Work Text:
Разумеется, это случайность.
Хитч сумеет их убедить.
Светская девушка, сплетня номер один, взяткодавательница, ищейка до компромата, шипастый цветочек, что не на шевроне ― любая из масок уже прилипает к Хитч обратной стороной, отделаться всё сложнее.
Может быть потому, что кое-что истинно задолго до кадетского прошлого?
Они встречаются, потому что у буки Леонхарт (или какая там фамилия для защиты личных данных теперь вкупе с легендой, ну попробуйте, ну удивите!) наверняка проблемы. Или не у неё, а у капающего на неё слюнями Арлерта — кто ещё после участия в мирных переговорах идёт воспитателем к тренерке по вольной борьбе? Чтобы умный и таскался по соревнованиям для детишек? Ха-ха, он и бельё за последний пончик для этой глыбы продал, ну куда ему!
Они поверят.
Иначе... Хитч их уже заставляла менять свои суждения. Кое-кто даже не заметят, как она ловко вынудила их на это.
Здесь, на пляжах Намикасуми, открытых самым состоятельным или обзавёдшимися очень выгодными знакомствами, налучшие виды: белизна песка, лазурь неба, стальной блеск моря ― западная часть даже не для тех, кто пытается здесь подзаработать.
Хитч насмешливо, через плетение шляпки, глядит в спину агенту, которому отказывают в сделке: это для всех она прикорнула над журналом, вся в купальнике с бисерной вышивкой и прикрылась парео из шёлка, уберегая себя от излишнего солнца. Здесь его зовут «лунным»: за тепло, как ночью и за скупость лучей ― только самые влиятельные могут себе позволить греться у моря, не марая кожу излишним загаром.
И да, под этим солнцем никто не обращает внимание на её якобы сон: она прекрасно слышала разговор о том, кто мешает местным сделкам.
Хитч мысленно отсчитывает минуты: тогда можно «проснуться», оглядеть себя в отражении зеркальца и сделать знак ― она ещё едва справляется с разговорным, но уже знает, что эта должность переводится как «смотрящие за зонтиком». Одна такая принесёт ей телефон и Хитч, притворяясь, что снимает фото для завистливого шипения по ту сторону экрана, напишет имя этой явно хваткой, но мешающей туризму от мелких компаний, госпожи.
Ещё одно полезное знакомство будет не лишним.
Телефон и правда приносят.
Но прежде чем Хитч снимает пальцем блокировку, она замирает: опять кажется. Глупая крикливая мелюзга, что ещё может помешать?
Но край глаза видит её: серо-синяя пляжная ветровка, костюм для сёрфинга, «немой», ярко выражающий лишь ярость и скепсис, взгляд.
Хитч переключает с фронталки: вот она расскажет, кто тут нянька! Думает, ей будет легко?
Она сохраняет видео.
Но лишь ночью, протирая мицелляркой лицо, отправляет фото в хранилище. Оно у неё всегда под паролем.
Позже.
Когда-нибудь.
***
Самая южная точка Хидзуру ― самая дикая, буйная, самая лучшая для вечеринок.
Три подряд ― и все в одной гавани! Хитч скучающе гуляет по зарослям, небрежным жестом тянется на носочках к магнолии ― не только она ядовита, красива, да и на фото Хитч выглядит размореной жарой и пресыщенной роскошью, особенно в одном из хаори.
Теперь у неё целый их целый обтянутый кожей чемодан ― лотосы-тростник-низкие сосны. И этот купальник: цвета малиновых пионов, что развеваются в шёлке у неё за спиной.
Фото нравится ей настолько, что Хитч уже не выжимает из себя самую любимую ухмылку: та сама проступает в её уголках рта ― просто постукивая ноготком по штативу, она оглядывает ноги в сандалиях: сегодня у них толстая подошва, едва заметные завязки да блеск белого золота, каплями мерцающий на щиколотках.
Она представляет, как всех перекашивает от зависти ― о, на фоне нужных сведений это интересней слепой любви! ― и ещё быстрее возвращается к мотелю под бунгало.
Нужно запомнить всех, кто трезвеет медленней её.
А с утра кто-нибудь ещё пьёт, кто-нибудь разболтает что-нибудь от скуки от одного нудного дождя по веранде.
Интересно, сколько их окаже...
Армин?
Улыбка Хитч застывает ― твёрдо, гипсово ― никак не разомкнуть рта, даже несуществующие морщинки у глаз в знак дружелюбия не помогут. Он бы просто так здесь не слонялся: особенно если ставит доску с акульей пастью в песок с таким усердием,
словно тень от неё заменит зонтик. За доской видно Анни: та расслабленно крутит между пальцев неизвестные даже Хитч орехи. Ей вообще плевать, что за спиной? Или уже не страшно подставлять кому-то хребтину?
Последнюю мысль Хитч машинально заносит в список острот, которые расскажет вечером: так, невзначай, развлекая всех, кто хочет поплеваться в сторону марлийцев и всё больше сменяющей свой изначальный статус Разведки ― всё же здесь можно больше, чем под неусыпными инфоратморами Смита, так ведь? В последних Хитч верит ― вернее, проверила сплетней. Не пугать же их тем, что та, кому скорлупки почти впились в ступни, не боялась того же, вытаптывая половину столицы. Им нравится эта военная, этот образ: не чуждая пьянкам, сплетням, ставкам на оргии, эскортники, выпнутые за порог да ноль слёз и визгов, если последние подохнут от передозов, вернее, хихиканье над тем, как легко становятся грузами на окоченевших ногах их вчерашние дорогие бутылки.
Она их вытоптала-растоптала-убила, ужасная-плохая...
Хитч почти фыркает: о нет, нашли чем пугать. Она год безнаказанно смотрела на это лицо.
И вот, жива, блистает и...
Хитч щёлкает крошечным клатчем на цепочке ― так и быть, для штатива можно повесить старую сумочку, годовой давности.
Делает фото на фоне прибоя.
И лишь затем нарочно, неверяще снимает лазурные очки-облачка с лица, глядя на Анни.
Щенок Армин оборачивается к ней, что-то говорит.
Хитч идёт вперёд прежде, чем Леонхарт вперится на неё этим ну-чего-нового-скажешь взглядом. Пальцы утопают в песке, остановиться бы вытряхнуть, словно она простая светская девушка, а не знавшая военную преступницу, словно та её невообразимо пугает, словно погром внутри Сины не был для неё смешон, раздавив зажравшихся и изнеженных.
― О, вы здесь! Что, уже так быстро из дипмиссии? Или вы всё? Нет, год тоже срок, правда? Или вы не успели устать?
Анни косит взглядом в её сторону:
― Да, здесь. Место отпуска не для всех.
Хитч язвительно хихикает:
― Пускай и так! Или вы бываете лишь на этом, ― Хитч специально обводит рукой пару бунгало и крохотную тропку к стоянке мотоциклов, ― Жилом пляже?
― Бываем и здесь, ― пожимает плечами Армин и до абсурда беспокойно косится в сторону Анни, — А разве нельзя?
Хитч подступает на шаг ближе, с удовольствием отмечая, что полы её пляжного хаори при малейшем движении ветра шлепнут Армина по лицу. И вовсе не факт, что тот, верный реакции, успеет отклониться, чтобы увидеть лицо Анни.
― Можно, ― приторно тянет Хитч, ― Но волн не будет.
Анни, не оборачиваясь, пожимает плечами.
― Угу.
Хитч умеет показывать очень много злорадства вместо разочарования.
Вот и сейчас наклоняет голову, прицокивая:
―Жаль, бурчунья Анни, сегодня обещали нудный дождь... Ты ведь не будешь жаться по здешним бунгало, прося ночлега? А то кто-то, ах да, эскортник из местных, ну те, с белыми татуировками на внутренней стороне бедёр... В общем, один такой рассказывал, как быстро здесь размывает пешие тропы.
Хитч делает паузу, глядя на Анни.
Та даже без особого презрения фыркает:
― Не думаю. Мы всегда успеваем.
Хитч хихикает:
― Ну разумеется! Ну что ж, желаю, ― Хитч тянет по слогам, ― Ус-петь вез-де!
И развернувшись на пятках так, чтобы в Армина попало хоть немного песка, горделиво удаляется в сторону бунгало.
Она слышит, как Арлерт что-то удивлённо охает, как что-то пытается объяснить Анни про то, какой здесь дождь, её «Не зуди» и впрямь понимает: не страшно.
До заката.
На закате весь дом гудит, подзуженный её сплетней: «встречаются», «они», «сказала про них, а тот красуется!».
И приходится гасить этот улей дымом из ещё парочки туманных намёков: про ветеранов,
про хороших йегеристов, которые не дадут в обиду никого (да, так и сказали, что даже готовы на поединок с Её Величеством, чтобы та не отняла так много кварталов под дешёвое жильё!), про то, как расформируют вконец перешедшую на шпионаж Разведку, вот увидите, они же теперь никто и звать их никак! А попавшихся давно пора в тюрьму, это они, а не никакие не йегеристы крушат деревенские «дома старост»!
Вечером Хитч выходит на пляж с бутылкой отличного пойла ― сумбука? Самбука? Половина квадроцикла ей цена, такой транспорт дорого везти в Сину, а значит― подойдёт. Особенно если смешать в шейкере сок абрикосов и юдзу. Бокал с золотым напылением она закапытвает за ножку в песок ― бриз вместо соли, отлично.
«Мы».
Не «Я и Армин».
Хитч нужен час и пять лишних шотов в несоблюдаемой пропорции, чтобы забыть про бокал и
бутылку да развалиться спать прямо в шезлонге на терррасе. Завтра тоже дождь и все снова возжелают выспаться перед закрытой вечеринкой, полной смугло-розовых юношей, всех изукрашенных белыми узорами от паха до колен, даже обещали, что одного из них можно выкупить на аукционе, но это навряд ли ― одного такого пришлось топить буквально утром, когда его тело стало сизым от следов удушения и окурков. Они молчат, но вдруг здесь не продадут кого попало даже на недельку?
Хитч отпивает бокал ― несколько капель и много-много пустоты вместо глотка.
Даже почти готова сказать себе, что не может отвлечься даже на эту полную компромата историю с - без шуток! - экзотичным трупом.
И с таким количеством алкоголя нет времени на мелочное, глупое раздражение от «Мы».
***
Мангровые деревья, зелёно-розовые, мягкие лишь по изогнутым краям, чешуйки на фруктах, душно-влажный, давящий воздух — всё словно пытается придавить Хитч к земле, словно папоротники, корни деревьев ей по колено да влажный мох на переплетении лиан и есть для неё лучшая постель.
Даже жаловаться по-светски: со сдержанной, презрительной гримаской да фырканьем на не сумевших сделать то же самое, выходит с натугой ― тело всё равно вспоминает каждую приближавшую к решению служить в военной полиции тренировку.
Проще встретиться с королевскими лоялистами в своре папарацци, лицом к лицу ― сонной, пьяной, но не изображать восторг перед теми, кто за жизнь видят лишь третий истинный лес.
По правде, устроить фотосессию Иржику, чьи бледные руки в рыжих веснушках впору сложить в последний раз перед грудью уже за то, что он тащится в такое место, опрыскавшись вовсе не той вонючей мутью которая отгоняет мошкару от местных и без малейшего крема. Та оставляет пару синих капель на его и так «утопленничьей» роже.
Но среди них лишь он один такой: дурной, помешанный на «прощении Имир» ― хорошо, что спал, пока они придумывали лодку, на которой «уплыл» этот траванувшийся ― и Хитч поддерживает детскую, в общем-то, забаву: подсмотреть на скрытой камере, кому будет молиться блогер, официально поддержавший первый молельный дом Прародительницы.
Сестра его, Ванда, чьи вытянутые семейные черты лица придают ей нетерпеливое выражение лица, как раз отвлекает: дескать, местные бабочки садятся на белое, ах, как повезло тебе, братец, я вчера не успела осветлить волосы на пару с тобой! И да, алые линзы тебе идут, и вправду, столько символов, ведь красны, точно кровь Прародительницы, да, все запомнят, никакой возможности уйти от стычки с йегеристами, да, не слушай их!
Хитч терпеливо вздыхает: хорошо, что она не осталась в стороне ― теперь, после позорища на камеру, она получит доказательства, что именно эта Ванда первой унаследует две винодельни и ткацкую фабрику!
Осталось только не чертыхаться на каждом лезущем под подошвы ботинок корешке.
Но Хитч оказывается вознаграждена: Иржик пухнет, покрывается розовыми пятнами, его льняная рубаха сереет на нём от пота. Хитч оглядывает всех своим якобы придирчивым взглядом ― напуганы, а так выдают быстрее. На деле ― кривится от привычной мысли, что со стороны присутствующих приступы астмы, «аллергические пятна», яды и прочее было бы слишком грубой работой. Даже после этой неловкости от Ронни ― придя с шаловливым видом, та вовремя, не наводя суеты, сказала, как избавиться от тела.
Но в итоге Иржика рвет куда-то за лиану и завидев какого-то похожего на длинную палку жука, тот не доходит до «места службы», где давно поглядывает небо ассистентка и включил камеру оператор.
Буквально за пять шагов.
Ванда кривит рот, обмахивая его веером в карпах с вычурно завязанным над кистью шнурком, но судя по её стараниями и взорам исподтишка ― нет, брать всех во «слишком внимательные взгляды», как зовут ненужных свидетелей, не спешит. Не то чтобы Хитч хотела продолжить съемку любой ценой, но когда Иржик, шепча свои «хвала Прародительнице», всё же поднимается и со вздохами опускается перед поджавшим губы оператором, то да, собственно съемки длятся ровно три мелких взрыва хохота ― быстрые, но мелодичные, чтобы показать, что ровно столько же сплетен пришлись по вкусу. Хитч уступает беседу, поглядывая на обесурженного насмешкою Иржика. Всё ясно, завтра они не улетают.
Ещё схемки, ракурсы для беседы, а не только для совместных фото ― и Ванда уже приглядывается к Хитч: шанс что-нибудь выведать. Или получить «приятельскую помощь», как в деловых звонках и электронной почте по-прежнему принято говорить о взаимовыгодных союзах, в которых не участвуют никакая валюта ни старого, ни нового мира.
Додавить это дельце ― будет впрок.
С Иржи явно ничего нового уже не случится: тот снова со своей блаженной улыбкой, становится активен быстрее, чем успевает заметить, что покачнулся в сторону, вскакивая с заверениями о благодатях и хорошем самочувствии. Словно не сегодня утром позировал на фоне моря с обращением и «мирной проповедью»! Ладно, и проповедь смешна: Хитч уже читала, как умели их вещать на не столь глупую толпу за годы и месяца пути до Парадиза ― пригодилось для красноречия, а не аргументов.
Ладно, Пути действительно сложно переплюнуть — Хитч затыкала уши и морщилась зря.
Но сейчас ― стоит: любуясь абсурдностью сцены, строгим, но плавным изломом бровей Ванды, которая эти, тонкие, в моду и ввела, раздражением окружающих, своим внутренней, глухой досадой ― не чета ярости Ванды или тупому безразличию Ронни.
Тупому...
Леонхарт провела её, только ходи да хлестай сплетнями поинтереснее.
Но на деле... Ей бы первой улетать, здесь до сих пор остались старые марлийские вертолеты, которые хидзуру давно переделала в пассажирские. И почта, которая теперь принимает и посылки, и подписи только ручкой с фиолетовыми чернилами на специальной бумаге, когда заполняют очередь на билеты. Впервые Хитч взбесила такая мелочь: телохранительница Иржика давно внесла залог, чтобы их из нужной очереди не вымарывали в течение дня.
Вечером он сам безрассудно отослал её, словно та оказалась его назойливой нянькой, а сам лишь улыбнулся Хитч.
Разве что от «защитит Прародительница» воздержался.
Нет, лучше уехать. Эти все ребяческое «покажу чудо, вот я весь чистый, смотри!» раздражают больше жары!
― Вертолёт сегодня рано... ― бросает Хитч, но не оборачивается.
С чего это разбираться ей, точно простолюдинке, если никаких заявлений об отъезде она не делала? О невыносимости ноют хотя бы накануне, избегая сплетен, не суетясь касательно очередей или тех, кто обязаны им работой. Лишь отослав всех, можно показывать суету.
Вот Хитч лишь прокручивает в голове: завтра.
Она наверняка должна оставить часть компании позади ― некоторые тоже не выносят здешний влажный жар, раз остались в изображающих нелепые хижины домиках с неплохими джакузи внутри.
Назло духоте, выйти в угольном платье с огромными вышитыми немофилами с пышными рукавами и чемоданом.
Посмеяться исподтишка ― вдруг кто покажет себя с интересной стороны — с вида
улетающих: измученных, пришедших рано или слишком поздно засидевшихся под вентиляторами с влажными полотенцами на спинах и животах, которыми прежде осторожно вытирали смоченные потом лица.
Поцыкать на то, как им неприятно соседство с местными.
Поулыбаться вертолету, словно уже который год не ухает слишком дергано, особенно
зимними ночами сердце: когда-то было некогда бояться ― от таких же, недолго паривших над Стохесом в соцветьях осколков. Зимой больше салютов ― теперь их ввели заново.
Хитч смотрит на заскучавшую компанию, рассказывает, что нашла здесь нового: она ведь уже была там, с ручкой в пальцах. Подкупить сотрудницу, отдать пару ― одна правда стоит также, как и блестит ― брошек, получить очередь.
Прямо под нужными именами.
Сидеть в вертолете в этом же длинном платье, буквально прикрыв подолом, как можно пнуть ― ха-ха, смотрите, они не меняют их ради моды, им не платят, вот умора! ― впитавший морской соли и влажной духоты рюкзак, отвлекать на себя внимание, отвечать насмешкой.
И видеть, как неловко Армин будет пытаться встать между тем, что не застал: Анни тогда не обращала внимания на её колкости. Даже буквально, она знала все слухи, как он что-то мямлил, после покушения на Закклая!
Это было бы прекрасно: она, очевидно, какой лишний Армин и Анни поближе — только коснись носком туфель её, а не вещей.
Это ведь их имена нужно было поставить на строчку выше себя.
Хотя Хитч давно всё известно: ничего дальше бы ни случилось.
Нет, конечно, всё можно переиграть ради тщетной иллюзии, что всё случится как-то особенно яро, язвительно, метко ― раз уже руки требуют больше тренировок, чтобы не забыть удары.
И да, можно извернуться, взяться за это дело, выпытать без малейшей физической боли у Леонхарт, какой ценой ей даётся эта вот гражданская жизнь.
Обстоятельства как раз в пользу Хитч.
Она вертит их, словно проверяя: подделка ли?
Возвращается вместе со всеми, обсуждая сплетни с прежних реплик: не до новых. Быстро приканчивает завтрак и доверяется всеобщей лени: золотой час ―идеально для съёмок (сквозь густую листву с видом на берег ― кончился, время отдыхать.
Общий маршрут, стоянки вертолетов, Анни, которая могла бы сидеть бок о бок с ней...
Мангровая духота давит на Хитч дальше.
Местные серые зверьки с зелено-золотой шерсткой на младенчески-тупых мордах верёвочных хвостах не боятся незнакомого ― лезут доверчиво в клетки, едят с рук ибо за берегом в кувшинках (или как их там?), раскрывшихся наперекор ряске толщиной в палец все боязливы до зеленых тварей. Хитч полезла по лианам, чтобы глянуть, долго прятала ободранные руки за кожаными митенками — тех зверьков сожрали не «болотные драконы», о нет.
Доверяться ― губительно, разрушающе для репутации ― Хитч такой фантазии не может.
Но её терзает даже уже не «мы».
Дрейс ныряет ладонью в шкатулку: здесь такие служат мелким сейфом — ведь дико прочное дерево, выносящее первее в сделанных ихнего лодках из него, мёртвых, чем щепки.
Снимает блокировку с телефона.
Увы, Анни сама вручила ей самодельный вертел, где должен зажариться её здравый смысл.
Телефон, стащенный из переписок Армина.
С аватарки в мессенджере светится лишь ладонь под водою ― синеву не спутаешь ни с каким светофильтром.
Ну же.
Ветер приносит брызги на терррасу, но не легкость дыхания. Ночные птицы перекрикиваются почти отчаянно.
Всего одно язвительное сообщение, фирменное приветствие.
И припечатать «я знаю, кем ты была, а сейчас живёшь так, словно любишь кучу орущих детишек».
Хитч укрывается своим пляжным шарфиком и изо всех сил давит на кнопку блокировки, не замечая — почему на материке и дальше так любят эту мерзкую вибрацию? ― как тухнет и снова мигает приветствием экран.
Всё.
Кыш на ветку, глупая мысль.
Она не уподобится доверчивой твари, которую где-нибудь уже продали или привезли в подарок.
Ей давно уже известно, как это метущееся в клетке чувство становится игрушкой.
Анни вообще привычно забывать про тех, кого она ещё вчера дотошно наделяла своими благами и ледяной заботой.
И зверюшка-Арлерт уже хлопает глазками, не понимая, отчего на его ноге капкан.
***
К следующему фото Хитч уже заваливают кучей комментариев ― сортировать на глупые-восхищенные-завистливые-злобные уже не так интересно.
Родной берег встречает их личной гаванью: медленно удаляется в столицу, к речным протокам, яхта, берег стиснут кольцом грязно-морковного от вчерашнего дождя песка ― но Хитч всё равно отыскивает шляпку, которую видела у знатных дам неделю назад.
Широкие поля и небесные ленты с бантами в вензелях ― теперь все модницы снимаются похожими — шляпка, ветер, взгляд куда-нибудь ― и конечно же, чтобы сплели не из крашеной соломы, нет, вы что! Всё как у знатной горожанки: цвета занявшего самые холодные берега Парадиза, ковыля.
Холод здесь ― это майка под сарафан до локтей, теплые телесные леггинсы под колготки, закрытые туфли, под которыми можно спрятать натирающие пятку у кожаного шва, носки.
И платок.
Хитч не удерживается, прислушиваясь к жалобам тех, кто не взяли теплые вещи: никакое образование даже для тех, кто выписывали преподавательниц да кандидаток наук из Хидзуру, не научило их простейшим кадетским вещам, которые они зачем-то учили.
Низкий дым из барбекю и рубиновый закат — к непогоде.
Для виду Хитч ещё тянет узелок и бутылочку вина: о, как это не пикник? Вы что, даже королевский двор обзавидуется, что не они ввели это в моду, а если сделаете кислые мины ― ещё и повторят, думая, что теперь самые передовые!
Компания отвечает ей невпопад:
― Три раза уже по зарослям ходили, ―Хитч сдерживает улыбку.
Но не поворачивается — здешняя публика уже поднаторела в забавных играх навроде мелких интрижек и попыток накопить слухи и компромат.
― И здесь так скучно!..
Её взгляд также сочтут подозрительным.
― А ветер крепчает! Катер далеко, мы здесь ещё аж на пять дней!
О, так они не прочли расписания?
― Я как раз забыл заказать вертолёт!
Да, нужно будет тайком, попутно жалуясь, распустить на палатку те яркие и плотные москитные сетки, которые ей в той каюте сочли за постельное бельё.
— Хитч, ты ведь охотилась, да? Кадетов ведь учат? – наверное, это Ронни.
О нет, она пока ещё не продумала условия, на которых вытребует у них хоть одну закуску!
― А на королевскую охоту уже никто не ходит, а моя гончая через неделю будет на выставке! Я так долго уговаривала отца выступить лично! – это уже новенькая, из круиза по северным берегам, невестка чьей-то кузины.
Да, нужно будет посмотреть на её разочарованное лицо. Вдруг это доведётся продать газетам как реакцию на новый слух.
― Сначала найдите здесь старые ступени, — снисходительно улыбается им Хитч, ― За ними я видела облицовочные кирпичи. Из них получится прекрасная печь. А я поищу что-нибудь хорошо горящее.
Ветер заглушает весь ошарашенный гомон: но все недели, которые Хитч провела здесь, дают прекрасный результат — хотя бы здесь, в этой компании богатых или с высокой степенью вероятности унаследующих чей-нибудь титул и влияние, она на особом счету.
Новый порыв не вызывает дрожи — а вот кто-то уже охает, пытаясь скрыться за неподходящей для этих мест ветровкой.
Хитч деловито удаляется вверх на холм, по едва примятым головкам вереска в траве, улыбаясь сразу двум вещам.
Холоду как первой ― здесь они и правда изнеженней, уязвимей, управляемы не хуже тех, кого дома вечно звали «скулящей сворой». Всё те же лишения, а результат налицо. Никто ведь не знает, что она встала пораньше, скрывая теплую одежду ― от этого кажется ещё более стойкой, а значит, внушающей хотя бы недолгое, но уважение.
И удаче как второй вещи ― у неё вышло выбить себе некоторую репутацию, с этой группкой. Выйдет и с ещё одной, такой же по настрою. Идеальный плацдарм.
Ноги шуршат по тропе ― Хитч не нужно смотреть на разбавляемые календулой фиолетовые соцветия или отброшенный-переломанный ещё на середине стебля белый мак: весной здесь явно стекают талые воды и русло от них ощущается буквально под ступнями.
На небольшой полянке, за пригорком, прямо где оброс цветами осколок уже покрывшегося мхом ― на экскурсии его уже наверняка окрестили целым фортом ― блиндажа, Хитч смотрится в объектив.
Шляпку придерживает кончиками пальцев, смотрит не куда-нибудь, а буквально улыбается в лицо: торжествующе, прищурясь, с ещё пятнадцатью оттенками насмешки в любой из гримасок.
На предпоследней запланированной фотографии Хитч не выключает камеру, слыша шорох ― лишь незримо, пряча ладонь в складках сарафана, переключает на видеорежим: чтобы можно было услышать каждый звук.
Шорох продолжается: ритмичный, но удаляющийся.
Хитч поворачивается к камере лицом, небрежно снимая шляпу и поправляя волосы, якобы упавшие от ветра на лицо.
Она видит старый холм и рытвину: знак того, что здесь не засыпан ни один из окопов ― экспедиции по поиску убитых всё ещё медленные из-за долго переносимых на компьютеры реестров. Искать кого-нибудь долго даже, кажется, и за приличные деньги.
На рытвине ― сплошная зелень и лишь одно светлое пятно: рубашка. Хитч пытается не приглядываться, но теперь уже поздно: они встают.
Две жёлтые башки.
И две белых точки ― лепестки?
Она не ляжет просто так в траву, это Армин, это он там...
Но ничего не опадает: у мальвы только открылись утренние бутоны.
На Анни ― светлая футболка с неровными плечами рукавов, острый край на вороте рубашки, еще острее ― вырез на ней. Нарочито небрежная коллекция, никаких излишеств. В вещичке из дешевых магазинов, долю в которых всё же выкупила дочь одной из фрейлин, теперь теряются руки Анни: от крепких плеч, острых локтей и до костяшек на запястьях — впервые неясно, так ли сильно Хитч надоело на них смотреть. Вот на недвижное лицо ― да. Даже снулой рыбиной звала её в подвале ― но только первый месяц, когда туда не притаскивались кадеты и новички: тыкать пальцами, выдавать себя сальными взглядами, толпиться с тупыми вопросами.
А сейчас да, небрежная рубашка и белые точки в... косичках? Анни не возилась с волосами.
Быстро, практично ― даже рубашку эту наверняка смотрела только по цвету да размеру ― но не во имя словно вывернутых наизнанку косичек, которые теперь в моде не только у школьниц и бедных девиц.
Прическу Хитч давно различает издалека.
Улыбки, позы ― ещё раньше.
Знать не менее сдержанна, пусть и на иной лад, а ещё не любит когда...
Армин обгоняет Анни, отдавая ей огромную сумку. Две кепки под мышкой, тяжелый рюкзак за спиной, пятно на огромной толстовке ― всегда тащит, чтобы не забыла.
Прищур его глаз Хитч вспоминает неточно: тот их вечно таращил, словно всё видел впервые, улыбался задавленно, сейчас только меньше выступает.
Ну что тявкнешь, ручной волчишка?
Ладонь Армина осторожно касается её волос, но голос... Хитч приседает, ногтем сцарапывая, точно пытаясь взрыть его похлеще пашни, тонкое плетение соломы на шляпке.
Наверное, после такого и не чувствуешь заноз.
Анни стоит неподвижно и... позволяет?
Арлерт кружит, что-то там доплетая, едва слышит отзвук, но вместо разговора — лишь едва видимы разомкнутые губы. Анни отвечает ― что бы то ни было, Армин улыбается, а белизна в косичках Анни растет, как по цепочке.
Хитч кажется: нет, встать. Подойти.
С камерой наперевес.
Удобный — для газеты её приятельницы, конечно ― кадр порою колет больнее клинка.
Несколько вариантов ― и можно истерзать этим уже и так сбившихся с ног на «инспекциях» (о, со знатью лучше дружить, а не отнимать чужое!) йегеристов. Те уже и так бойко требуют кучу площадей и трибун в годовщину смерти Фостера.
Армин точно отобьётся.
Анни ― Её Величество великодушна касательно дипломатии, особенно с марлиийской стороны.
Они удаляются направо, куда-то вдоль оврага, где едва слышно шум ручья.
И всё ближе ― нужно лишь быстрее выскользнуть с камерой в руке.
Хитч успевает различить: космеи.
Так в теперешнем ― вот такой, огромный, но с теми же встречами ― мире зовут семилистку, цветочек бедных городских садов.
Мать изредка смеялась над подобными у соседской гувернантки, ведь даже ей это слишком дешево: той дарил их трубочист.
Хитч смотрит на точки: даже здесь слишком мясистые, сочные эти вечно повисавшие на тонких длинных стеблях цветки.
Те отметят, не вытравятся с модного в сезоне льна, а Анни из-за этого выбросит рубашку?
А пока они, белые, затмевают косички, которые плетет и украшает ей Армин.
Позволила на себе учиться.
А сейчас идет, расслабившись и приподнимая брови в ответ.
Никакой скуки на лице.
Хитч не глядя складывает всё в своё блестящее, шелковистое ― не ставить ноги, чтобы глупо не соскользнули ― покрывало для фотосессий, сбрызнутое спреем от насекомых.
Не тот кадр.
Не то время.
Не то преимущество.
Движениями, которое руки помнят со времен сложенного за минуту вещмешка, она оставляет на месте лишь камеру с треногой.
Камеру ― в карман.
Треногой ― порывисто всколыхнуть пару семилисток по пути: те, что на подветренной стороне, только раз теряют белые листочки.
Когда-то в столице на языке цветов это значило отмену помолвки по желанию бедной девушки.
Позже ― простодушие.
Теперь ― это лишь цветок. Знать говорит о себе не одними растениями и предметами, изобретательно отгораживаясь от домыслов бедных и возросшего отовсюду внимания. С последним выходит лучше.
И вот ― одна семилистка срезана и летит в траву.
Хитч не топчет её и не поднимает.
Лишь обходит, беспрестанно провожая взглядом.
Могла бы изменить одну вещь: и не было бы ни пятен на рубашке Анни, ни взгляда на цветочки, ни ощущения вони за ребрами словно это половинка тела между зияющими перекрытиями на этаж: кто-нибудь вечно гнили, если не успевать достать труп.
Хитч не замедляет шага, но заставляет себя повернуть голову: резко, до щекочущего щёку локона за ухом.
Она должна была! Кадр! Это было столь удобно!
Хитч хочется дать себе отсрочку: что её обнаружили, заставили удалить, резко испортили технику.
Принять яд малодушия, которым она старательно учится накачивать нужные страждущие по глупому утешению, стоящему дальше лишь репутации, уши.
Но это не поможет: Хитч резко складывает штатив.
Да, у Армина всё без взаимности: только принятие заботы, жажда общения, понимания, но не большее взамен.
И у неё: не поднявшаяся рука, глупо застывший вид, бессмысленно потраченное время ибо нет уже привычки чуть что сжимать кулаки — лишь изящные жесты, выражающее все виды радости и презрения.
Это очень удачно: уметь не терять навык отбиться врукопашную и не дать другим унизить тебя более изящно, обращая второе против них же самих.
Таким, как Армину с его умением подмазаться и не снилось, таким как Анни ― настоять всегда на своём, невзирая на насмешку, что требует свет от Хитч.
Таким, как они ― в высшем обществе не рады.
Она не в первый раз подлавливала и подобных.
Но светская жизнь любит вычурные маски, интригу, игру, риск, удачливых за миг до падения.
А у Анни были не только тросы да крюки.
Всё это удачное ― умение находить виды, местность, фото, щуриться так, как лишь
пытаются копировать, умение уйти от невыгодных сплетен ― здесь становится пустым.
Хитч, даже по меркам раздувшегося, а не просто увеличившегося в разы для Парадиза мира, хороша.
Да, тот, неродной, признаёт её внешность неброской, но удачной.
(Хитч с малых лет поняла, как этой мордашки будет недостаточно, чтобы свалить из родного дома)
Разбухший и порядком разрушенный мир оказывается кое-чем похож на её прежний.
Также одинаков в своих слухах, разве что теперь они поближе.
(Теперь говорят о взятках не от отца, боявшегося из-за её дерзких ответов на ухаживания или флирт с братом потенциального жениха, а наоборот)
Также жаждет как узнать о её славе, как и поспособствовать падению с пьедестала.
(Теперь туда взбираются не только через право по рождению или покровительство, но и через экран смартфонов в руке)
Также жадно вглядывается в чужую богатую жизнь и также охотно думает, что богатым не чужды простые горе и радости, не желая замечать разницы.
(Средний класс по-прежнему пытаются вежливо ― верх знатного милосердия ― не называть низким происхождением зажиточную с детства Хитч)
Но увы, этому миру нечто неведомо.
Что вообще-то сейчас ничуть не значит никакое фото, знакомство или мелкая тренировка на слухах вместо оружия.
Ведь здесь просто Хитч.
И могла бы остаться просто Анни.
Они бы просто оказались на этом поле, обе удивительно, и оттого невозможно-честные.
За безразличной миной оказалось бы что-нибудь искреннее: теперь Хитч знает, что это усталость и незнание, какой бывает иная жизнь, когда она наконец-таки твоя.
Хитч бы призналась, что хочет фото, роскошь без обязательств брака или покровительства, а ещё нарядить Анни во что-нибудь приятное глазу ― та ведь не разбирается, что на самом деле значат мальвы.
Все знают, из-за кого у них иное значение.
Неверный взгляд.
Хитч сжимает шляпку.
Нет, она не отключалась от усталости или скуки.
Здесь можно неплохо подумать о том, как вести себя после круиза.
Кому и когда что-нибудь сообщать.
Но Анни она бы сделала прическу.
Они и так смотрятся здесь неуместно, как рожь и ковыль.
Но вместо противоборства...
Хитч резко возвращется, собирая так и не брошенные вещи.
Она обмякла от каких-нибудь цветочков! Хорошо, что ходит одна!
И не оборачивается, сложив широкую шляпу чуть ли не вдвое, словно та грозящая испачкать руки газета.
Заколку, которая держала эту шляпку на голове, она не подбирает.
И лишь у берега понимает, зачем: в её мыслях она разделяла волосы Анни на пряди.
И никакое золото не смогло оттенить их — белый текучий ковыль между пальцев.
Хитч в этот раз не встречает никого: только дерганые тени в палатках.
Но солнечным ранним утром те становятся всё теми же лицами, которые не рады такой ночёвке. Хитч умеряет свои снисходительные ухмылки ― до вечера, просит совместное фото.
После особенно удачного ― невыгодные позы, усталость в лицах, оттеняющая её отдохнувший вид ― их занимает знакомый гул.
Прилетают три небольших вертолёта, Хитч приветственно машет им: самая бодрая, свежая, если не считать мыслей. Но лётчица всё равно одобрительно хмыкает именно в сторону Хитч, правда, молчит — ведь платит не она.
Хитч щурится, изображая жизнерадостную улыбку.
Если бы кому-то было позволено узнать — они бы поняли, как много усмешки прячется в уголках её рта.
Правда, Дрейс прячет и её, воркуя над Ронни — та слишком криво обходится с подводкой и блеском. Дрожащие пальцы она не скрывает ― открыто шипя ругательсва на холодные ночи. Хитч кивает через каждое её слово, припоминая, как Анни пробежала мимо. В одном уцелевшем столичном окне запомнился трясущийся священник — пальцы его тряслись точно также, а бородка дрожала. Слов не было — лишь хихиканье, от назойливой истерики которого захотелось влепить тому пощечину. Все разбирали завалы, кто бы заметил, что она шепнёт ему на ухо?
Одна вещь... Одна улица... Ничего не спасёт…
Хитч довольно откладывает пуховку:
― Пожалуй, этого хватит.
Ронни трясёт наскоро уложенными косичками, но уже уверенней прячет ладони в карманах ― излюбленная привычка не показывать слабости. Анни не хватило случайности — растоптать падре, обернуться сквозь травы, заметить бутылку в ковыле.
Вертолет проносится специально над полями, то снижаясь, то возвышаясь ― кажется, удивительно притихшему сегодня Иржику обещали съёмку. Хитч прижимается плечом к стеклу.
Размышляя про бутылку, она ещё мягче улыбается полям: одна случайность ― и она знает, как легко запалить уже росистую лужайку от осколка, а с сухими стеблями...
Над сиреневыми, желтыми соцветиями, над зеленью и ковылём воссияло бы зарево: алое, рыжее, душное, неизбежное.
Хитч помнит, что вдалеке это гораздо ярче, особенно если глянуть там, где осыпается много хрупкого кирпича под ногами – остатки некогда выщербленной шагами лестницы.
Стены разрушенного Стохеса застали и пожар ― и точно такие же воссиял бы, выжигая всё также, как и это чувство, что столь болезненно и верно уничтожает в груди всё прежнее, пахнущее душистым полем, и кажется касанием по самому нежному льну.
У Ронни, несмотря на часы в салонах и личную стилистку, волосы другие.
Но если поднимется огонь, если гримаса отвращения скривит Анни лицо, которое всё равно, среди гари, покажется ледяным, то льна между пальцев не случится.
Хитч, как назло, ещё помнит, какие они на ощупь — всё же выиграла у Анни на желание.
Косичку та расплела, но Хитч, увы, нужно что-нибудь параллельное с этим, жгучим, назойливым.
Огонь на побережье, оставивший всех гадать, что случилось, где же последняя, самая новая, стоянка для частных яхт, подошёл бы идеально ― сплетни, шантаж, клевета, всё обычное.
И никаких воспоминаний о заплетённых волосах.
***
В последнюю лодку перед прибрежным портом Хитч садится лишь с госпожой ― звать получается почти без иронии ― Эмилией.
Парóм слишком медленно тянется в паре сотен шагов, у Хитч образуется уже второй чемодан для вещей, а та, кто везла семейство на другой берег, задерживается.
Хитч не спрашивает, почему начальник речной (в пяти минутах ещё видится зелень моря) станции выдаёт госпоже Эмилии ключи.
Лишь вежливо улыбается, принимая приглашение.
Парóм ― это мокрые ноги, подолы платьев, края брюк, багаж... и пятнадцать минут с лишними ушами.
Не разогнавшаяся лодка ― семь.
Хитч разглаживает сарафан в пол, поправляет украшение в волосах ― племянница госпожи Эмилии утвердила новую моду ― за морем эти лазурные цветы зовут немофилами.
― Вас хотели видеть, ― начинает госпожа Эмилия.
Хитч глядит на её высокий лоб, всем знакомую с фото горбинку и рельефные крылья носа, поджатый широкий рот и узкое лицо с чёрной прядью: племянница-фрейлина унаследовала лишь последнее. Но при дворе любят принимать таких поближе к Её Величеству: с узким подбородком, длинным лицом, не скрывающих веснушек.
И разумно ждёт продолжения.
― Я вижу выправку не для танца, хотя несведущим... ― Хитч изображает задумчивую улыбку.
«Хотя несведущим может показаться, что они похожи с военной» ― придворная манера
не договаривать, перенятая после того, как из дипмиссии с хидзуру привезли уже разрешенную ими классическую литературу.
Не договорить ― это признать равной, понимающей намёки, не то что простолюдинка.
Поэтому Дрейс выжидает дальше: ей дозволено звать эту женщину лишь госпожа Эмилия, без титулов.
А ещё ― смотреть на фото, которое пока на стадии обработки.
Потому что там госпожа Эмилия ― в мальвах.
Белоснежных, бескрайних на фоне её сиреневого платья и шляпки: там они тоже есть.
Теперь это уже устойчивая традиция: только для замужних, только на крайний случай.
Хитч не верится, что её приглашают с такой целью ― есть множество рисков.
И увы, не для одной лишь репутации.
― Вы видели достаточно, чтобы не спрашивать о моем...
«Деле, которое не требует лишних ушей»
Но да, раз госпожа Эмилия здесь ― значит, желает её обязать.
И да, конечно: белые мальвы ― знак для всех. Госпожа Эмилия хотела развестись первой, забрав приданное, а не то, что скупой строчкой указано как «треть всех ценностей супруга». Если госпожа Эмилия проживет недолго или сильно пострадает её здоровье ― значит, это дело гарнизонное: расследование и мужа, и его родных, которые были против её больших прав при разводе.
Белый цветок с острыми лепестками ― вот что это за защита.
Госпожа Эмилия ищет её тайн в обмен на свою.
И сдаваться на милость брачного контракта и клыкастых, цепких до награды юристов, словно якобы опозоренная супруга не собирается.
Или первая догадка верна?..
― Сколь важные это просьбы о встрече?.. ― уточняет Хитч.
Не договаривать, сохраняя уважение госпожи Эмилии, выходит с трудом.
― Для начала ― важнее наша, ибо я...
Так чего же она желает?..
― Что ж, поведаю вам, что мне довелось...
Госпожа Эмилия хмыкает:
― О нет. Я ценю ваше прошлое. Настолько, что хочу от вас помощи с теми навыками, которые вы, надеюсь, не посмели...
«Растерять».
Хитч улыбается, щурясь так, будто придерживаемая шляпка не закрывает ей половину лица:
― О, я повременю, не беспокойтесь. Никаких навыков боя прежде срока, который наступит, если...
Госпожа Эмилия отвечает ей кивком.
И тут же переходит к делу:
― Юноша и девушка утверждают, что якобы нашли мой вам сувенир. Кажется, это была
заколка. Стоит ли мне попросить их...
Хитч пожимает плечами:
― Не утруждайтесь на сей...
«Счёт»
Всё обрывается одним словом.
На другой части станции ― лишь уже переплывшие семейства, на их приближение не
выдерживают и дёргаются в сторону пара голов, слепя резкими ― о, недоумение перетечёт в достойную сплетню!― улыбками.
А Хитч думает: счёт-счёт-счёт.
И за эти вот взгляды в сторону, и за близость к родственнице фрейлины, какое бы та уважение у неё ни вызывала, и за согласие знать чужие тайны, хотя польза от этой ― немалая.
Хитч кивает на дальнейшее, не вслушиваясь: да-да, скоро уже простолюдинка будет бегать в платье с белыми мальвами, подзывая пристава, да-да, Парадиз изменится, хоть и не сразу, да-да, нужнее на будущее закон, по которому можно просить о защите разведённых графинь, да-да, это не так уж и много, ведь право на опеку давно разрешено и матери.
Вот уже видны двойная лесенка вверх от причала, подъемник для самых немощных, серая эмблема в форме чайки на фоне плит из песчаника, которым выложили оба спуска к воде. Все толпятся у левого.
Госпожа Эмилия прикрывается шляпкой, и, якобы обмахиваясь, посадочными талонами, ждёт, пока к ним спустятся парочка служащих в форменных черных кепках с эмблемой чайки ― у речной станции теперь, как это говорят, «ребрендинг» со всей этой униформой, попыткой поглотить одна компания другую и нарочитое — не чета тому, что говорят об успехах Её Величества в дипломатии ― дружелюбие при переговорах.
В один из взмахов она и прощается:
— Я напишу, как только вам будет угодно оказаться...
«В столице»? О нет, теперь все говорят о частных клубах: в отличие от ночных, там никто не притворяется и приходит строго по делам. В каком именно встреча?
Хитч улыбается как можно дружелюбнее, с полуприкрытыми веками, прежде чем принять ладонь служащего в кремовой перчатке и выдать ему свои вещи. Госпожа Эмилия всё это время сверлит взглядом второго служащего, горделиво расправив плечи. Хитч, зная о её привычках, подаёт ей руку лично, не оборачиваясь на чемодан: вторую, от незанятого служащего, она бы ни за что не приняла. Жаль только, навигационная компания ещё так и не научила всех грузчиков и прочих светским правилам.
Правда, подав ей ладонь, Хитч давит вздох: что бы ни говорили о юности госпожи Эмилии, но нет, пополнять список фавориток (или на новый лад ― любовниц) этой или иных прочих дам света она не будет.
Но вежливо и деликатно на вид собравшихся отпустив её ладонь в конце лестницы, Хитч жадно прислушивается: это будет интересно.
И лишь выходя из лодки, слышит тихий шепот, якобы для жеста с поправленной шляпкой:
— Я жду, когда мальвы зацветут и на тканях простолюдинок, госпожа Дрейс.
Но теперь говорит вполне осмысленно:
― Разумеется. Лёгкой дороги, госпожа Эмилия.
И разворачивается, не смея никого удерживать.
Два шага и, если не оборачиваются ― всё, это можно считать вежливым молчаливым прощанием.
Хитч вслушивается: пара ахов про неё, смешок ― лично госпоже Эмилии, пара шепотков про юность их обеих, и да, то, чего она ждала. Спина служащего нервно дергается на словах про «особые услуги». Хитч одаривает зашептавших слишком приторной улыбкой и те выдают нервозность от этой сплетни, про здешних работников, резко отворачиваясь.
Хорошо.
Гарниром к этому слушку идёт записка в ладони ― Хитч давно знает, как получать то, о чём недоговаривают светские и величавые на вид дамы, хотя именно такие подсказки и подразумевают.
Хитч обещает себе подойти сюда позже: так ли неподкупны служащие после услышанного, как изображают?
Но пока да, записка, номер, небольшой перекус.
Её ждёт вокзал, но это ночью.
Здесь все строят крошечные гостиницы с садами и двориками, рестораны и аптеки: каждая мало-мальски мечтающая о деньгах душонка жаждет ублажить всех всех светских лиц, приехавших из круизов и морских прогулок. Поэтому каждый раз: всё новые слухи о только что построенном заведении вдоль пока тёплых берегов.
Хитч бросает чемоданы в номере, зная: «неизвестные» проплатили здесь целые сутки вместо дешевых комнат отдыха в получасе пути.
Одна такая ― ждет повода, чтобы подать на развод.
Разумеется, сюда никто не явится ― слишком открыто и явно, поездка и так порождает слухи.
Хитч требует освежить комнату, капризно морщится, грузчик что-то лопочет про «ненатуральные свечи» и «запах, как настоящий!».
Хитч от скуки донимает его всего минуту ещё придирками: не та сторона, слишком узкая кровать, что за шторы, в столице бы за такой узор засмеяли! А синий, синий, фу, безвкусица, теперь и у дельца с окраин в таком прислуга не ходит, ужас, ужас!
И лишь затем отмахивается: ладно, свечи.
Переодевшись, она их зажигает, смахивая в пепельницу остатки записки.
Клуб для встречи ей уже известен, а дальше ― всё как обычно для таких просьб, включая услуги и гонорар.
Бежевое платье в цветах желтого очитка по рукавам и чёрным поясом с латунным узором по пряжке и такими же вставками, отлитыми на заказ.
В ресторанчике на террасе Хитч быстро находит место, что просматривается из-под зарослей плюща в кадках, просит газеты, лимонад, речной рыбы — теперь её ловят куда больше. Сплетен как-то негусто, как ни читай по губам.
Скучно, вот что происходит. День ленив и не проносит слишком много, особенно после такого путешествия.
Хитч прогуливается дальше: по ресторанам ― лишь вежливые фразы, у стойки регистрации ― очередь, которую ей не пришлось выстаивать, толпа уже вдалеке, у причала — всё та же самая, без шоферов никто не везёт багажа.
Хитч подходит снова ближе.
Но пока ― без особенных изменений.
Иржик, Ронни и прочие давно спят в элитном вагоне, ибо всё сложилось замечательно: они торопливо попрощались уже неформально, добираясь до речного вокзала, без лишних глаз и ушей, а не через приёмные поместий, как вначале. Теперь у Хитч улов из пяти телефонов, за которые треть столицы рвалась бы передраться.
Хотя и за эту пряжку на поясе ― тоже. На этом месте, конечно, много охраны.
Но Хитч не будоражит эта формальная слежка за ценностями — всё же она не первый год в свете.
И потому она возвращается к себе.
Читает уже по-настоящему сплетни, осматривает толпу из окна и лишь затем занимается обычным делом в лице почты «для услуг» ― вот здесь, на просьбах о сплетнях (распространить, замять, раздуть в обратную изначальной версии сторону), на «пристальное внимание» к кому-то из Гарнизона (достать проверкой, отстать, довести до жалобы) она и позволяет себе забыться до вечера.
И лишь на закате ищет кого-нибудь в фирменной кепке и острым козырьком, заранее приняв недовольный вид.
Но вместо шагов в форменных начищенных ботинках слышит иные.
Спокойный и почти семенящий ― но обе пары ног вполне знакомо не сбиваются с ритма.
Хитч заправляет прядь за ухо ― почти смущенно, хотя сейчас хочется иначе: явно, с почти наивной улыбкой, которую пришлось так долго вырабатывать заново.
Хочется оказаться немного мягче, словно она и правда на это способна.
Такое действует: внезапная мягкость после сплетен или смешков как минимум привлекает внимание.
Хитч слышит пару фраз про неиспорченные фрукты, что-то хрупкое среди вещей, но знает: это у неё тут.
Хрупкое, ещё и всё чаще колотится в груди ― а в пальцах словно по нетерпеливой иголочке в каждом. Конечно, это когда уже сложно сдержаться от пощёчины.
О, и когда же она так делала без умысла, на эмоциях? Особенно таких.
Это не ярость, это не жар, приливающий к ушам, это разъедает, а она... Хитч на себя бы фыркнула, но молчит.
Шаг за шагом она думает: да, приём с внезапной теплотой и подействует.
Вызовет недоумение у приближающегося Армина. Глупого, раздражающего, суетливого в своих чувствах Армина, на которого Анни смотрит почти доверительно, словно и не замечая ничего. Но Леонхарт это успокоит лишь ненадолго и ровно один раз.
Ровно один шанс просто прийти.
Поговорить.
Попытаться намекнуть, если она не вдруг не осознает.
Но Арлерт будет вечно приглядываться, топтаться вдалеке суетливым щенком, переспросит...
Может быть, они сейчас не всматриваются: у Хитч сейчас шпильки в причёске, а не якобы небрежное каре, платье, каких тысячи на модницах.
Да, возможно, они торопятся ― Анни уже что-то негромко упомянула про «полчаса»: сутки в гостинице перед поездом ещё и светское мероприятие, чтобы не получать в соседи по вагону тех, кого хочешь видеть меньше всего. Ибо склоки и явные интриги в дороге ― это для низших, для бедных, которые не могут себе позволить их на мероприятиях. Только яды и сплетни ― и то, для тех, кто этим занимается. Хитч однажды позволила себе подтолкнуть попутчицу ко второму: подхвативших ещё долго провожали усмешками за неопытность в таких делах ― юный возраст не учитывается в таких вещах, высшие и богатейшие требуют соответствия и в такой «мелочи».
Ещё четыре шага.
Близость Анни, такое назойливое присутствие Арлерта, возможность пригласить их в ресторан, отпроситься в туалет с Анни, а там...
Армин.
Конечно же, он выражает удивление первым:
― О, Хитч...
Устроить унизительный толчок с причала, пока Анни копается в телефоне ― словно она не заметит, что это Дрейс, ага. Ну да, ну да.
Хитч не далась бы так просто. Хитч бы поборолась.
Но ни на что из этого Анни не обратила бы внимания: увы, Хитч для неё ― это нечто сплетничающее, с поддёвками и слухами, не более.
Она бы промолчала до смерти, если бы Анни отдавала ей столько же доверия, как ему.
Хитч с трудом размыкает напряжённые от давления пальцы. Синяки на плечах ― никаких выходов с коротким рукавом всю неделю!
― Приветствую, Леонхарт, ― ну же, прощание, так будет легче и лучше, ― Желаю вам...
Анни не вслушивается, Анни не жаждет лёгкой дороги.
Она лишь осторожно извлекает ― теперь Хитч жадно вглядывается в голубой пиджак с рукавом до предплечья ― её... шпильку. Ту самую, забытую в поле, с которого Хитч ушла.
― Ты забыла её. Возвращаю.
Взять и уйти. Формальный кивок вместо благодарности.
Удивительно и унизительно одновременно: буквально, шпилька интриганки вернулась к
ней самой!
Как не сжать её в руке? Со всей силы, не вспомнить, как легко она выигрывает в метание ножей, как не отпечатать узор навершия, словно лезвие, на ладони? Не впитать скупое, как и вся Анни на эмоции, тепло из металла?
Бла-го-да-рю.
Нужно лишь одно слово.
― Благодарю, что...
... что ты не забыла, как близко Армин ― я бы пробила этой шпилькой его рабочую руку.
... что я могу представить, как она смотрелась бы лучше всех цветов в твоих волосах.
... что ты ближе некуда, я даже знаю, как не свела жизнь мозолей с твоих пальцев.
― Не за что. Мне пора.
Ей? Лично?
Хитч кивает на прощание, сдерживая ― о , как давит узор шпильки на большой палец— слишком сладкую улыбку. И с прямой спиной идёт назад, пока не начали щипать за язык все такие ненужные и почти вымаранные из мыслей слова.
«Забери её себе, тебе ведь твой Арлерт никогда такого не подарит и не заработает».
Я бы каждый день баловала тебя новой.
— Анни, может, не стоило...
О нет, лишь в этом Арлерт прав: не стоило.
Задерживаться здесь, снова привирая себе.
Хитч отворачивается прежде, чем её окликнут.
Даже если это Анни. Леонхарт не переспросит без нужды, Леонхарт всё равно, Леонхарт та ещё...
Хитч ускоряет шаг, возмущенно выдыхая: самообладание вот-вот выльется в глупую придирку. Глупые вещи ― не для неё.
Когда-то она бы смогла.
В первую встречу. Во вторую-третью. На четвёртой ― задонимала Анни первой, чтобы та окатила её этим взглядом ледышки и ушла, не дослушивая.
Можно было бы всё спустить на тормозах.
Но сейчас...
Хитч понимает, почему впервые не находит никакой для Анни никакой язвительной клички.
Почему сейчас не смогла бы толком, убеждая всех, презрительно скривиться на Армина.
Почему так ноют крепко сжатые челюсти.
Почему нужно уходить, не выдавая себя придирками.
Ведь если она остановится, оглянется или глупо пустится в выяснение отношений ― дело будет не столько в сплетнях. В них она отвергает ухаживания от всех нищих-убогих, пользуется всеми остальными, извлекает выгоду даже из траходрома.
Но если её правда окликнет Анни ― она выплеснет это едкое чувство в груди.
Ведь ничем иным и не описать её ревность.