиться под настоящим именем?
— Как вам будет угодно, — усмехаясь, ответил Дьегаррон. — Как простолюдин вы свое место там тоже заработали честной службой Талигу. Совет вам могу дать только один: помните, что вы окажетесь среди сущих детей, впервые оторванных от материнских юбок и роскоши своих поместий и привыкших считать жизнь игрой, за проигрыш в которой не нужно расплачиваться. Будьте сдержанны и осмотрительны, как в разъезде, солдат.
— Благодарю, — коротко сказал Эстебан и вышел, качнувшись в сторону у входа в генеральскую палатку, чтобы коснуться плечом Константина: без слов выразить ему свою поддержку.
В первый же день в Лаик он влюбился без памяти, понимая, что сделал свою единственную ставку, как и все мужчины из рода Колиньяр, и игра для него окончена.
***
Поместье Лаик оказалось сырым и мрачным. Ричарду было не привыкать к влажности северных гор, но олларианская осень была безветренной: влага застаивалась, стекая ручейками по стенам, по углам рос черный мох, серые молчаливые слуги шмыгали по коридорам, как прислужники Леворукого. Несвобода тяготила хуже тесной в плечах унарской куртки. Сбывшаяся мечта пахла плесенью и виной.
После первой провинности, оказавшись в фехтовальном зале полуобнаженным на холоде, Ричард вглядывался в тела своих однокорытников, ища равных, высматривая знаки. Белокурый Арно был Савиньяком, братом графа Лионеля, но даже у него были слишком узкие плечи и ни одной отметины на гладкой светлой коже. Пожалел брат? Отказался сам? Молодой Придд щеголял фамильной худобой, от него и ждать не приходилось армейских подвигов. Будет марать бумагу, как его отец-предатель, кольнула равнодушная мысль. Вражды к Приддам Дик не ощущал, скорее, просто знал, что им не следует доверять после того, как Эгмонт Окделл и Морис Эпинэ остались вдвоем без помощи в надорских низинах, на полях восстания, но сын не должен платить за грехи отца. Кто-то чихнул, на него вызверился капитан унаров Арамона, дрогнуло и заколебалось пламя факела, и Ричард разглядел вдруг на плече щуплого рыжего юноши напротив него темно-синий рисунок — знак полка и отметку Южной армии. Ричард с усилием зажмурился, открыл глаза и вгляделся снова: нет, все правильно. Не так много было в Талиге рыжих, чтобы не узнать младшего Манрика, но армейское солдатское клеймо? Шутка? Розыгрыш? Ричард смотрел широко распахнутыми глазами на тощую грудь, на жилистые узловатые руки, крепко держащие мушкет, и не мог найти ответа. Стоявший рядом с Манриком высокий темноволосый унар чуть подтолкнул соседа, поддерживая своим мушкетом его, хоть в этом и не было особой нужды. Едва дыша, Ричард рассмотрел на его плече такую же отметку. Двое, отслуживших в армии, видевших войну и огонь так же близко, как и он сам, получивших место в Лаик за заслуги… но почему? Отчего? Как? Зачем это Константину Манрику, наследнику богатейшего рода? Стоящий рядом с ним южанин тоже держит голову не как ставший солдатом крестьянин, дворянство — в костях…
Ричард смешался, неуклюже дернул клейменным плечом, зацепил мушкетом соседа. Арамона обрушился на него с оскорблениями, которых он даже не слышал. Темноволосый южанин поймал его взгляд и широко ухмыльнулся.
С этого дня Ричард чувствовал себя, как мещаночка из предместий, которой не повезло привлечь внимание сюзерена. Унар Эстебан — темноволосый южанин с клеймом Южной армии, — был везде. Не угодно ли унару Ричарду разделить со мной вечер над книгами, мы двое могли бы вынести из трудов Павсания больше, чем все эти бездельники, вместе взятые? Унар Ричард с севера, он не боится холода! Ричард, вы не хотите научить меня не морщиться под струями холодной воды? На юге мы больше страдали от жары, вода не освежала. Ричард, это странно, вы владеете приемами южной школы, кто научил вас? Покажете мне? Отчего я во всем встречаю отказ? Разве вам, лучше чем кому-либо здесь, не известно, как важна поддержка товарища в настоящей, не для одних парадов созданной армии? Ричард!
Ричард молчал и сжимал зубы, считая дни до окончания оказавшейся такой бесполезной учебы. Проказы мальчишек казались ему детскими и бессмысленными, они не вызывали ни восторга, ни радости причастности. Скука, глупость. Когда в очередной проделке капитан Арамона попытался обвинить Ричарда, захохотали все, даже сдержанный и смурной священник отец Герман, читавший Закон Создателя унарам и, судя по всему, отдельно и особо — безбожнику-капитану.
— Я оскорблен, — заявил унар Эстебан, когда стихло эхо звонкого мальчишеского смеха под сводами. — Отчего же не я, господин капитан? И не этот въедливый счетовод? — он кивнул на рыжего.
Унар Константин, сухо усмехнувшись, ответил на гальтарском:
— Беата стультика, унар Эстебан. Вам о ней известно достаточно.
Ричард сухо сглотнул, поймав отблеск светлых дружеских взглядов, которыми обменялись эти двое. Забота. Уверенность. Возможность открыто говорить друг другу в лицо все, что считаешь необходимым, указывать на ошибки, сдерживать, не боясь отповеди. Прикрывать спину. Такими были его дядья. Такими были унар Эстебан и унар Константин.
Проклятье! Леворукий и все его кошки! Почему Создатель не послал ему ни единого друга, почему оставил его одного!
Ричард отшвырнул перо и встал.
— Позвольте узнать, куда вы намерены отлучиться посреди урока? — загрохотал капитан.
Ричард пожал плечами и вытянулся, как учили его в маленьком отряде на северной границе:
— Господин Арамона, эр! Разрешите покинуть классное помещение ввиду нездоровья, эр!
Арамона выпучил на него глаза, покачался на каблуках и важно взмахнул рукой:
— Идите, унар. Покажитесь брату… э-э-э…. брату… какому-нибудь монаху из местных, они знают медицинское дело.
— Слушаю эра! — гаркнул Ричард и вышел.
В коридоре было холодно, но узкое окно отогрел солнечный луч. Ричард подошел и прислонился лбом к толстому старому стеклу с неаккуратными пузырями внутри. Его лишили Лаик, но он добился, справился, доказал свое право быть здесь — что же он не рад? И что его ждет после? Неужели мать, дядья — все они окажутся правы, и ему нечего делать здесь, среди беззаботных мальчишек? Не стоило оставлять свою землю, север?
Кто-то подошел сзади и положил ему руку на плечо. Горская выучка сработала мгновенно, он согнулся, уходя от захвата, ударил — и локоть встретил пустоту. Его руку схватили, выкрутили и уложили его на холодный пол, прижав коленом между лопаток.
— Стали забываться рукопашные бои, унар Ричард? — негромко спросил над ухом Эстебан. — Я отпускаю вас, осторожно. Не делайте резких движений, я могу среагировать на них помимо собственного желания, и вам это известно.
Ричард выпрямился, сел на колени, не торопясь подниматься. Унижения он не чувствовал, только усталость и огорчение от того, что кто-то оказался сильнее и ловчее его. Эстебан протянул руку.
— Вставайте. Мы можем заниматься вместе, если хотите, я напомню вам некоторые захваты.
Ричард ухватился за его руку и поднялся.
— Вы добры. Нельзя вспомнить то, чего не знал, но я буду рад, если вы поделитесь умениями.
— Как равный с равным, — странно торжественно сказал Эстебан. — Я маркиз Сабвэ, наследник герцога Колиньяра.
— Герцог Окделл, — ровным голосом сказал Ричард. — В Лаик не называют имен.
— Глупости, — решительно ответил Колиньяр. — Нет ничего хуже безымянной могилы. Друзья должны знать твое имя.
— Разве мы — друзья? — спросил Ричард, улыбаясь против воли. — Вы не упускали ни единой возможности задеть меня.
— Хотел привлечь ваше внимание, — Колиньяр пожал плечами. — Я в этом не слишком хорош. И я ниже вас по титулу пока еще. Герцог Окделл, принимаете ли вы мою руку?
Ричард поднес ладони к щекам, они отчего-то горели так, что жарко стало даже глазам. Внимание? Рука?
— Я буду рад стать вашим другом, маркиз Сабвэ, — сказал он.
Тем же вечером его вещи вдруг оказались в комнате Эстебана, где стало и вовсе негде развернуться. Беснующемуся и брызгающему слюной Арамоне Эстебан предложил жаловаться хоть своему отцу, хоть Первому маршалу Талига, хоть Леворукому в Закате, а Ричарду сказал:
— Ложитесь, унар. Незачем трястись от холода, когда королю и королевству безразлична ваша простуда. Теперь у нас два одеяла.
Оставшиеся месяцы до выпуска Ричард провел в сладкой неге: о нем заботились, его прегрешения скрывали от менторов и не подпускали близко других унаров. Вечерами заходил Константин с книгами и въедливо требовал решения своих бесконечных задач: господа герцоги, вы не имеете права быть дураками перед королем и Создателем!
— Я могу прямо сказать и королю, и Создателю, что я дурак и солдафон, — стонал Эстебан, — а прогрессивный налог мне посчитает сам Манрик, мы с ним друзья!
— Считай сам, — без тени улыбки твердил рыжий. — Тогда никто не сможет обмануть тебя. А снабжение армии? Следить за интендантами! Стефан!
— Почему Стефан? — спрашивал Ричард, выныривая из блаженной дремы под двумя одеялами. — Старая история армейских друзей, — отвечал Эстебан. — А этого рыжего зовут Стан. Константин, Создателем молю, посчитай за меня?
— Я клянусь перед лицом товарищей, что не нарушу Кодекс Чести унаров, — монотонно зудел Константин.
— Ричард! — вскрикивал Эстебан.
— Честь — это нравственное достояние человека, его доблесть и честность, благородство души и чистая совесть, — подхватывал, хохоча, Ричард. — Я клянусь своей честью сообщать об известных мне случаях нарушения клятвы другими унарами.
До самой весны в мрачной комнате в старом аббатстве было тепло.
За две недели до дня Святого Фабиана капитан королевской охраны граф Лионель Савиньяк прибыл в Лаик с неожиданным смотром.
***
Эстебан проживал отпущенное ему время со всем размахом, который только можно было получить запертым в сыром аббатстве с осклизлыми стенами, где из зеленых мальчишек делали зеленых теньентов, которым будет дано право командовать людьми. Скольких они погубят по глупости и незнанию, сколько раз будут просыпаться холодными ночами после в своих поместьях, вспоминая по именам всех, кого не уберегли. Впрочем, может, эти и не будут, один Создатель знает.
Ричард будет. Создатель послал ему Ричарда, Создатель дал ему выбор: отказаться от единственного в жизни дара, зная, что потеря его станет для него концом, или с благодарностью принять то, что отмерила судьба. Эстебан выбрал рискнуть, и Ричард спал у него на плече: неяркие северные веснушки на обветренной коже, трогательно раскрытые во сне губы, тень от ресниц на щеке. Упрямство, злость, опыт взрослого бойца-пограничника, какая-то скрытая рана. И ничья земля — территория на границе, не принадлежащая никому: то, о чем они никогда не говорили. Почему Ричард выбрал службу, а не поступление в Лаик сразу, как получил письмо? Почему Эстебан отправился в Южную армию? Почему им не пишут родители? Что ждет их после дня Святого Фабиана? Эстебан аккуратно натягивал одеяло на широкие плечи северянина, едва касаясь несмелыми пальцами егерского клейма и знака севера. Собственный знак, юг, горел под его кожей. Они были равны, они были созданы друг для друга.
До тех пор, пока закат не изрыгнул из своего пламени Лионеля Савиньяка.
Проверка Лаик капитаном королевской охраны? После спокойного устоявшегося порядка Южной армии Эстебан не видел в этом ничего необычного: высокопоставленный вельможа предпочитает присмотреться к юнцам до того, как они окажутся при дворе и начнут портить ему кровь дуэлями и интрижками. В конце концов, в стране фамильных носов и скул ни для кого не было секретом, что его младший брат, Арно, был с ними в одном выпуске. Может быть, граф Савиньяк желает указать менторам на недостаточно высокие оценки брата, кто осмелится ему перечить?
Эстебан спокойно отвечал в классах и фехтовал в зале, но в Ричарда словно вселилась Закатная тварь: он дерзил, отвечал невпопад, ошибался, даже уронил шпагу. Он вел себя так, словно это он был неопытным юнцом, впервые попавшимся на глаза высокопоставленной особе. Эстебан пытался сдержать его, и в зале ему буквально пришлось броситься грудью на защитный колпачок его шпаги, чтобы упредить взбалмошное, совершенно ненужное пассе и спасти фехтовальную фигуру. Савиньяк молча смотрел на упражнявшихся унаров с галереи, и Эстебан мог поклясться, что непроницаемые черные глаза южанина следят именно за ними двумя.
День тянулся бесконечно, вечер прятался в тенях часовни, куда всех жеребят согнали на молитву. Арамона подошел к Савиньяку, лебезя и приглашая его присоединиться к службе и отужинать после. Савиньяк ответил что-то коротко и холодно, Арамона отшатнулся, а Эстебан вдруг понял, что капитан королевской охраны смотрит в упор прямо на него.
Что следовало делать унарам, Эстебану никак не удавалось вспомнить, а армейский кодекс требовал подойти по команде. Эстебан шагнул вперед.
— Слушаю эра!
— Пока еще нет,— усмехнулся Савиньяк. — Имя?
— Унар Эстебан, эр!
— Очень неплохо, унар Эстебан, — мурлыкнула закатная кошка. Смертоносные когти втянулись в подушечки мягких лап. — Я весьма впечатлен вашими достижениями. Какого будущего вы желаете для себя?
— Служить Талигу и его королю! — гаркнул Эстебан. На него обернулись из часовни. Лионель поморщился.
— Говорите прямо, потому что предложил я, — велел он. — Какую службу вы хотите после окончания Лаик? Я вижу вашу выправку и припоминаю отзывы Хорхе, генерала Дьегаррона, об одном очень способном юноше, который заслужил себе место в Лаик собственной кровью, пролитой во славу Талига. Вы хотите вернуться в Южную армию?
— Да, эр, — ответил Эстебан. В животе было горячо и пусто, колени дрожали. — Я бы хотел… просить также за моего друга, он достойнейший слуга его величества, я ручаюсь за него, он служил и знает законы армии.
— Что ж, значит, два офицерских патента в Южную армию, — улыбаясь, сказал Савиньяк. Будто закатная кошка зевнула, показав на миг острые клыки — и вновь безмятежна.
— Благодарю эра, — начал было Эстебан.
Лионель отпустил его взмахом руки. Дойдя до часовни, Эстебан обернулся: в темном коридоре играли на стенах блики факелов, но Савиньяка уже не было.
Уверенный в том, что Ричард пропустит ужин, Эстебан бросился в свою — их! — комнату, рванул дверь: Ричард сидел, сгорбившись, на краю кровати, стискивая руки между колен.
— Что с тобой сегодня, Дик? — выкрикнул Эстебан. — Почему ты так держишься, такие нелепые ошибки, как будто ты не готов!
Ричард поднял голову и ожег его странным, диким взглядом.
— Я не готов? — повторил он медленно.
Эстебан тряхнул головой:
— Ты не показал себя, свои умения, хотя за нами наблюдали, оценивали! Как еще можно доказать, что ты достоин лучшего места, может, даже гвардии? Что ты способен?
— А я неспособен? — повторил Ричард.
— Ты неспособен показать, — начал Эстебан и отшатнулся: кулак Ричарда с размаху врезался в стену рядом с его головой. Когда он успел вскочить, Эстебан заметить не успел. В горле мгновенно пересохло, все мышцы свело разом, он задохнулся от бешеного выброса ярости в кровь. Ричард, напротив, был совершенно спокоен.
— На этом все, — сказал он, подхватил свое одеяло и вышел. Эстебан уставился на захлопнувшуюся дверь.
Ночь он провел, меряя шагами комнату: четыре, два, разворот, еще четыре, два, разворот. Ричард ушел. Любовь сломает тебя. Она уложит тебя на восемь бье под землю живым, если ты позволишь ей взять над тобой верх. Ричард не вернулся и не пожелал ничего объяснять. Эстебан первым из Колиньяров отказался быть погребенным заживо. К рассвету он взял свое одеяло, прошел до комнаты Придда и резко постучал: даже если сюда сбежится вся крысиная школа — ему плевать. Придд открыл быстро, и он был одет, будто и не ложился.
— Мою комнату не запирают, — сказал ему Эстебан, едва держась ногах от усталости и необратимости навалившегося горя. — Но других, наверное, да. Мне нужно к Константину, я не могу спать. У тебя есть ключи.
Мгновение Придд молча смотрел на него, потом кивнул
***
Эстебан ушел. По всей видимости, он перебрался к Константину, а к нему Ричард стучать не решился. К утру, когда он передумал сотни тяжелых, давящих мыслей и решил, что время тщательного соблюдения обозначенных границ прошло, Эстебана в его комнате не было — некому было выслушать признания Ричарда и его слова сожаления. Его не было на завтраке и на занятиях, в зале танцев и фехтования, его не было в часовне и в собственной комнате. Ричард подошел к Константину после обеда и заговорил быстро, оглядываясь на развалившегося в своем высоком кресле капитана:
— Константин, мне очень нужно увидеться с Эстебаном, я должен ему сказать…
— Эстебан не хочет вас видеть, — спокойно ответил Константин. — Я тоже. Вы свободны, Ричард Окделл.
— Но… — прошептал Ричард, хватая его за рукав.
На него оглянулся Валентин.
— Ричард, не следует навязываться тем, кто не желает принимать вас у себя, даже если это жалкая комнатенка в бывшем монастыре.
— Унары! По комнатам! — заревел Арамона.
Ричард прикрыл глаза, силясь сдержать грудной приступ, болезнь, не беспокоившую его с самого отъезда из замка матери.
Фабианов день он едва помнил: разбитая о стену рука болела, костяшки продолжали кровоточить. Его бросало то в жар, то в холод. Эстебан не смотрел на него, глядя строго прямо перед собой. Его объявили первым, место Ричарда было четвертым, и он мог бы считать это позором — проигрыш зеленым мальчишкам, но густой туман безразличия окутывал его все последние дни: он проиграл все поединки, он едва мог держать шпагу.
Когда его имя назвали, ему даже не хватило сил рассмеяться — нелепая разменная фигурка на доске залитой солнцем площади. Нужно было идти, и он пошел: шаг, еще и еще, лестница, Первый маршал Талига и его встревоженные синие глаза.
— Оставайтесь здесь, юноша, — бросил ему Алва, и Ричард стоял за спинкой его кресла, чувствуя кожей, как среди Лучших людей нарастает шум и ропот, что-то бормочет Килеан-ур-Ломбах, комендант столицы, и вдруг все перекрывает резкий и чистый голос:
— Я, капитан королевской охраны Лионель, граф Савиньяк, прошу и выбираю Эстебана Колиньяра, лучшего из Фабианцев.
Ричард все-таки рассмеялся, хрипло и слишком похоже на всхлип. Обтянутая синим шелком спина Алвы закаменела.
***
В особняке на площади Оленя дни тянулись тягучим летним медом: Эстебан никуда не выходил и почти ничем не был занят. Его эр, «вот теперь эр, юноша», разрешил ему пользоваться библиотекой и фехтовальным залом, брать лошадей на конюшне. Нужно было быть полным дураком, чтобы отказаться сунуть нос в стойла Савиньяков, но Эстебану ничего из этого не хотелось. Целыми днями он смотрел на узоры на шпалерах с оленями, или на гравировки кубков с оленями, или на гобелены с розами и оленями. Несколько раз в доме появлялся Арно, но Эстебан не знал, о чем с ним говорить. Как оказалось, младшего Савиньяка отправляли в Южную армию, к генералу Дьегаррону, и Лионель велел брату забрать у Эстебана письма. Эстебан принял предложение с признательностью и со всем тщанием просидел над бумагой весь день. К вечеру он дал Арно незапечатанное письмо с незамысловатым текстом: «Благодарю вас за все, рэй Хорхе. Преданный вам Стефан из Сабвэ.
Арно молча забрал бумагу и тихо ушел.
Лионель в фамильном особняке появлялся раз в неделю, проводя все время во дворце или гвардейских казармах, и каждый раз к его приезду готовились, как к празднику: в кухнях пеклись мясные пироги, из погребов поднимали запыленные бутылки вина, горничные начищали серебро в буфетах и ручки золоченых дверей. Строгий домоправитель, следуя раз и навсегда установленному правилу, неизменно требовал, чтобы Эстебан встречал эра одетый и причесанный «как полагается». Эстебан смирялся с его нелепыми требованиями и торчал послушной куклой в алом колете за спинкой хозяйского кресла, пока однажды Лионель не повернулся к нему, смерив оценивающим взглядом и не скомандовал:
— Садитесь, маркиз! Если вам, конечно, не пришло в вашу светлую голову отказаться от титула, когда вы разобиделись на отца из-за его новой женитьбы.
Эстебан сел, привычно оттарабанив «Слушаю эра!», но даже сам он слышал, как вяло это звучало. Савиньяк поморщился:
— Так что же? Титул еще при вас?
— Я не подписывал никаких бумаг, — глядя в стол, ответил Эстебан. — Я видел, что творят Манрики, и подумал, что когда придет время спасать честь семьи, мне лучше всего будет находиться в армии.
— А со мной, значит, не лучше? — вкрадчиво спросила закатная кошка. Дорогое шитье на черно-белом мундире рассиялось в отблесках свечей.
— Я много читал, — вдруг сказал Эстебан. — Я подумал, что вижу, к чему приведет эта провинциальная возня: к заговору, к попытке передела сил, к краху. Отец мой более не способен на решительные действия…
— Отчего? — быстро спросил Лионель. Кошка обвила хвостом лапы и застыла в равнодушном ожидании.
Эстебан наконец поднял голову и посмотрел ему в лицо:
— Потому что он ждет только, когда ему можно будет отправиться следом за матерью… за герцогиней Урсулой. Для мужчин нашего рода есть только одна любовь, и другой не будет.
Лионель посмотрел ему в лицо, помолчал и сказал необыкновенно мягко и сдержанно:
— Я понимаю, о чем вы говорите, маркиз. Моя мать после смерти отца живет застывшей в своем горе. Моя гордость не хочет признавать, что все сказанное вами относится и к ней тоже. Но сути это не меняет. Простите назойливому придворному мерзавцу его вопросы: а вы? Ваше сердце сделало свой единственный выбор?
— Да, — сказал Эстебан и словно бы со стороны увидел, как сжались в кулак его пальцы на расшитой золотыми оленями скатерти. — Ничего не вышло, эр. Но я благодарю вас за два места в Южной армии.
Опустив голову, он ждал чего угодно: гадливого возгласа, оскорбительного смешка — и тогда можно будет легко покончить собой, вызвав Лионеля Савиньяка и выйдя против него со шпагой.
Но тот лишь сказал, помолчав:
— Расскажите о нем.
Эстебан тяжело сглотнул, выдохнул и принялся говорить о Ричарде: о его смешной манере хмуриться и жевать губу, когда он решает вычислительные задачи багряноземельцев, о его манере держать руки так, словно в левой у него кинжал, как у кэналлийца, а не одна только шпага в правой, о его любви к Дидериху и о ночном кашле, о том, что он боится мармалюки и скверно поет, но знает все музыкальные лады лучше Эстебана. Он говорил и говорил, свечи таяли в шандале, светловолосый человек рядом слушал его, не перебивая, и не подал виду, что заметил, когда Эстебан вдруг резко всхлипнул и прикусил ладонь, чтобы сдержать неуместные слезы.
— У меня тоже есть близкий друг, — негромко сказал Лионель. — Он горд, как Леворукий и научился просить о помощи, лишь когда его едва не убили. Я нашел его однажды на пороге своего дома с ранами, после которых не выживают. Мои руки были в его крови, все ковры на этой лестнице, все, все в этом доме. — Он смотрел куда-то в темноту за спиной Эстебана, не отрываясь, и словно бы вновь видел пережитый однажды ужас. Эстебан выпрямился и застыл, боясь потревожить нежданное откровение: Рокэ Алва считался одиночкой, друзей у него не было, — по крайней мере, так считалось, — но сейчас перед Эстебаном сидел человек, который видел Алву уязвимым, раненым, почти мертвым. Кем они были друг другу? Друзьями? Или же чем-то большим? — Я научился терпеть и выносить все его странности и капризы, — продолжил Лионель, все так же глядя в тонущую в тенях глубину обеденной залы. — Я полюбил каждого, кто играл на его стороне, намеренно или нет. Одна знатная дама предупредила его однажды о готовящемся убийстве, это было везение, счастливейший из случаев: она оступилась, поднимаясь по лестнице в замке Ноймар во время королевского приема. Вы бывали у Ноймариненов? Ее супруг шел впереди, то ли по этикету, то ли по собственному желанию, и ее подхватил мой друг. Об этом еще полгода сплетничал весь двор, но даму не интересовали чужие домыслы: за эти несколько минут она на глазах у всей придворной шушеры предупредила его о покушении, из которого он не вышел бы живым, и взяла с него слово вернуть ей долг, когда это понадобится.
— Вернуть долг, — повторил Эстебан и ахнул: — Ричард! — Руки его мелко дрожали. — Так вот почему Первый маршал взял оруженосцем…
Лионель посмотрел в его расширенные глаза и сказал совершенно другим тоном:
— Ваш отец был прокурором, и весьма неплохим, пока его не настигло ваше родовое проклятие. Вы обучены основам права?
— Д-да, эр, — ответил Эстебан, силясь не стучать зубами.
— Прекрасно. Мне понадобится ваша помощь, оруженосец. В моем распоряжении умнейшие законники из ведомства Вальтера Придда, но не всем им можно доверять, да и не все они знают необходимое количество языков для работы с древними свитками.
— А мне можно доверять теперь? — зачем-то сказал Эстебан и взглянул в лицо своему эру.
— Вам можно, — подтвердил тот, свободно откидываясь на спинку кресла. — Вы будете рыться в пыльных законах и воображать, как мчитесь, избегая людных мест и проторенных трактов, по пыльной степи на юг, в Варасту, доставляя Первому маршалу самое острое и действенное оружие — букву закона, которая поможет ему разрубить узел противоречий на границе с Кагетой. Первому маршалу, — с видимым удовольствием повторил он, — и его оруженосцу. Сядьте, Эстебан. Вы начнете завтра.
— Разрешите говорить, эр, — хрипло сказал Эстебан. Он сам не понял, для чего встал: ноги едва держали его, от огромного напряжения все тело, казалось, тряслось, как ярмарочная кукла на нитках в бродячем театре. И нитки эти держал человек с черными глазами, играющий в свою игру и заботящийся только о себе и своем, должно быть все-таки любовнике. Он так легко поймал Эстебана на его слабости, на его любви! — Разве оруженосец капитана королевской охраны лучше курьера?
— Мне нужен не просто солдат, — тихо сказал Савиньяк. — Мне нужен друг. А вам, юноша, я дам совет, уж потерпите старика.
От изумления Эстебан рассмеялся, неуместно, громко и сухо, словно у армейского котла в варастийской степи, а не в изысканном особняке в центре столицы.
— Вы совсем не старик, эр.
— У меня брат ваших лет, — просто сказал Лионель. — Я знаю, для вас, бессердечных и юных, все, кто старше двадцати пяти и не полегли на полях сражений — зажившиеся старики. В чем-то вы даже правы. Так вот, маркиз Сабвэ, мой разумный будущий герцог Колиньяр. Жизнь слишком коротка, чтобы провести ее в ожидании. Он ведь пытался поговорить с вами, отчего вы ему не позволили?
— Я испугался, эр, — ответил Эстебан безжалостно и четко, как на докладе. — Я подумал, что не смогу вынести, если мне придется потерять его еще раз.
— Сможете, — тихо, словно сам себе ответил Лионель, — вы еще не представляете, как много вы сможете. Отправляйтесь спать, юноша. У нас с вами больше дел, чем у Леворукого кошек. Мне нужно спасать Талиг, а вам — сами решите, что.
Дни рассыпались, как бусины с порванной нитки, застучали быстрой дробью по гладким дворцовым паркетам. Если раньше Эстебан не знал, чем занять пустые недели, то теперь ему ни на что не хватало времени, оно утекало сквозь пальцы, растворялось, как первоцвет в темной воде быстрых южных рек. По утрам Лионель гонял его со шпагой до изнеможения, а после, не дав даже сменить рубашку, стоял над самым плечом, глядя на то, как Эстебан упражняется в стрельбе. Неодобрительный прищур или сдержанная, едва заметная улыбка эра стали определять его дни, превратившись в единственную нужную ему награду, одно лишь это имело смысл и толк.
— Он сейчас занимается тем же самым, — однажды бросил вскользь Лионель, и Эстебан, привыкший к тому, что его эр напрасно не скажет ни единого слова, выпрямился, сжав кулаки.
— Фехтует? У него интересная техника. Если герцог Алва смог выделить ему учителей-кэналлийцев…
— Герцог Алва тренирует его сам, — прервал его Лионель. — Ричард делает значительные успехи.
— Ричард взрослел уже без отца, — сказал Эстебан, отбрасывая взмокшую прядь волос со лба. — Думаю, желание поразить, заслужить похвалу сейчас в нем очень сильно. Он рассказывал, что его вырастили дядья, то есть избранный отец и дядя, но потом что-то произошло между ними.
Лионель нахмурился:
— Это все, что он вам сказал? Вы были довольно близки, не так ли?
— Каждый человек имеет право на свои тайны, эр. — Эстебан взмахнул клинком и пригнулся. — В позицию!
Во дворце Лионель занимал почти целое крыло: ему подчинялась гвардия, охрана короля, охрана королевы, даже странные невысокие девушки, сопровождавшие ее величество, по виду совершеннейшие холтийки, ходившие мелкими шажками и прикрывавшие лица веерами. Во всей этой суматохе легко было не заметить отдельных комнат, почти не обставленных — только столы и несколько шкафов, заваленных древними пергаментами и свитками. Эстебан являлся туда вместе с эром и не уходил до глубокой ночи, пока за ним не посылали из особняка со свежей лошадью. В один из дней он так устал, что едва не свалился с седла. Бедный управляющий ничего не сказал, волоча его до кровати, но на следующий день за ним прислали коляску. Однажды или даже дважды он видел Ричарда, но у него не было ни минуты, чтобы подойти и затеять бессмысленный разговор, который неминуемо закончился бы ссорой. Надвигалась война, и к ней нужно было быть готовым. Ради Ричарда. Ради друга его эра. Ради Талига.
После Совета меча, на котором было объявлено о нападении бириссцев на Варасту, Лионель поспешно вошел в свои комнаты, схватил бутылку «Черной крови» и принялся глотать вино прямо из горлышка. Эстебан подошел и встал рядом, держа расшитую салфетку, как паж или прислужник. Лионель отдышался, посмотрел на него и, наверное, попытался заговорить, но язык не слушался его.
— Вы никогда не думали, что он, может быть, бессмертен, эр? — спросил Эстебан. — Назло вам. Вы никому не дадите его убить. Вы сделаете это только сами.
Лионель усмехнулся и вдруг обнял его за плечи, как старший брат, как отец. Как эр, довольный успехами своего ученика. Эстебан улыбнулся в золотое шитье, царапавшее ему щеку.
***
Бессмысленные дни в столице наслаивались один на другой, как коржи в надорском яблочном пироге. Блестящая столица, куда он так рвался из своего сурового северного края, оказалась суетливой, нелепой и глупой. Ричард жил в доме Первого маршала, почти не встречаясь с ним, кроме тех редких случаев, когда его присутствия требовал дворцовый этикет, и ни одна из коротких поездок от особняка на улице Мимоз до дворца не обходилась без оскорбительных перепалок, после которых Ричард со все возрастающим чувством удовлетворения отмечал затаенную боль в синих глазах. Все его выпады достигали цели, лучший фехтовальщик Талига не мог от них закрыться: что теперь, вышвырните меня из армии, как отца? Отправите домой, в отставку? Может, вызовете и убьете, впрочем, подождите, сначала я должен заработать рану на другой дуэли, чтобы хромать и точно не оказать вам сопротивления.
В один из таких дней Алва холодно велел ему явиться с утра во двор со шпагой, и он вышел, растерянный и злой, не написав писем и не пригласив никого секундантом, да и к кому он мог бы обратиться? К Константину? К Эстебану? Эстебан, в алом с золотом колете цветов Савиньяка, мелькал в дворцовых коридорах, ни разу не заговорив с ним и едва глянув в его сторону. Тщетно Ричард убеждал себя, что тот ему завидует и не хочет, чтобы это постыдное чувство видели другие — оруженосцу Первого маршала можно позавидовать, даже если это Рокэ Алва. Особенно если это он. Набравшись храбрости, Ричард подошел однажды к Эстебану на дворцовых торжествах по поводу дня рождения королевы. Лионель лично стоял за троном, на ступеньку ниже держался его оруженосец.
— Рад видеть вас, Эстебан, — сказал Ричард, чувствуя страшную пустоту в желудке и сухость во рту.
— Герцог Окделл, — холодно ответил тот, на чьем плече Ричард полгода засыпал и просыпался в Лаик, кому он рассказал все свои детские страхи и надежды. Это было глупо, нелепо, смешно, но Ричард все же сказал:
— Раньше мы называли друг друга по имени.
— Вы потеряли право на мое имя, оставив меня в ночь на пятнадцатый день Весенних ветров. Чем могу служить, герцог Окделл?
Ричард сбежал от обжигающе сочувственного взгляда стоящего рядом с генералом Рокслеем Валентина Придда и понимающего, холодного — Лионеля Савиньяка.
Стоя со шпагой в руке напротив Алвы, он гордо вскинул голову:
— Так что же, я не готов? Недостаточно хорош? Слишком наивен?
— Защитные колпачки, юноша, — устало сказал Алва. — Я не намерен убивать вас сегодня, хотя видит Астрап, никто не поставил бы мне это в вину. Кисть! У вас шпага в руке, а не выдернутый из деревенского плетня дрын, герцог Окделл!
Тренировки выматывали и приносили облегчение. Вечерами он ходил по игорным заведениям, дивясь глупости ставивших на боевых петухов, проигрался в карты, едва не ввязался в дуэль, пока однажды утром Хуан Суавес, бесстрастный домоправитель Алвы не сказал ему неодобрительно, ставя возле кровати свежий отвар горичника:
— Возможно, вам будет интересно узнать, что началась война.
Вараста обрушилась на него сокрушительным зноем, слишком громким ветром, слишком сильными запахами пыли и жухлой травы — и воспоминаниями. Воспоминаниями Эстебана о том же самом зное, об адуанах, с которыми он служил, о ночах, когда над тобой распахивается огромное черное небо, усыпанное звездами, и от его величия захватывает дух. Эстебан был повсюду — в запахе цветущей полыни, в горячем мареве воздуха, в стремительных полетах стрижей и далеком вое диких собак. Через несколько дней Ричард сдался и позволил себе вспоминать. Он тонул в прошлом, сожалея о каждом дне бессмысленного молчания, делавшего пропасть между ними все шире и шире. Иногда он думал, о чем Эстебан не рассказывал ему, какие тайны были зарыты с его стороны ничейной земли. И отвечал себе — ничего такого, что могло бы разрушить все. Только ваши горькие тайны обладают такой силой, герцог Окделл. Степь закончилась, начались горы. Ричард тренировался лазить по скалам и биться на длинных пастушьих посохах, которые заменяли горцам оружие. Он держался как можно дальше от Алвы, и тот, кажется, наконец перестал с болью провожать его взглядом каждый раз, как оруженосец по требованию момента появлялся рядом, стремясь поскорее вновь уйти.
Алва ввел в войско адуанов, и Дик мечтал подобраться поближе и незаметно расспросить их об Эстебане, но они словно только этого и ждали: как только он приближался, сразу принимались обеспокоенно рассуждать о «прымпердоре», как они окрестили Алву, и не давали Ричарду вставить ни слова. Посольство бакранов, создание Алвой Великой Бакрии прямо из утесов, песка и козьего помета почти не задевали Ричарда. Как сказал однажды при нем Константин Манрик «Никому не нравится жить в учебнике истории» — и Ричард не жил. Он словно замер в бесконечном ожидании.
Разразившаяся наконец битва в Барсовом ущелье обрушилась на него ужасом взрывов, предсмертных воплей лошадей и людей, мелькающих теней, пляшущих отсветов факелов. Откуда-то из тьмы вынырнул призрак Мишеля Эпинэ, обернувшийся Робером, последним из герцогов юга, и Ричард, прорубая себе путь шпагой и дагой, вновь думал среди завываний демонов Заката об Эстебане и его герцогстве на юге: что же, теперь, когда Робер вновь побежден и изгнан, Эстебан станет герцогом юга? А Лионель? А Алва? Алва! Ричард застыл посреди стихшего вдруг боя. Внезапная мысль, настигшая его, как молния в бурю, ударила под дых, потрясла и поразила, появившись, как смутное подозрение и мгновенно превратившись в каменную уверенность без всяких на то оснований: Первый маршал погиб. Именно поэтому ничего не слышно, остановлен бой, земля замерла в ужасе. Он погиб, и они больше никогда не поговорят, Рокэ никогда не будет петь у камина с гитарой, и Ричард никогда не скажет ему, что…
— Дик! Дик! Ричард! Ди-и-и-ик!
Он обогнул скальный уступ и выбрался к свету костра, озарявшего ночь красноватыми всполохами. Его ноги одеревенели, колени не гнулись, он повис на руках у Эстебана, перемазанного сажей и копотью, красивого, как древний бог войны и необыкновенно, невыразимо счастливого:
— Дик, ты живой, я нашел тебя, Дик! Что с тобой, контузия? Оглох от взрывов? Ты меня слышишь, Дик? Ричард! Герцог Окделл!
— Рокэ, — тихо сказал Ричард и всхлипнул, закусив губу. — Рокэ! Он погиб.
Люди расступились, и Первый маршал Талига, целый и невредимый, в разорванной на рукаве и залитой кровью рубашке шагнул вперед.
Ричард, цепляясь за плечи Эстебана, перебирая по ним руками, двинулся навстречу, рванулся вперед и повис на шее маршала, комкая в кулаках окровавленную рубашку:
— Это твоя кровь?
Алва рассмеялся, растрепал ему волосы.
— Вот этим и хороша война, Дик. Обнажает все истинное. Я рад. Нет, это не моя, я не ранен. Посмотри, кого прислал Лионель — я приберегал его для особого случая, и, как видишь, не прогадал.
— Эстебан, — не поворачиваясь, пробормотал Дик. — Ли, конечно... Он прислал его тебе, прислал тебе…
— Тебе? — неестественно громко переспросил Эстебан. — Прислал тебе?
На его измазанном сажей от взрывов лице, похожем на бакранскую маску, жили, казалось, одни только глаза — яркие, блестящие, полные ярости и боли.
— Ли прислал того, кому было важнее жизни довести мне вести. Он всегда умел находить таких людей и придерживать их до нужного момента. Видишь, я тоже учусь, Дик, — Алва засмеялся. — Теньент Сабвэ, эту войну Талигу выиграл ваш эр, пером и острым умом, склонным к изящным парадоксам.
— Он сделал это для вас! — дерзко сказал Эстебан, вскинув голову и с вызовом глядя в лицо маршалу. — Вы не знаете, даже не думаете, сколько сил, сколько души других людей уходит на вас…
— Довольно, — сказал Алва, отчего-то улыбаясь. — Не то дело закончится вызовом, ваш эр рванется вас спасать, мне придется поддаваться ему, щадя его гордость, а я этого не люблю. Да и герцогу Окделлу, я полагаю, тяжело будет смотреть, как вырастившие его люди норовят проткнуть друг друга шпагами без всякой внятной на то причины. Ричард, да не стой же ты столбом, скажи своему другу, что он напрасно воображает себе невесть что. Этот мальчишка слишком близок к Лионелю, он может довезти до него свои потрясающие измышления, и что я тогда буду делать?
— Может быть, Ли уже наконец-то тебя убьет? — счастливо пробормотал Ричард, бестолково тычась лицом в его плечо. — Сам? Больше он никому это не доверит.
— Ли, — потрясенно повторил за ним Эстебан. — Ричард Окделл, мне кажется, очень большая часть твоей истории осталась мне неизвестна.
— Рокэ — мой избранный отец, — сказал Ричард, не отпуская Алву. — Он привез шпагу отца в замок, а по традиции, если оставляешь ребенка без отца, должен заменить его. Он стал мне избранным отцом, по эсператисткому обряду. Мать после этого сделалась ярой эсператисткой, — он улыбнулся, а потом засмеялся. — Они приезжали каждый Излом, Рокэ и Ли, учили меня фехтовать и петь. Петь так и не научили. А потом предали, как я считал, уничтожили мое письмо из Лаик, а может, убедили короля не приглашать меня вовсе. Но я теперь вижу, я знаю, ты был прав, Рокэ, мне это было не нужно…
— Ты из-за этого сбежал из дома и больше двух лет не разговаривал со мной? — спросил Алва, отстранив его и удерживая на расстоянии руки. — Ты считал, что я выкрал твои бумаги?
— Я не виню тебя, Рокэ, — начал Ричард, но Алва прервал его, яростно сверкнув глазами.
— Я не делал этого.
— Но кто же… — растерялся Ричард.
— Лионель, — ответил ему Эстебан. Он закрыл лицо руками и застонал. — Капитан королевской охраны имеет доступ к бумагам королевской канцелярии, а первый маршал — нет, Ричард, ты все же наивен, как… неважно! — Он вцепился руками в волосы, шляпы на нем отчего не было. — А я? Дурак! Я хочу найти в вас друга, Эстебан, я дам вам совет, Эстебан, я жду от вас больших успехов, Эстебан. Лицемерный мерзавец! Он просто хотел знать о тебе, для него. — Он яростно мотнул головой в сторону Алвы. — Они каждый Излом проводили вместе, и где, в Надоре! Зачем? С проверкой от короля? Надо было спросить у Константина, найдется ли там, что можно было считать столько времени! Знать бы вовремя, куда смотреть!
— Теньент Сабвэ, — негромко сказал Алва, и от угрозы в его голосе Ричард вздрогнул, но Эстебан только вскинул голову.
— Господин Первый маршал, мой эр дал мне один очень хороший совет, и я намерен передать его вам, вот он: жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в ожидании. Скажите уже все, в конце концов!
— Что? — осипшим голосом спросил Дик. — Что еще?
— Нет никакой традиции, — сказал Эстебан. — Твоя мать предупредила герцога Алву о покушении на него. В благодарность он растил тебя и взял тебя оруженосцем, и не пускал в столицу, потому что герцогиня этого не хотела. Посмотри на них, они же считают, что держат на своих плечах весь мир, Алва, Савиньяк. Ты бы возненавидел любого, кто помешал бы тебе уехать в Олларию, герцог Окделл, соль северной земли. Он решил, пусть лучше ты ненавидишь его, а не мать, я прав, герцог Алва? А Лионель сделал всю работу, так что ты можешь ненавидеть и Савиньяка тоже. И еще немного меня, потому что за Савиньяка я буду драться даже с тобой. И не обязательно проиграю.
***
Рассвет у Барсовых врат был тихим и ясным. Небо постепенно окрашивалось в зеленовато-голубые тона у горизонта, первые солнечные лучи были ярко алыми.
Ричард и Эстебан поднялись на полуразрушенную стену и уселись наверху, болтая ногами, как дети.
— Боялся сегодня? — спросил Ричард, протянув руку.
Эстебан принял ее, переплел их пальцы и ответил:
— Нет. Я едва не умер, когда потерял тебя, и с тех пор больше уже ничего не боялся. Почему ты оставил меня?
Ричард опустил голову, глядя со стены вниз, во дворик, куда сгоняли пленных офицеров.
— Ты сказал, что я неспособен, плох… понимаешь, это то же самое, что они говорили, когда не хотели отпускать меня в Лаик, как будто я не справился бы…
— Ты не справился бы, — с уверенностью сказал Эстебан. — И не потому, что ты неспособен и плох. Хотя им, конечно, следовало поступить по-другому. Впрочем, нет, упрямый вепрь, как с тобой по-другому? Только сжечь весь Надор, и то ты погоревал бы немного и отправился разбивать свой медный лоб об столичные врата.
Ричард вздохнул и сжал его руку:
— Ты поладил с Ли?
— Трудно сказать, — пробормотал Эстебан. — Немыслимо, ты зовешь его Ли! Самого страшного человека в королевстве! Кажется, я сделал все, что ему от меня было нужно, а может, даже немного больше.
Ричард посмотрел на него с сомнением:
— Нельзя сделать больше, чем нужно Ли. Ему всегда нужно абсолютно все, и не меньше.
— Да? — переспросил Эстебан.
Во дворик внизу стремительно вошел Первый маршал Талига, умытый, в свежей рубашке, он поднял голову, и его синие глаза весело сверкнули, когда он кивнул сидящим на стене мальчишкам.
— Да, — с уверенностью сказал Ричард. — Видишь?
— Константин ни за что не поверит, — пробормотал Эстебан и положил голову ему на плечо. — Его Дьегаррон забрал, он тоже здесь, ты знаешь? Нет, ты же ничего не знаешь!
Солнце наконец поднялось над горизонтом, окрасив отроги гор тревожным оранжевым цветом. Над раскинувшейся за горным хребтом степью носились крохотные юркие ласточки.