Work Text:
Он какой-то странный, думает Чанёль, во все глаза глядя на ввалившегося к нему в кабинет взъерошенного мальчишку, стоящего сейчас напротив его стола. Абсолютно сумасшедший, добавляет тихий голосок подсознания, когда пришедший выплёвывает раз в десятый одну и ту же фразу: «Я хочу здесь работать», а потом наглым образом требует: «Дайте мне работу!», сжав тонкие ладошки в кулаки и прижав их к груди. Его глаза зажмурены, и сам он тяжело дышит, наверняка волнуется, но тем не менее не отступает, вынося Чанёлю мозг на протяжении уже десяти минут.
— Что ты разорался? — свирепеет мужчина, поднимаясь с огромного мягкого кресла из редкой кожи, расшитой золотыми нитями. — Проваливай отсюда, мальчишка, я, кажется, сказал, что ловить тебе здесь нечего. Выход там, — он махнул рукой в сторону раскрытых дверей и вернулся к документам, которые так и не смог дочитать из-за нежеланного и слишком уж наглого гостя.
— Дайте мне работу! — твердит мальчик снова и снова, совсем не обращая внимания на то, что глаза Чанёля окрашиваются чёрным, топя в себе белки и пугая этой мрачной картиной: словно демон поднялся из глубин ада.
— Ты никогда не получишь здесь работу, человек! Проваливай!
— Дайте мне работу!
Чанёль откровенно рычит, яростно выпуская сквозь стиснутые зубы тяжёлые выдохи.
— Пошёл вон! — крик разносится на большое расстояние, за пределы его кабинета и даже этажа. Мальчишка вздрагивает от страха и наконец открывает глаза, чтобы поднять их на взбешённого господина, к которому его отправил дедушка Камадзи, и испуганно вскрикнуть, увидев его страшные глаза и чёрные вены, что ложатся по коже вместо морщинок, расходясь тёмными линиями от нижнего века. Монстр, в страхе думает гость, когда рот непроизвольно открывается, но наружу не выходит ничего, кроме тихого хрипа.
— Д-дайте мне…
Он не успевает закончить, потому что Чанёль, вскакивая с кресла, подлетает к нему, снося тяжёлый рабочий стол, распахивая огромные чёрные крылья, которые появились буквально в мгновение ока, образуясь из материи его чёрной мантии.
Шея мальчишки такая тонкая, белоснежная, с пульсирующей жилкой, которую хочется выдрать зубами и оставить это невинное создание помирать на холодном полу, чтобы он наконец-таки заткнулся. Никто не смел перечить ранее. Он сжимает сильные пальцы, чувствуя подушечками чужие хрупкие шейные позвонки, наблюдая за тем, как мальчик начинает давиться остатками воздуха, хрипеть и бить его по рукам, чтобы ему великодушно позволили вдохнуть немного кислорода. Его щёки краснеют, вены на лбу вздуваются, а глаза наполняются влагой. Силы покидают едва шевелящееся тело, и только тогда Чанёль позволяет себе откинуть руку. Худое тельце валится на ковёр и начинает задыхаться, не имея сил на то, чтобы сделать полноценный глоток воздуха, раздирая кашлем глотку.
— Теперь ты уйдёшь? Или хочешь, чтобы я довёл дело до конца? — Чанёль улыбается. Широко, с насмешкой и страшно. От этой улыбки у мальчишки идут мурашки по коже, а в груди собирается неприятный, склизкий страх, сковывающий по рукам-ногам. Но ему нельзя отступать.
— Дайте мне работу, — он едва выговаривает слова, чередуя их с кашлем и хрипами. Слюна наполняет рот, потому что сглатывать очень больно, а по щекам льются слёзы.— Дайте мне работу, — шепчет и едва находит в себе силы, чтобы встать на ноги и не упасть. — Дайте мне работу…
Улыбка Чанёля постепенно блекнет, уголки губ опускаются вниз, он смыкает губы в тонкую полоску и недовольно прикусывает щёку изнутри. Глаза возвращаются к своему прежнему виду, точно так же как и стол внезапно сам поднимается с пола, становясь в прежнюю позицию. Бумаги, что разлетелись по комнате из-за внезапного полёта, сами собираются по огромному кабинету и аккуратной стопкой ложатся на край стола.
— Человеку здесь не место, — шепчет мужчина прямо в губы, наклонившись к едва стоящему мальчишке и опаляя холодным дыханием мокрые от солёных капель щёки. — Проваливай, последний раз предупреждаю.
— Дайте мне работу…
Чанёль стонет во всё горло, раскрывая огромные крылья, и смотрит на субтильное тельце с откровенной ненавистью.
— Я не дам тебе работу!
— Дайте мне работу! — на последнем издыхании кричит мальчик, зажмуривая глаза и вновь сжимая пальцы в кулаки.
Тяжёлый взгляд напряжённо осматривает скрючившегося гостя, соблазнительные линии его тела, что видны через тонкую футболку и порванные штаны, его испуганное лицо с дрожащими ресницами, такие тонкие запястья, прямо как у девушки, и изящные пальцы. Он бесспорно хорош собой. Чанёль на долю секунды позволяет себе восхититься стойкостью и настойчивостью земного создания, пока, облизываясь, не произносит с тяжёлым выдохом:
— Согласишься на любую, мальчишка?
— Да!
— Хорошо, у тебя будет работа.
Он разворачивается к нему спиной, чувствуя на себе удивлённый взгляд, и проходит к столу, возвращаясь на мягкое сидение. Лист бумаги из стопки подлетает и ложится на крышку стола, а затем сразу же появляется изящное чёрное перо и готовится записывать за хозяином.
— Как твоё имя?
— Бэкхён. Бён Бэкхён.
— Бэкхён, Бён Бэкхён, — повторяет мужчина, смакуя на языке непривычное для этих краёв имя, — ты будешь работать в купальнях, раз уж так сильно хочешь, а вечером будешь прислуживать лично мне.
— В каком смысле? — в голосе слышится непонимание и испуг.
— Ещё одно слово — и ты вылетишь отсюда как пробка, — шипит Чанёль, наблюдая за тем, как перо без промедления заполняет бумаги. — Придёшь ко мне завтра после окончания смены, я расскажу, в чём заключается твоя «вторая» работа. И только попробуй ослушаться хоть одного моего приказа — пойдёшь жрать свиной корм на пару со своими родителями. — На лице снова вырисовывается улыбка, только в этот раз довольная и не предвещающая Бэкхёну ничего хорошего. Он с каким-то садистским удовольствием напоминает мальчишке про родителей и без капли жалости смотрит на новый поток слёз.
— Слушаюсь, хозяин.
— И ещё одно, — хриплый голос нагоняет Бэкхёна, когда он уже подходит к двери, чтобы выйти из этого неприятного кабинета, — для всех ты — Сэн. Не смей никому раскрывать своё имя, человек. Ты меня понял? — глаза вновь наливаются чёрным, Бэкхён сглатывает и, не смея ответить отрицательно, вылетает из помещения.
— Раз уж ты так хочешь, то будешь моим, Бэкхён…
***
Вино, принесённое Чанёлем, оказывается каким-то кислым на вкус, а запахом напоминает чернослив. Бэкхён делает очередной глоток, выдерживая на себе пристальный взгляд хозяина, и рассматривает золотой кубок на длинной ножке, который в его руке кажется больше, чем есть на самом деле. Чанёль смотрит на мальчишку слишком уж заинтересованно, постоянно бросает взгляд на разные части его тела и, будто так и надо, бессовестно облизывает глазами каждую. Задерживается дольше всего на длинных пальцах, проводя языком по красным от напитка губам, и переходит на тонкие запястья с переплетением синих вен.
— Где я? — спрашивает сам себя Бэкхён, слишком громко звуча в просторной комнате, где из мебели лишь огромная кровать с балдахином и шкаф. Он сидит на мягком матрасе, накрытом красным шёлковым покрывалом, и ёрзает, чувствуя себя не в своей тарелке.
— У меня дома, — голос доносится со стороны входа в комнату, и парень оборачивается, замечая наконец Чанёля. Тот успел выйти отсюда и вернуться уже в другой, более простой одежде: свободной белоснежной рубахе с расстёгнутыми верхними пуговицами и чёрных зауженных к низу штанах.
— Зачем мы здесь? — единственное, что Бэкхён помнит за последний час, — это боязливый вход в кабинет Чанёля в здании, где находятся купальни, а затем чёрную ленту, что полностью скрывала обзор, сильный ветер, бьющий наотмашь по лицу, мягкие перья под руками и, наконец, эту комнату. Голова всё ещё немного кружится после полёта, как предполагает Бэкхён, а в ушах стоят сильные порывы ветра.
— Я же сказал, что сегодня расскажу, в чём заключается твоя вторая работа.
— Почему именно здесь, господин? Можно ведь было…
— Нельзя, — грубо перебивает Чанёль, делая глоток напитка. Кривится и отставляет его на пол возле двери, подходя к испуганному мальчишке. — Ведь работать ты будешь именно здесь, — шепчет на ухо, глазами гипнотизируя родинку на хрящике. — Ты будешь работать здесь, в этой комнате, вместе со мной, Бён Бэкхён. Ты ведь не посмел ослушаться моего приказа и не рассказал всем о своём настоящем имени?
— Нет, господин, но…
— Прекрати называть меня так. Пока мы в этом доме, я для тебя — Чанёль, — он поддевает пальцами его подбородок, чтобы заставить Бэкхёна посмотреть в свои глаза. Пальцы обхватывают чужой кубок с алкоголем и опрокидывают его назад. На пол звонко падает бокал и звучно ложатся капли невкусного напитка, а Бён распахивает глаза от неожиданности.
— Чанёль, зачем вы…
— Молчи, мальчишка, пока что тебе никто не разрешал говорить, — Чанёль говорит совсем без злости, скорее пытается настроить Бэкхёна на собственный лад и показать, кто здесь главный. Мужчина легко улыбается, всё также не сводя глаз с лица напротив. Он не мигая смотрит в чужие расширенные от тёмного освещения в комнате зрачки, краем глаза замечает нервное шевеление губ и чувствует на своих щеках рваные выдохи ртом. От Бёна веет вином и какой-то неизвестной Чанёлю сладостью — запах слишком яркий, щекочущий рецепторы, но оттого не менее приятный.
Распрямляясь, он отходит от мальчишки, видя, как тот облегчённо выдыхает, и снова покидает комнату, чтобы вернуться сюда через несколько минут с какой-то одеждой в руках. Чёрная рубаха и такие же штаны ложатся кучкой возле ног Бэкхёна на покрывало и блестят в лунном свете, проникающем в спальню через незашторенные, открытые окна.
— Это тебе.
— Зачем? — настороженно спрашивает парень, беря в руки рубаху.
— Не люблю, когда на моей кровати спят в грязной одежде.
— Спят? — предмет одежды мигом выпадает из рук на пол, попадая в лужицу с разлитым вином.
— А ты думал, что я буду с тобой документы разбирать? — насмешливо интересуется Чанёль, подходя к выброшенной рубахе. — Ну вот, теперь придётся тебе спать в одних штанах. И советую не разбрасываться ими, иначе рискуешь остаться в одном нижнем белье.
— Чанёль, я не совсем понимаю, что вы хотите от меня, — паника разрастается не хуже пожара в его груди, учащая сердечный ритм. Руки начинают потеть и подрагивать, а комната — казаться клеткой для узника, роль которого вскоре сменится на тело для утех.
— Скоро поймёшь. Переодевайся, — он вновь берёт в руки вино и принимается наблюдать за мальчишкой. У того совсем ожидаемо субтильное телосложение с выделяющимися, однако, мышцами пресса, худощавые руки и белоснежная кожа. Особенно сейчас, когда по ней льётся лунное сияние. Свободные штаны немного великоваты, так и норовят сползти вниз с тазовых косточек, а сам Бэкхён от смущения пытается прикрыться руками, но это совсем не помогает, потому что Чанёль успел рассмотреть всё самое интересное. Чёлка спадает на лицо, слегка прикрывая заалевшие от стыда щёки, а зубы нервно раздирают нижнюю губу.
— Не волнуйся так сильно, не убивать же я тебя собираюсь, — он пытается говорить совсем тихо, без напора, но слишком уж довольная ухмылка выдаёт Чанёля с потрохами. Он набирает в свой бокал ещё немного вина из графина, стоящего возле кровати, и, легко придерживая Бэкхёна за затылок, подносит сосуд к его губам. — Вот, выпей, тебе станет легче.
— Это вино невкусное, — пытается отмахнуться мальчишка, в ответ на что слышит неожиданно приятный смех.
— Прости, но другого у меня нет.
Он кивает на бокал, и Бён, будто смирившись, делает глубокий вдох, приникает губами к краю и, придерживая кончиками пальцев ножку, выпивает почти половину маленькими глотками. Чанёль снова смеётся, когда видит, как тот кривится от неприятного вкуса, и убирает бокал в сторону.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать, — во рту до сих пор чувствуется кислинка, а в горле печёт.
— Не хочешь спросить сколько мне?
— А мне обязательно это знать?
— Нет, но думаю, что ты захочешь быть в курсе того, с кем ты делишь кровать.
— Делю кровать?
— Да, ты правильно понял, — громкий весёлый смех разлился по комнате, стуча по вискам Бэкхёна. Чанёль кладёт горячую ладонь на грудь мальчишке, наслаждаясь прохладой кожи и ухмыляясь на заметные мурашки, пробежавшие по рукам, торсу и шее. Пальцы задевают каждое ребро, будто разрывающее кожу, а дыхание щекочет вставший от непривычных ощущений и холода сосок. Громкий вскрик вырывается из горла, когда мягкие губы касаются ключиц, а язык очерчивает ярёмную впадинку, затем оставляя на ней совсем эфирный поцелуй. — Не дрожи, я ведь знаю, что тебе приятно.
Бэкхён ничего не отвечает, лежит с зажмуренными глазами и сжатыми в кулаки руками. Губы сомкнуты, а грудная клетка взволнованно вздымается от участившегося дыхания. Он прекрасно понимает, чего хочет хозяин, но это слишком странно для мальчишки. Непривычно, неведомо и слишком уж пугающе. Но даже это не может заставить его оттолкнуть мужчину и сбежать из этого дома, ведь куда ему вообще бежать?
Ему никогда не скрыться из этого мира.
— Расслабься… — шепчет Чанёль, целуя мочку, когда видит, что по щеке Бёна стекает слеза и сам он внезапно слишком сильно напрягается, бездумно смотря в красную ткань балдахина, натянутую под потолком. — Расслабься, — снова повторяет голос где-то рядом. Но он не может. — Я не причиню боли…
Сейчас Чанёль совсем не похож на грозного хозяина купален, который на пару минут позволил себе выпустить истинную форму, когда Бэкхён умудрился вывести его из себя. Сейчас он предельно аккуратен, и Бён чувствует это через кроткие прикосновения, что отдают лаской и теплом, согревающим замерзающего мальчишку. Это так необычно ощущать, но, если честно, приятно. Алкоголь потихоньку охватывает рассудок мальчика, раскатывая горячее по венам и расслабляя тело. Щёки краснеют теперь от действия крепкого напитка пополам со смущением, а вскрики не удерживаются внутри из-за того, что становится хорошо. Из-за того, что Чанёль влажными от слюны и вина губами путешествует по его подбородку, оставляя на нём следы от поцелуев. Стон рассеивается на чужих крепких плечах, когда мужчина наваливается на него всем телом, просовывая руки под спину и совсем не больно прикусывая кожу на шее.
— Ты слишком сладок на вкус, Бэкхён…
— Чанёль, — выдыхает с трудом, когда ловит на себе взгляд хозяина, внимание зрачков, отдающих золотом, что выделяются на фоне почерневших белков. Смотреть в них так страшно, но Бэкхён не может отвести взгляд от россыпи золотых вкраплений. Это чарующе в какой-то степени, думает он, пока не чувствует на своих губах чужое прерывистое дыхание.
— Ваши глаза, — говорит Бён, кончиками пальцев прикасаясь к гладким щекам мужчины, — они очень красивые.
— Возможно, только для тебя, — улыбаясь, говорит Чанёль и втягивает наконец мальчишку в поцелуй, чувствуя на его губах вкус вина. Тот внезапно замирает и упирается руками в чужую грудь, пытаясь отстранить от себя мужчину. Но для Чанёля эти слабые потуги будто совсем не имеют места; он мягко налегает на вздрогнувшее тело ещё больше, полностью прижимая к мягкой постели, и устраивает одну руку на затылке упрямого Бёна. Губы скользят по чужим, пытаясь разомкнуть их и слизать кислинку кончиком горячего языка. Бэкхён на пару мгновений расслабляется, когда чувствует мерные поглаживания на затылке, и поддаётся напору Чанёля, раскрывая рот и прикрывая веки.
Его ладонь более уверенно с груди переходит на лопатки и скользит выше к шее, чтобы обхватить её предплечьями. Хозяин усмехается в поцелуй, будто смеётся над мальчишкой из-за того, что тот так быстро сдался в его плен, и проводит языком по ребристому нёбу. Бэкхён совершенно теряется. Ему приятно, даже очень. Лёгкость в теле из-за вина лишь усиливает впечатления от подобной близости с мужчиной, но ему также не по себе, ведь раньше подобное казалось совсем неправильным. Целовать парня и чувствовать, как внутри всё стягивает из-за жара и удовольствия, что мелкими волнами окунает в свои пучины, — это пугает, это вырывает сердце из грудной клетки уродливыми лапами, но тем не менее даже это не в состоянии оторвать Бэкхёна от трепетного соприкосновения своего языка с чужим, от мимолётного желания включиться в это бесстыдство и проявить инициативу: провести неуверенно по мягким стенкам щёк и совсем уж нагло прикусить нижнюю губу.
Но вот руки Чанёля спускаются чуть ниже, с талии — на сочные бёдра, и поддевают кромку штанов, опуская ткань на пару сантиметров, и Бэкхён, будто отрезвевший от ведра холодной воды, вылитого на голову, приходит в себя, разрывая поцелуй, и вновь всё тем же испуганным взглядом смотрит на мужчину напротив, словно просит перестать. И тот сдаётся, тяжело вздыхает и ласково улыбается, проводя ладонью по мягкой щеке.
— Не волнуйся, на сегодня хватит, ты ещё не готов, — он укладывается полностью на кровать, удобнее устраивается на подушках, забирая мальчишку к себе в объятия, и накрывает их тонким, мягким одеялом.
— Так сколько вам лет, Чанёль? — выдавливает из себя Бэкхён, когда дыхание более-менее приходит в норму.
— Мне сто семьдесят пять.
Удивительно, но Бэкхёну совсем не кажется это странным. Ему совсем плевать на то, что Чанёль старше его больше, чем на сто пятьдесят лет. Всё кажется таким правильным, будто так и должно быть.
***
Бэкхён откровенно боится. Его трясёт, как при ознобе. Ноги будто ватные, слишком слабые, едва удерживающие вес его тела, поэтому он упирается коленками в сильные бока Чанёля и крепко-крепко держится за его мощную мягкую шею.
— Не бойся, ты не упадёшь… — ласково звучит его голос в голове. — Открой глаза, мальчишка, и расслабься, — в словах сквозит забота, а голос отдаёт привычной хрипотой; он басовитый, необычайно тёплый, внушающий доверие, но всё равно не способный усмирить страх Бэкхёна. — Ну же, Бён Бэкхён, поверь мне…
Ему впервые разрешили покинуть купальни без чёрной ленты на глазах, которая до этого момента скрывала путь, что ведёт к дому хозяина. Он не знал даже средство, с помощью которого они добирались туда уже на протяжении двух недель, пока сегодня Чанёль не решил открыть все тайны, взмахнув полами своей чёрной мантии, на его глазах превращаясь в огромную птицу.
Он снова говорит что-то успокаивающее, эхом разносясь в голове, и Бэкхён зажмуривает глаза ещё сильнее, чтобы через секунду внезапно распахнуть их и спрятаться за гривой птицы, что везла его над бесконечным на первый взгляд морем. Её огромные чёрные крылья рассекали воздух отточенными, уверенными взмахами, расталкивая мелкие облачка, чтобы проложить им дорогу, и оставляя позади мелких пернатых. Крепкое тело с тонкими, подобранными под себя лапами улетало навстречу закату, прорываясь сквозь сильные порывы прохладного ветра.
Бэкхён зачарован. Его до сих пор бьёт изнутри кулачками страха, который собирается неприятным узлом в желудке и сухим комом в горле, но то, что стелется сейчас перед взором мальчишки, определённо заслуживает внимания. Худое дрожащее тельце налегает на спину птицы, крепче хватаясь за перья на шее, и утыкается носом в затылок магическому существу, внимательно наблюдая за горизонтом, за золотистыми всполохами ныряющего в море солнца и дельфинами, которые быстрым темпом догоняли огромное жёлтое пятно. Облака раскидались над синеватой гладью воды, и только несущийся куда-то вперёд поезд окрашивал её неровными волнами.
— Я же говорил не бояться, Бён Бэкхён, — в голову вновь врываются слова хозяина, и даже слышится его смех. — Трусишка…
— Здесь волшебно, Чанёль, — едва слышно даже для самого себя говорит мальчишка, но почему-то ему кажется, что хозяин прислушивается к каждому слову.
Они мягко приземляются на заднем дворе знакомого поместья, и Чанёль, быстро пробираясь через длинные лестницы, не даёт Бэкхёну даже мельком рассмотреть его дом, сразу же после быстрой трансформации уволакивая того в спальню на верхнем этаже. Расцепляя их руки, он кидает на застеленную кровать мальчишку и запирает дверь. Тот даже не сопротивляется, когда мужчина привычно накидывается на худое тело с поцелуями, специально минуя губы, даруя ласки острому подбородку, шее, что пестрит даже в тусклом вечернем свете красными сочными пятнами, и ключицам. Пухлые губы мягко касаются тонкой кожи, цепляя её зубами, а горячий язык кончиком мажет ненавязчиво по хрупким, совсем блеклым запястьям. Хозяин сдавливает чужую ладонь в своей, тёплой и широкой, мешая сопротивлению до сих пор непривыкшего паренька, и следует поцелуями по ярко выделяющимся венам до сгиба локтя.
— Слишком сладок, мальчишка, — повторяет уже в какой раз за всё это время Чанёль, когда собирает по коже аромат той самой неизвестной сладости, от запаха которой сходит с ума каждую ночь, что проводит с Бэкхёном, хотя дальше поцелуев они не заходили. Бён на эти слова лишь краснеет, скрывая отдающие вишней щёки за чёлкой, и отворачивается от пристального взгляда. — Не смей прятаться, Бэкхён, — шепчет в выглядывающее из копны тёмных волос ухо, языком очерчивая манящий хрящик.
— Перестаньте говорить так, Чанёль, — выстанывает, когда хозяин проводит рукой по его шее и груди, пробираясь под тканью форменной рубашки и останавливаясь на чувствительных сосках, стискивая их меж пальцами.
— Перестань сдерживать себя, — от голоса веет желанием, а от крепкого тела — жаром. Чанёль хватает вторую руку Бёна, что до этого сжимала в кулаке ярко-синюю шёлковую простынь, и кладёт себе на шею, заставляя тонкие пальцы зарыться себе в волосы. — Я ведь знаю, что ты способен поддаться мне, — у него вырывается довольное мычание, а глаза закатываются, когда Бэкхён умелыми движениями пальцев надавливает на все чувствительный точки, которые смог обнаружить предыдущими ночами. Чанёль просто млеет от того, как мальчишка играется с его волосами на затылке, а тот каждый вечер бессовестно пользуется этим, ловя себя на мысли, что испытывает небывалое удовольствие, когда видит, что хозяин растекается в его руках от приятной ласки. Словно так и нужно.
Мягкая ухмылка на красивом лице мужчины сменяется на хитрый оскал, и он, придерживая Бэкхёна за лопатки, приподнимает его, чтобы снять надоевшую, пропитавшуюся запахом купален рубашку с худого тела.
— Я же говорил, что не люблю, когда на моей кровати лежат в грязной одежде.
— Но ведь вы тоже не переоделись, — позволяет себе возмутиться Бэкхён, на минуту состроив возмущённое лицо, но затем улавливает взглядом чужую торжествующую улыбку.
— Тогда раздень меня.
Чанёля, кажется, эта ситуация только веселит, в то время как Бэкхёна откровенно выбивает из колеи и заставляет забыть о здравом рассудке. Мальчишка вновь прижимает к груди сжатые в кулаки ладони и испуганно смотрит на того. Мужчина давно уже понял, что этот жест — что-то вроде защитной реакции, когда парень теряется и не знает, что делать. Видя это, Чанёль намеренно вгоняет того в краску каждым новым словом, любуясь румяными щеками и прикушенной от волнения нижней губой. Прекрасен и невинен. Слишком отличается от жителей здешнего мира — безобразных что снаружи, что внутри. Жадных до золота и внимания, уродливых по мыслям. А на него хочется смотреть и смотреть со страхом пропустить и малейшее.
«Ты завораживаешь меня», — хочется сказать Чанёлю, но вместо этого он вновь берёт чужую ладонь в свою и, заставляя Бэкхёна принять сидячее положение, кладёт её себе на грудь поверх белой рубашки и смотрит на мальчишку.
— Раздень меня, Бён Бэкхён, — а у того дыхание словно перекрывается, лёгкие протестующе перестают впускать в себя воздух, в горле становится слишком сухо, хотя он и пытается сглотнуть вязкую слюну. Чанёль слишком открытый и простой. Он прямо выражает, чего хочет, и Бэкхён думает, что вряд ли когда-либо к этому привыкнет.
Глубоко вдыхая, он убирает чанёлеву руку со своей и, вместо того чтобы снять рубашку, всего лишь расстёгивает пару пуговиц, оголяя грудь и отворачивая в стороны края. Прикасается прохладной ладонью к тёплой коже груди. Скользит в сторону сердца и надолго задерживается там, чувствуя сердцебиение хозяина.
— Оно так громко стучит, — на губах расцветает широкая улыбка. Не смущённая и стеснительная, которую обычно видит Чанёль на красивом лице, а очень яркая и приятная, в какой-то степени смелая и очень-очень открытая. Он знает, что Бэкхён до сих пор боится его, знает, что он не хочет заниматься «второй работой», знает, понимает ещё совсем ребёнка, но не может отказаться от него. Особенно когда и так небольшие глаза становятся смешными полумесяцами, вокруг которых расходятся короткими линиями мимические морщинки, потому что у мужчины внутри всё трепещет оттого, насколько этот мальчишка прекрасен сейчас и насколько великолепен в те моменты, когда плавится от удовольствия благодаря ему. — Так быстро, — добавляет Бэкхён, хихикая, всё ещё слушая чужое сердце и не отнимая руки. — Так по-человечески, — он смотрит на Чанёля чисто, говорит ещё что-то покрасневшими тонкими губами, растягивая их в милую улыбку, кивает самому себе и гладит рёбра мягкой ладошкой, постепенно опуская её вниз. Пуговицы вылетают из петель, когда ткань сильно оттягивается, и мальчишка с интересом исследует чужой торс, указательным пальцем обводя выступающие мышцы, поднимается к ключицам, проводя по ним ребром ладони, останавливается на ярёмной впадинке, чтобы подарить ей невинный, но тем не менее звучный поцелуй, и схватиться за полы рубашки, сдёргивая её с сильных плеч.
Для Бэкхёна даже спустя две недели всё это кажется новым: дарить свою нежность и ласку не красивой девушке с невинной улыбкой, а мужчине, который старше на добрую сотню лет. В этом мире всё так просто, думает мальчишка каждый день, когда его топят в желаниях чужого тела. «В нашем, человеческом, мире слишком сложно, запретно», — говорит он однажды Чанёлю, когда теряется вновь и вновь из-за его откровенных действий; когда смущается, как при первом поцелуе с одноклассницей лет пять назад; когда вслух говорит себе успокоиться и затем сходит с ума от каждого взгляда, кинутого в свою сторону. Вся эта ситуация кажется несколько абсурдной, похожей на какой-то странный сон, но Бэкхён всё равно чувствует небывалое волнение и боязнь признаться Чанёлю, что ему приятно от каждого его прикосновения, которое проходит щекотным электричеством через всё тело раз за разом.
Но Чанёль не слепой — видит восторг в чужих глазах и позволяет себе дико улыбнуться, вновь завалить худое тело на кровать и прикусить бьющуюся в быстром темпе венку на шее.
Волшебно.
Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Чанёль наконец прикасается губами к чужим, срывая с них глубокий поцелуй после довольно-таки затянувшейся прелюдии. Бэкхён моментально течёт по заданному направлению, переплетаясь с чужим языком и болезненно всхлипывая в пухлые губы, когда чужое возбуждение слишком сильно давит на его. Веки прикрываются от удовольствия, когда Чанёль позволяет себе обхватить округлые бёдра и вжаться в них со всей силы, чувствуя, как вокруг его шеи оплетаются тонкие руки.
Съезжающие с таза брюки медленно спускаются всё ниже и ниже, следуя вспотевшим ладоням хозяина купален, и даже попытки Бэкхёна в сию же секунду отринуть от мужчины тонут в тихом: «Ты готов, расслабься». Низкий голос бархатом стелется на слуху, постоянно успокаивая и приободряя, пока мальчишка не чувствует наконец в себе уверенность нырнуть глубже, к самому дну, к тому самому моменту, когда от удовольствия пальцы на ногах будут поджиматься, а руки будут искать хоть какую-то опору.
Бэкхён дрожит в который раз за день, когда Чанёль подготавливает его для себя. Держится крепко за его плечи, растворяясь в золотистом сиянии на фоне почерневших белков. Он смотрит в них не отрываясь, боясь прервать зрительный контакт, будто разорвать тончайшую, практически невидимую нить, что плетётся между ними. Тяжело дышит, стеля горячее дыхание по чужим гладким плечам, и уже не пытается скрыть разрумяненные щёки, подставляя их под влажные поцелуи.
Чанёль будто владеет этим телом в совершенстве. Каждый миллиметр, что он отыскивает на блеклом полотне, оказывается давно изведанным и обласканным. Длинные пальцы, будто подчиняясь силе чужой мысли, мягко сплетаются с его в тугой хватке, медленно ложась по сторонам от головы Бэкхёна. И он довольно улыбается, когда тот, покоряясь своему желанию, смело укладывает ноги на его поясницу, скрещивая лодыжки, и привлекает ещё ближе к себе — до полного соприкосновения разгорячённой кожи, возбуждённых сосков и быстро вздымающихся грудных клеток. А потом низко стонет, зарываясь в чужих ключицах, когда оказывается наконец внутри, вдыхает ту самую сладость, что действует не хуже самого крепкого вина, и чувствует, как Бэкхён оставляет на его ладонях следы от своих ногтей, потому что вспышка боли от проникновения оказывается намного сильнее, чем он себе представлял.
Лунный свет, что постоянно встречает своих гостей в этой комнате, освещает два силуэта, которые не могут оторваться друг от друга, утопая в сотнях сладких поцелуев. Даже свежий воздух, проникающий через неизменно открытое окно и едва-едва попадающий в лёгкие, кажется чересчур тяжёлым, огненно-горячим и спёртым.
Пухлые губы оставляют следы на субтильных плечах, считая замыленным взглядом каждую почти не заметные родинку и шрам, очерчивают контуры выступающих ключиц и оставляют редкие укусы на извивающемся волной теле. Бэкхён утопает, подчиняется страстной стихии, совсем не желая ей препятствовать. Открывается чужим ласкам с готовностью, что плещется даже в его зрачках. Вырывает руки, расплетая чужие и свои пальцы, и мягко улыбается, когда заключает в объятия горячее тело, оставляя яркие полосы на лопатках. Сам ищет чужие губы, чтобы скрыть в них постыдные стоны, что свободной птицей вырываются откуда-то из груди, добавляя красок в румянец на щеках. Позволяет вытирать с них неожиданную влагу, солью осевшую на губах, когда фейерверк удовольствия наконец взрывается, разноцветными точками стелясь перед глазами. По венам словно течёт жидкий огонь, сжигая каждый сосуд и оставляя на их месте блаженную пустоту. Не слышится ни своего, ни чужого сердцебиения, не чувствуется дыхания, а силы будто полностью вылились из организма одним потоком.
— Ты прекрасен, — шепчет Чанёль на ухо, когда они лежат на его кровати, пытаясь отдышаться несколько минут подряд.
— Это было волшебно, — тихонько признаётся Бэкхён, смущённо пряча лицо в чужом плече и по шею укрываясь лёгким одеялом. Чанёль громко смеётся над его словами, внезапно подминая мальчишку под себя и смотря в уставшие глаза.
— Хочешь, покажу волшебство? — дождавшись кивка, он возвращается на место и взмахивает рукой, заставляя поддерживающие ленты на балдахине развязаться и полностью закрыть кровать тканью, что за секунду с красной сменилась на тёмно-синюю. — Готов? — спрашивает, задорно усмехаясь. Бэкхён замечает хитринку в чужих глазах, что до сих пор отливают золотом, снова кивает и внимательно наблюдает за Чанёлем, который, проведя рукой из стороны в сторону, будто рассыпает пыльцу из звёзд по тёмной ткани и разрисовывает на ней с помощью магии звёздное небо. Созвездия маленькими точками выстраиваются одно за другим, объёмными рисунками повисая в воздухе, освещая их тела неярким жёлтым свечением.
Мальчишка вздрагивает от восторга, присаживаясь на кровати, и принимается ловить пальцами похожие на светлячков шарики. Они оседают на его руках, но, долго не удержавшись, медленно взлетают и возвращаются в свою шеренгу, вновь образуя потерянное секундой назад созвездие. Он собирает миниатюрные метеориты, летящие неровными фигурками по придуманному небу, и выстраивает их в кучки, что вскоре рассеиваются на небосводе.
— Вот это волшебство, Бэкхён, — он мягко цепляет мальчишку за бока, возвращая в плен своих рук, и вместе с ним следит за движением неба. Паренёк несдержанно хохочет, когда Чанёль неправильно называет созвездия, доказывая, что знает их как свои пять пальцев, и кротко кивает, когда мужчина предлагает наконец лечь спать.
«Звёзды» с подачи Чанёля бледнеют, но не затухают полностью, и всю ночь внимательно следят за сладким сном мальчишки, который так тесно жмётся к тёплому телу рядом.
***
Спустя месяц Чанёль понимает, что влюблён, когда не может сдержать улыбку при виде Бэкхёна, идущего ему навстречу. Коридоры купален заполнены работниками; стоит невыносимый шум, гам, все кричат друг другу что-то про чистую воду, новые тряпки и скорый приход клиентов. Бэкхён виднеется в конце длинного прохода. Он целенаправленно обходит каждое препятствие в виде внезапно нагнувшихся мужчины или женщины, вёдер и другой мелочи, уже почти доходит до высокого строгого хозяина, в глазах которого горит заинтересованный огонёк, но внезапно откликается на чей-то зов о помощи и спешит оторвать от Чанёля взгляд. Проходит мимо него к банным помещениям, по пути смело задевая тёплую руку своими пальцами и щекоча ноготками ладонь. Мужчина пытается схватиться за тонкое запястье, но безуспешно, потому как Бён вприпрыжку проносится дальше, специально сторонится его, показывая на секунду язык. Он ведёт себя совершенно бесстрашно, пугает громким, довольным смехом персонал, который купается в страхе, с разинутыми ртами пялясь на Чанёля, в то время как тот не может перестать слушать звонкие переливы в своей голове, непонятно чему улыбаясь.
«Этот чертёнок стал таким уверенным, — думает Чанёль, смотря на отдаляющуюся спину, — и энергичным».
Под предлогом ежемесячной проверки он ходит с отвечающим за купальни практически по всем этажам, заглядывая в каждый уголок и внимательно наблюдая за работой каждого. Делает в голове заметки насчёт найма новых людей и незаметно ищет глазами одного очаровательного мальчишку, высматривает в огромной толпе чёрную лохматую макушку, пытаясь не привлекать внимание.
— Господин, вы кого-то ищете? — писклявый, неприятный голосок доносится откуда-то снизу, наполненный чаном лести и притворного почитания.
— Да, одного работника, — безразличный взгляд отлично сопутствует бесцветному голосу, и он с уверенностью поворачивается к огромной по размеру жабе, — где тот мальчишка, что просил у всех подряд работу? Где Сэн?
Тот застывает на несколько секунд, в голове прокручивая имя каждого новенького. Недоумённо пялится на Чанёля, будто на его лице сейчас всплывёт чужой портрет, и в конце концов цепляет склизкими пальцами чью-то руку, вызволяя молодого, незнакомого хозяину паренька из общего потока трудящейся толпы, чтобы боязливо прошептать тому на ухо:
— Кто такой Сэн и где его черти носят?
— Сэн сегодня в главной купальне работает. Там сейчас дел невпроворот, нужны любые лишние руки, — пожимая плечами, он с открытым отвращением скидывает с бывшей чистой рубашки чужие пальцы и возвращается к работе, натирая до идеального состояния пол.
У огромной ванны, что на два метра поднимается вверх, Чанёль замечает прыгающего к бортику паренька. Бэкхён пытается дотянуться до него руками, чтобы залезть внутрь, но те постоянно соскальзывают из-за влажных ладоней. Мужчина весело усмехается, любуясь сведёнными к переносице бровями, раздувающимися крыльями носа и распахнутыми губами. Воинственный Бэкхён своим видом и мухи не испугает. Видно, что у него болят ноги, так как он растирает их после каждого прыжка, и поясница, судя по склонившемуся вперёд корпусу. Но мальчишка всё равно тяжело дышит от стараний, раз за разом пытаясь ухватиться за края, постоянно облизывается и поправляет низ рубашки, которая задирается вверх, оголяя пупок. Чанёль застывает на этом моменте, вперяясь взглядом в белый мягкий живот, и чувствует, как глаза наливаются чёрным, омывая зрачок. Накатывают воспоминания вчерашней ночи, когда они, пытаясь скорее долететь до дома Чанёля из-за проливного дождя, в итоге, насквозь промокшие, просто бесились под ним на заднем дворе, сбросив с тел друг друга верхнюю одежду и наслаждаясь приятными ударами капель по груди и спине.
— Сэн, поднимай уже свою задницу, ты только мешаешь всем своей медлительностью! — из той же купальни внезапно слышится отборная ругань, направленная на «непутёвого работника», и Чанёль мигом приходит в себя: — Откуда у тебя только руки растут, безмозглое создание, неужели совсем ни на что не годен? — мерзкое на вид существо забирается на бортики и смотрит на Бэкхёна так, будто он — всего лишь маленькая нежелательная трещина, нарушившая идеальное древесное покрытие пола. Хватает внезапно торчащую из глубокого кармана тряпку и кидает её на голову мальчику, противно хихикая при этом. По худой шее стекает грязная вода, оставляя на коже чёрные разводы и мелкие песчинки, собранные со стен купальни. Видавшая виды материя соскальзывает с волос, падая на пол, а Бэкхён выпрямляется, хрустя позвонками, и смотрит на бросившего с неприкрытой яростью и ненавистью.
— Извинитесь, — спокойно говорит он, ладонью проводя по шее и собирая с неё грязь. Вытирает затем руку о просторные штаны и поднимает взгляд на толстое неприятное лицо.
— Что ты сказал?!
— Извинитесь, — в голосе, в отличие от взгляда, ни капли злости или недовольства — Бэкхён просто требует то, что заслужил, плюя на то, что позже ему может достаться ещё больше.
— Ах ты, маленький… — кряхтящее недоразумение уже готовится выпустить наружу весь словарный запас с явным намерением спуститься к наглому мальчишке, чтобы показать, что он из себя представляет, как внезапно замолкает, когда чувствует, что поднимается в воздухе на добрые пять метров. Ловит на себе удивлённые взгляды толпы, моментально забросившей работу, пытается попросить о помощи, но всё, что может, — это двигать губами, не в состоянии произнести и слова, будто все они внезапно забылись. Неведомая сила тянет его в разные стороны, переворачивает вверх ногами и направляет прямо в купальню, где неготовый к воде организм заполняет ею глотку, забывая вовремя набрать в лёгкие воздух. Он бьётся головой о те самые бортики, выскакивая внезапно из ванной, чтобы стукнуться пятой точкой о стену и без сознания упасть на пол.
Кучка персонала, смотревшая за мини-представлением, лишь спустя несколько мгновений тишины быстро собирается в кружок у толстого тела и трогает его руками, чтобы узнать, жив ли тот вообще. И только Бэкхёну, кажется, наплевать на уродливое существо с головой европейского удильщика и телом бобра. Он безразлично смотрит на зовущее лекаря стадо, негромко хмыкает и разворачивается к выходу, потому что в горле пересохло, а воду можно достать только у лифта. «Каждый получает по своим заслугам», — проговаривает он в своей голове, с отлично поднятым настроением устремляясь к чану с водой.
Взгляд натыкается на довольно улыбающегося Чанёля, который стоит вдалеке от всех. Уверившись, что внимание мальчика полностью обращено на него, хозяин внезапно поднимает руку и начинает выписывать указательным пальцем какие-то завитки в воздухе. Рядом лежащая тряпка волшебным образом поднимается с пола и следует его движениям, рисуя перед Бэкхёном слова: «я жду тебя вечером». Понимая, что всё это представление было устроено мужчиной, он одновременно благодарно и стыдливо улыбается ему, потому что совсем не хотел, чтобы Чанёль видел его в подобной ситуации. Тот в ответ задорно подмигивает и медленно разворачивается на пятках, покидая помещение.
Бэкхён видит хозяина вновь лишь спустя несколько часов, когда купальни уже открываются для гостей и делать им здесь больше нечего. Он облокачивается спиной на стену и с мягкой, уставшей улыбкой ждёт, пока мужчина медленно дойдёт до него, возьмёт за руку и отведёт на балкон, который прилегает к его кабинету, чтобы вновь превратиться там в птицу и увезти Бэкхёна далеко за море.
Пока они летели под пасмурным небом, слушая шум рассвирепевшего моря и волн, что закатывались пеной, мальчик успел уснуть, чувствуя телом чужое тепло, пока вокруг царил сильный ветер. Он тихонько сопел в мощную шею и стискивал пальцами перья, глупо улыбаясь приятным снам.
Чанёль долго смотрит на спящего мальчишку, чьё лицо сейчас освещают лучи только-только выходящего из-за горизонта солнца. Его приятные сны затянулись на целую ночь и, будучи свидетелем того, как много работает Бэкхён в купальнях, он просто не нашёл в себе силы разбудить уставшее создание, когда они прилетели в поместье. Уложив худое тело в кровать и накрыв его тёплым одеялом, он просто прилёг рядом, пальцами играясь с чужими волосами до тех пор, пока сам не заснул. Звёзды, как и в предыдущую ночь, парили над ними, охраняя созвездиями и метеоритами покой и волшебство, царившие в маленьком, огороженном от комнаты плотной тканью балдахина мирке.
Яркие солнечные светлые полоски полуденного времени путешествуют по влажным губам, мягким щекам, что разрумянились от жары, давившей на тело из-за одеяла, пушистым ресницам и дрожащим векам. Теряются маленькими пятнышками в тёмных волосах и отсвечивают вспышками от серебряной серёжки, которая опоясывает тонкий хрящик. Подушечки пальцев мягко проходятся по горячей шее, касаются едва ощутимо венки и скользят всё ниже, к выглядывающим через расстёгнутый ворот рубашки ключицам. Чанёль, словно ребёнок, который боится, что его поймают за поеданием сладостей, украдкой придвигается ближе, облокачиваясь на согнутую руку, и касается грудью чужого плеча. Убирает попавшую на глаза чёлку, с обожанием рассматривая сонное лицо Бэкхёна, и пытается строить что-то из вихрей его волос. Тот, чувствуя на себе пристальный взгляд даже сквозь дрёму, недовольно морщится, достаёт из-под одеяла руку и ударяет несильно мужчину ладонью по лицу, опрокидывая его полноценно на кровать и бубня себе что-то под нос.
— Закройте шторы, — тихий голос раздаётся где-то из-под глубин одеяла, приглушённый шелестом ткани.
— Что?
— Закройте шторы, — с громким зевком Бэкхён откидывает одеяло, подбираясь поближе к Чанёлю и утыкаясь горячим носом ему в ухо. — Солнце светит, закройте шторы. — Объясняет мальчишка, тыкая пальцем наугад в сторону подобранного балдахина. Голос ещё немного хриплый со сна, и он прочищает горло, зарываясь в чужую шею и кусая мужчину за плечо.
— Мне щекотно, — возмущается Чанёль, но всё равно потакает желанию мальчишки, магией заставляя ленты развязаться и скрыть их от яркого света.
— Спасибо.
Бэкхён ещё некоторое время сопит, обвивая руками грудь Чанёля, блаженно жмурясь, когда чувствует, как чужие ладони медленно проникают ему под рубашку, надавливая пальцами на позвонки и устраиваясь на выпирающих лопатках. Слишком приятно для раннего утра. Скоро придётся покинуть этот дом, ведь работу в купальнях ещё никто не отменял.
Словно расстроенный последней мыслью, мальчик резко открывает глаза и несколько секунд пытается сфокусировать зрение в кромешной тьме. Чанёль создаёт пальцами небольшие шарики, зажигает их и отталкивает вверх, под самый потолок, когда видит, что парень в его руках окончательно проснулся.
— Доброе утро, — шепчет Бён и, вместо ответного пожелания, охотно соглашается на неторопливый, тягучий поцелуй, что будит его лучше, чем любой кофе в человеческом мире.
— Вот теперь утро действительно доброе, — с улыбкой замечает Чанёль и приподнимается на кровати, подминая мальчишку под себя. Он разводит в стороны его ноги, откидывая предварительно одеяло, и устраивается удобнее между них, закидывая тонкие икры себе на бёдра. — Ты вчера часто растирал ноги, сильно болели?
— Я провёл весь день за шваброй, ноги постоянно были в напряжении, вот и растирал их, — спокойно отвечает Бэкхён, разваливаясь на двух подушках и разводя руки в стороны. Он похож на довольную жизнью морскую звезду, прилипшую ко дну океана и совсем не желающую отлипать от него ближайшие несколько десятилетий. — Не хочу уходить отсюда.
— У нас нет выбора, — смеётся над ним Чанёль, лёгкими движениями растирая кожу на впавшем животе. Рубашка мальчишки задралась до груди, и он с удовольствием рассматривает его рёбра, покрытые красными укусами, и соски, окружённые цепочкой засосов.
— Чанёль, расскажите о себе, — парень приподнимается на локтях и внимательно смотрит на ранее названного.
— Расскажу, — кивает мужчина, не отрываясь от круговых движений, — только если перестанешь обращаться ко мне на «вы», идёт? — он придвигается к мальчишке ближе, дотрагиваясь кончиком своего носа чужого, и жарко выдыхает ему в губы.
— Чанёль, расскажи о себе, — одобрительный поцелуй растворяется на его губах, и хозяин возвращается на прежнее место, перекладывая руки на его запястья, пальцами отслеживая каждую венку.
— Меня зовут Чанёль, как ты уже знаешь, — он пишет своё имя на сгибе локтя, подтверждая его сухим поцелуем. — Родился я в этом поместье. Серьёзно, — убеждает он рассмеявшегося Бэкхёна, — маму не успели отвезти к лекарю, и принимала роды служанка. Здесь же и учился — ко мне приходили учителя из ближайшей деревни, потому что здоровье было совсем плохим, и мне запрещали подолгу находиться на улице. Я рос вместе с отцом и матерью, пока они не покинули эти края, отпраздновав моё восемнадцатилетние. Этот дом стал в каком-то смысле их подарком. Слишком большим: я уже десятилетиями не заходил в некоторые комнаты. Сами они устроились у моей бабушки Дзэнибы, помогая ей с хозяйством, а меня отправили на обучение ко второй бабушке — Юбабе. Она учила меня приглядывать за купальнями и управлять ими в целом. Около пятидесяти лет назад бабуля умерла, и вся забота об «Абура-я» легла на мои плечи. Вот и вся моя жизнь — ничего особенного и примечательного. — Мягкая улыбка разбавила серьёзное лицо, разлив по лицу мелкие морщинки. — Теперь твоя очередь, Бэкхён. Расскажи мне всё с самого начала.
Чанёль устроился на одной из подушек, выгоняя мальчишку с середины кровати и заставляя его удобно устроиться на своей груди. Бэкхён упёрся затылком в крепкое тело, вытянутыми руками подзывая к себе один из световых шариков, перекатывая его на ладонях, цепляя указательным пальцем острые лучики.
— Я вырос в Сеуле, в любящей семье. Каждое воскресенье мы ходили к бабушке по маминой линии на пирог с чаем, а по понедельникам мой дядя развозил всех по домам и в школу. У моего папы был свой небольшой бизнес, мама днями сидела дома примерной домохозяйкой, а старший брат постоянно развлекался со мной. Мы играли в футбол, он читал мне на ночь книжки и иногда делился планами на дальнейшую жизнь. В них мы всегда были вместе, словно суждено было провести всю жизнь не разделяясь. Но это были лишь детские мечты. Когда он поступил в университет и уехал из дома, сразу стало как-то пусто, и я, можно сказать, впервые встретился с «жестокой реальностью», — смех разошёлся по их небольшому укрытию, позволяя Чанёлю облегчённо усмехнуться. — Мама старалась подбодрить меня, занять место брата, но понимала, что это невозможно. Вскоре отец сказал, что нам придётся переехать в Японию. Здоровье дедушки начало сильно сдавать, приглядывать за ним некому, поэтому решено было уехать туда и ухаживать за ним до последнего. Я вроде был не против, но и покидать родную страну не хотелось. Когда мы уже подъезжали к знакомой деревне, папа наткнулся на какой-то старый туннель, решил изведать его. Так мы вошли в твой мир. Дальше ты всё и так знаешь. Кто бы знал, что у моих родителей такой сильный аппетит, а волшебство ещё не изжило себя.
— Прости, магия подчиняется своим законам, и как только ты ступаешь на эти земли, то обязан чтить их не меньше людских правил.
— Не прощу, Чанёль, — вопреки своим словам он встаёт на колени, хватаясь пальцами за чужие запястья, и заставляет мужчину сесть рядом с ним на кровати. Нагревшиеся от шариков пальцы, медленно скользя, поднимаются к самой шее, устраивая на ней ладошки и привлекая Чанёля к себе. — Никогда тебя не прощу, — губы встречаются с чужими, пухлыми и мягкими, что мигом увлекают его в какой-то отчаянный и зависимый поцелуй. — Не прощу, Чанёль, — чувствуя себя слишком хорошо в чужих крепкий объятиях, понимая, что никогда ещё ему не было так тяжело врать.
Они так и не покидают свой мирок этим днём, ловят губами тени на лицах друг друга и перекатывают по телам тёплые шарики, зарываются друг в друге на долгие часы и тонут в пучинах чувственных поцелуев.
***
Чанёль очень красивый, думает Бэкхён по прошествии ещё двух месяцев, когда видит его в официальном костюме: зауженные штаны, белоснежная рубашка и пиджак с длинными полами. Волосы не торчат в разные стороны, а аккуратно сложены в идеальную укладку, открывая красивый лоб; на пальцах сверкают серебряные кольца, а на запястье — золотые часы.
— Куда собрался? — интересуется Бён, снимая с себя рубашку, пропахшую едой из-за долгого дня в столовой, и валится на кровать, подкладывая под голову подушку.
— Туда же, куда и ты, — поднимая вверх уголки губ, загадочно отвечает Чанёль и отходит к шкафу, чтобы достать официальный костюм синего цвета, похожий на его собственный. — Размер должен подойти. — Дорогая одежда аккуратно укладывается на кровать рядом с парнем, пока тот недоумённо взирает на хозяина. Бровь медленно поднимается наверх, придавая лицу выражение «ты что, с ума сошёл?», а губы приоткрываются в возмущённом вздохе, когда Чанёль кивает, отвечая на этот вопрос. — Нас уже, наверное, заждались, тебе стоит поторопиться. — Руки мягко обхватывают тонкие запястья и тянут на себя, поднимая Бэкхёна с кровати. — Ванная комната справа по коридору. Я буду ждать тебя на заднем дворе. Не задерживайся. — Дверь за ним скрипя закрывается, оставляя мальчишку одного.
На улице впервые за долгое время не льёт дождь; ветер приносит с моря только свежесть и аромат соли вперемешку с водорослями. Солнце давно уже зашло за горизонт, опуская на землю сумерки.
Чанёль какой-то слишком подозрительный, думает Бэкхён, когда мужчина, довольно прищуриваясь, надевает ему на шею кулон в виде крыльев. Таких же больших и чёрных, как у него. Прохладная цепочка непривычно ощущается на шее, а затылок будто боится отпускать фантомные прикосновения горячих пальцев.
— Тебе очень идёт, — улыбка не сходит с лица Чанёля практически всё то время, пока они стоят в нескольких сантиметрах друг от друга, украдкой любуясь красотой другого. Бэкхёну очень идёт синий цвет, что в сочетании с чёрной рубашкой делает его более статным и в какой-то степени взрослым. Неуложенные волосы прядями спадают на глаза, заставляя парня каждую минуту поправлять чёлку, закрывают уши, скрывая собой красивую серьгу, и так пушатся, что он похож на одуванчик. У Чанёля в животе всё сводит от этой картины, а пальцы так и горят, дрожат в желании коснуться насупленных щёк.
— Куда мы собираемся?
— На небольшой бал. Его устраивает мой дядя в честь своего дня рождения. И мне захотелось пригласить тебя.
— Признайся, что тебе просто будет скучно там одному.
— Вообще-то, многие девушки не отказались бы пойти со мной, — усмехается Чанёль, доставая пуговицы из петель на пиджаке, чтобы обернуть его полы в крылья.
— О! — восклицает Бён, скрещивая руки на груди и поддакивая словам мужчины: — Значит, в моей особе нет никакой необходимости. Пойду-ка я, наверное, наверх, — тянется пальцами по кромке пиджака, медленно расстёгивая его, — лягу на мягкую кровать, — за пиджаком следует рубашка; обтянутые тканью кругляшки ловко выпрыгивают из аккуратных прорезей, оголяя сначала ключицы, затем грудь и в конце концов живот, — отдохну после тяжёлого дня в купальнях, высплюсь. — Он кивает на каждое своё слово, делая шаг за шагом назад, почти оказываясь у дверей, что ведут обратно в дом. — Как думаешь, Чанёль?
— Паршивец, — шипит, быстро догоняя младшего.
Он ловит ладонью его руку и привлекает к себе. Помогает застегнуть пуговицы на рубашке, кусая больно в шею за своевольные игры, и шепчет что-то на ухо про наказание после сегодняшнего вечера. А Бэкхёну всё нипочём: он хохочет громко в чужое плечо, потому что прикосновения Чанёля слишком щекотные, незаметно расстегивает белоснежную рубашку, пока чужие руки старательно заново одевают его самого, ловит неодобрительные взгляды и смеётся на всю, ведь Чанёлю совсем не идёт образ злого господина. Настроение на удивление прекрасное: хочется шалить, играться с мужчиной и смеяться вместе с ним. А ещё он был бы совсем не против, чтобы вновь хлынул дождь, перебивая им планы на следующие несколько часов, потому что безумно сильно хочется сдёрнуть с крепких плеч тонкую ткань одежды и любоваться тем, как по накачанному телу спускаются к кромке штанов тонкие водяные линии. Просунуть пальцы в шлёвки на брюках и притянуть Чанёля к себе, заставить его закрыть от дождя в сплетении своих рук и слушать приятный низкий шёпот, впитывая слухом какие-то смешные истории и совсем уж дурацкие идеи. Просто хотелось остаться рядом со старшим, никуда не уходить из этого дома и, возможно, хотя бы на секунду остановить время, чтобы разделить его с ним.
Но как бы Бэкхёну не хотелось, уже через пару мгновений его окружает безоблачное небо, практически полное отсутствие облаков и лёгкий майский ветер, который теребит и путает его и без того взлохмаченные пряди волос. Он ласково гладит Чанёля по макушке, слыша в голове его одобрительное мурчание, и сам улыбается, когда зарывается лицом в мягкость перьев и крепко держится за сильные бока. Где-то вдали виднеется огромный замок, который кажется огромным светильником на фоне сумерек, потому что свет горит, наверное, в каждом окне. Величественное строение окружает живая изгородь в виде лабиринта и небольшие дома, простирающиеся на долгие километры вдаль. Будто чьё-то небольшое, закрытое от всех королевство.
Чанёль аккуратно садится в саду у входа в замок, преображаясь в мгновение ока в свой первозданный вид, и отряхивает волосы Бэкхёна, ласково гладя по щеке.
— Не устал пока летели?
— Нет, даже успел отдохнуть.
Бэкхён с разинутым ртом осматривает каждый уголок, чуть ли не руками дотрагивается до восхитительных картин, увешанных по всему периметру замка, кланяется едва ли не до пола, когда видит очередную женщину и девушку в пышном платье, и рдеет, стоит услышать их смущённый хохот и стерпеть лёгкий удар сложенным веером по плечу. Хватает Чанёля за рукава пиджака и тащит за собой, когда видит новую безделушку, полностью захватившую его внимание. Мужчина совсем не злится, спокойно ходит по пятам, кидает пару слов про ту или иную мелочь и широко улыбается, когда мальчишка в восхищении ахает.
До бального зала они доходят с огромным опозданием, принимая на себя недовольные взгляды виновника торжества. Дядя Чанёля оказывается совсем не таким, каким представлял его Бэкхён, — невысоким мужчиной, на вид не больше лет сорока-сорока пяти, с очаровательной улыбкой и весёлым высоким голосом.
— Добрый вечер, меня зовут Чондэ, спасибо, что прибыли отпраздновать моё четырёхсотлетие, — громко говорит он, привлекая внимание всего зала, и опрокидывает в себя полный стакан шампанского, таким образом открывая этот вечер.
— Это что-то вроде традиции в наших краях, — тихо объясняет Чанёль, — первый бокал должен выпить именинник, и только потом разрешено вкусить алкоголь гостям и остальным членам семьи.
— Это как-то странно…
— Не страннее, чем вы, молодой человек, — прерывает их разговор Чондэ, с любопытством и опаской рассматривая Бэкхёна. — Людей в нашем фамильном замке не было никогда. Вы первый представитель данного вида, который перешёл его порог. И я даже не знаю, радоваться мне или же принимать какие-то меры. Чанёль, — он поворачивается к растерянному племяннику, пытаясь искренне улыбнуться ему, — представь мне нашего гостя.
— Дядя Чондэ, это — Сэн, он помогает мне в «Абура-я».
— Человек? — вскидывает в недоумении бровь и смотрит на Чанёля, как на сумасшедшего. — Человек помогает управлять тебе купальнями? Ты серьёзно?
— Вы имеете что-то против моего… вида? — выдавливает из себя последнее слово Бэкхён, ощетинившись на виновника мероприятия.
— Ни в коем случае, — глядит он на смелого мальчишку, с удовлетворением замечая его страсть защищать себе подобных — как бы мужчина ни презирал человеческую расу, он искренне восторгался некоторыми их моральными качествами, вроде смелости, защиты ближнего и сочувствия. — Просто вам здесь не рады из-за кое-каких событий из прошлого, — он прочищает горло и продолжает: — Как бы там ни было, это истории давно ушедших лет. Сэн, я не хочу разжигать между нами спор или, ещё лучше, ссору. Сегодня вы — мой гость, отдыхайте на празднике, пейте, танцуйте, а я, с вашего позволения, пойду побеседую с другими пришедшими. — Он быстро покинул их и примкнул к группе молодых девушек, томно вздохнувших при виде мужчины.
— Уверен, что он ушёл просто потому, что не хотел стоять рядом со мной, — прошипел Бэкхён, смотря на дно своего бокала с шампанским и от злости сжимая его ножку до побеления костяшек.
— Перестань, — пытаясь успокоить, просит его Чанёль, забирая из рук драгоценный сосуд из хрусталя и оставляя его на подносе проходившей мимо прислуги. Разминая его ладони, он мимолётно переплетает их пальцы и широко улыбается парню. — Он просто впервые видит человека. Немного застали врасплох.
— Что за события из прошлого? — вспомнив слова Чондэ, внезапно интересуется Бэкхён. — Что за дела ушедших лет?
Чанёль отводит мальчишку в конец зала, выводя на широкий балкон с низким парапетом, и усаживает на него, становясь меж раздвинутых ног. Бэкхён кладёт ладони на его бока, держась, чтобы не упасть, и скрещивает ноги чуть ниже чужих ягодиц.
— Раньше мы жили на этих землях с людьми. В какие-то времена они даже превышали нас по количеству. Везде царил мир; мы существовали в гармонии до тех пор, пока один человек не собрал группу себе подобных. — Бэкхён кривится, но рассказчик торопится объяснить: — Себе подобных по убеждениям, а не виду. Они хотели верховенствовать над остальными, подчинить себе магических существ и сделать их своими домашними зверушками. Восстание подавили, потому что мятежники недооценивали волшебство. Виновных спрятали в темницы, а остальных изгнали из наших земель, создав защитное поле от таких любопытных мальчишек, как ты, — ладонь бережно накрывает чужую мягкую щеку, большим пальцем оглаживая скулу, а губы целуют в висок. — Только вот Бэкхён, Бён Бэкхён, оказывается, очень сильно отличается от своих сородичей. Единственное, чего ты хочешь, чего искренне желаешь, — это уйти отсюда и забрать с собой родителей, — голос медленно затухает к концу рассказа. Чанёль прикусывает губу и не решается поднять взгляд на растерянного и вмиг расстроившегося из-за упоминания родителей мальчика.
В зале затухают огни, льётся тихая музыка, оповещая о вальсе, и Чанёль не может удержаться от того, чтобы пригласить задумавшегося парня на белый танец. — Бэкхён, не хочешь потанцевать?
— Чанёль, я не девушка.
— Бэкхён, не хочешь потанцевать?
— Я не девушка.
— Не хочешь потанцевать? — он весьма настойчив в своей просьбе, вплоть до того, что протягивает всё-таки Бэкхёну руку и ждёт, когда тот накроет её своей, соглашаясь на странное предложение.
— Ты серьёзно?
— Ты примешь наконец моё предложение?
— Только если мы ни на шаг не сдвинемся за границы балкона.
— Как скажешь.
Он уже почти кладёт руку на чужую, как Чанёль внезапно убирает свою, становясь перед мальчишкой на колени. Чувствуя на себе удивлённый взгляд, старший снимает с него уверенными движениями неудобные туфли, отбрасывая их куда-то в сторону, затем распрямляется, хватает парня подмышками и помогает устроить его стопы на своих ногах.
— Ты что творишь?
— Успокойся, мы отдыхаем, я не буду брать тебя за талию, как девушку, — подтверждая свои слова, Чанёль цепляет чужие запястья, медленно начиная ходить из стороны в сторону, следуя ритму вальса.
Богатые дамы в дивных нарядах кружатся в танце, отдаваясь рукам статных партнёров, невинно улыбаются им, оголяя белоснежные зубы, и хохочут над совсем глупыми шутками, нацеленными на покорение чужого внимания. Дядя Чондэ, меняя уже пятую партнёршу, полностью отдаётся движениям, забавно усмехается и одаривает комплиментами каждую молодую девушку и даже её маменьку. Прислуга затаилась в уголках, радуясь тому, что неугомонная толпа наконец придерживает свои бесконечные желания испить тот или иной напиток; незаметно растирает горящие от боли ноги и мысленно окидывает хозяев замка самыми нелестными словами.
Жизнь бала идёт своим чередом, каждый живёт своим моментом, совсем не замечая, что на балконе, вход на который сейчас плотно закрыт тёмными занавесками, создаётся своя намного более занимательная вселенная. Весёлая парочка кружится в каком-то своём танце, едва не падая через каждые пять секунд, пока длинные руки пытаются удержать худое тело, в последний момент хватая его под лопатками, но потом вновь возвращаясь к бледным запястьям. Крадёт с тонких улыбающихся губ мимолётные поцелуи, громко смеясь, когда Бэкхён пытается отомстить, схватившись цепкими зубами за нижнюю губу.
Бэкхён совсем не сомневается, когда шепчет высокому мужчине на ухо: «Укради меня скорее отсюда», а затем ловит покрасневшими щеками холодный ветер, макушкой и спиной — тяжёлые дождевые капли. Град всё-таки разразился по его желанию, позволяя содрать с Чанёля ещё на его любимом заднем дворе тонкую белую рубашку, о чём мальчишка мечтал несколько часов назад, притянуть его к себе за шлёвки на брюках и увести в сторону дома, чтобы им, мокрым, холодным и тесно сплетённым, упасть на сухое, мягкое покрывало.
— Потанцуем? — спрашивает Бэкхён, смешно двигая бровями, когда чужие пальцы пробираются под его влажную одежду.
— Всенепременно!
И смеётся, гадёныш, быстрыми движениями срывая ненужную одежду и открывая себе доступ к худому, до боли желанному телу. К переплетениям вен на любимых запястьях, к личным звёздам во взгляде и солнечным лучам, спрятанным в белоснежной улыбке.
Слишком идеально, думает Бэкхён, когда Чанёль оказывается внутри, рассыпая мелкие судороги по телу, заставляя изогнуться в спине до хруста позвонков и выпустить наружу первые благодарные стоны. Когда бессвязный шёпот на ухо звучит громче, чем гром, следующий за молниями, что разбиваются об облака. Когда кожа отдаёт нестерпимым жаром, согревая каждую клеточку внутри.
Чанёль слишком идеальный, думает Бэкхён, когда вновь тонет в знакомом золоте на чёрном полотне, что разбивает его на мелкие кусочки. В эти глаза хочется смотреть вечно, не закрывая своих, не спя ночами, ведь истинным волшебством мальчишка считает именно эти тёмные бездны, что чаруют не хуже магического неба. Когда сами звёзды осыпаются на них, ведь не может быть так хорошо без постороннего вмешательства.
Чанёль разбивается на куски, когда слышит произнесённые в дрёме слова над ухом:
— Когда ты меня отпустишь?
Чанёль теряется в своей внутренней темноте, когда понимает, что Бэкхён слишком хорош для этого места.
Утро какое-то слишком простое. Нет того тепла, что исходит от чужого тела, тесно прижимающегося рядом. Нет лучей солнца, что бьют по глазам, пробиваясь сквозь стёкла окон. Нет мягкого матраса, в котором тонет худое тело каждое утро, прежде чем разлепить глаза. Нет чего-то очень важного — того, без чего новый день никак не начнётся.
Бэкхён открывает глаза, ладонями трёт щёки, чтобы помочь себе проснуться, и замечает, что эта комната принадлежит не Чанёлю. Он сидит на полу, на тонком футоне, окружённый еще по меньшей мере пятнадцатью знакомыми работниками купален, которые спят последние несколько часов перед началом работы. Возле подушки лежит свёрнутый свиток с небольшой сложенной несколько раз запиской на нём.
«Уходи, пока я могу отпустить тебя. Следуй дороге, что привела тебя сюда. Не смей оборачиваться, иначе никогда больше не покинешь это место. Удачи, Бэкхён… Бён Бэкхён»
Он не верит своим глазам, несколько раз прочитывая четыре простые строчки. Чанёль отпускает его? Отпускает насовсем?
Разворачивая свиток, Бэкхён едва ли не кричит на всю спальню, потому что увидеть письменное освобождение своих родителей от страшного проклятья он никогда и не мечтал.
Беги, Бэкхён… — шепчет ему сознание, и мальчишка, боясь ослушаться, громко поднимается с футона и выбегает из большой комнаты, минуя коридоры, спуск на лифтах и длинный деревянный мост, что привёл однажды к купальням «Абура-я».
В голове бьётся набатом мысль, что он не успел попрощаться с Чанёлем. Не успел в последний раз посмотреть на золото в глазах и подарить прощальный поцелуй. Мальчишка хочет уже развернуться, пока не пойми откуда взявшийся поток ветра не помешал ему сделать этого.
Не смей оборачиваться, иначе никогда больше не покинешь это место… — говорит знакомый голос, и влага сама по себе спускается по мягким щекам.
Бэкхён бежит, едва ли не сбивает ноги в кровь, резко прыгая по каменным выступам, несётся к высохшей внезапно речке, по которой отец заставлял его пройти около четырёх месяцев назад, чувствует, как молодая трава обволакивает уставшие, испещрённые царапинами голые стопы, даря лёгкое облегчение, и едва ли не падает, когда съезжает по небольшой горке, усыпанной землёй.
Туннель.
Он прямо перед мальчиком. Такой же тёмный и неприветливый. Устрашающий. Вот только кое-что отличается. Возле него стоят люди. Мужчина и женщина среднего возраста, в очень знакомой одежде и обуви. С очень знакомым хрипловатым голосом, который зовёт к себе:
— Бэкхён! Куда ты пропал? Пойдём скорее! — кричит мама, сложив руки у рта. Отец машет рукой, стоя возле неё, призывая сына скорее подойти.
— Мама! Папа! — кричит он, захлёбываясь слезами и стискивая в руке всё ту же записку с почерком Чанёля. Всё внутри будто сгорает и вновь возрождается из пепла. Слишком тяжёлое облегчение, похожее на прекрасный сон, а не реальность, овладевает всем телом, и мальчишка едва находит в себе силы сделать даже малейший шаг в их сторону.
— Разве можно убегать без спросу?! — журит мама ласковым голосом, гладя сына по голове, когда тот подбегает к родителям. Они целы. Они больше не свиньи. Они снова люди.
— Идём, — подаёт голос отец, разворачиваясь к туннелю, и уверенными, быстрыми шагами проходит в него.
Бэкхён бежит следом, со страхом пересекая черту и борясь с желанием обернуться. Хотя бы разочек. Потому что безумная надежда увидеть там Чанёля не даёт счастливому разуму покоя. Хотя бы на секундочку он просит позволить увидеть лицо Чанёля ещё раз. Последний раз. Чтобы сказать, что давно простил; чтобы сказать, что он давно влюблён.
Иди… — говорит снова тот голос, когда он почти что решился потерять всё вновь. — Иди… — ноги будто передвигаются силой магии, и Бэкхён, сжимая в руке подаренный днём ранее кулон, готов поклясться, что в этот момент он увидел краем глаза, как развивается от ветра знакомая мантия, и услышал печальное: «Мы ещё встретимся».
Тень смыкается за спиной мальчишки, и Чанёль покидает это место, крыльями взмывая ввысь.
***
Школа в родном городе дедушки Кёнхо совсем небольшая, похожая на деревенскую. Здесь уже около пяти десятилетий не было ремонта и столько же не предвидится. Дети здесь очень простые, нет того столичного высокомерия и показушного поведения, с которым Бэкхён встречался, будучи учеником старшей школы в Сеуле. Парни здесь беспокоятся в основном о том, что будут делать после скорого выпуска, прокручивая сотни вариантов дальнейшей жизни, начиная от помощи отцу на полях и заканчивая переездом в городок побольше. Девушки весьма прилежны в учёбе, однако больше их заботят новые женские романы какой-то модной писательницы из Токио и новый фильм со знаменитым актёром, который выйдет на экраны через пару недель.
Бэкхён изначально не вписался в эту атмосферу. Все здесь относятся к нему вполне неплохо, дружелюбно, откликаются на любые просьбы, однако сужать круг до близкого знакомства не спешат, что вполне устраивает Бёна. Ему доучиться оставшиеся полгода, а там уже и жизнь пойдёт. Может быть, родители разрешат вернуться обратно в Корею.
О Чанёле Бэкхён старается не думать, потому что каждая мысль о нём заканчивается тем, что пальцы вцепляются в висевший сутками на шее кулон, а взгляд становится каким-то пустым, словно душа на секунду покидает тело, чтобы вернуться на пару часов в тот самый мир, где странный мужчина с чёрными глазами стал кем-то очень важным.
— Слышали, слышали?! — привлекает внимание всех в классе невысокая девушка с красивым лицом и длинными волосами. «Кажется, её зовут Микото», — думает Бэкхён и поворачивается к ней. — У нас будет новый учитель по истории. Говорят, он приехал из другой страны.
— Где ты уже это услышала, дурочка?
— Заткнись, — кидает всё та же девчушка смеющемуся однокласснику, швыряя в него карандаш с ярко-розовым пушистым комком на конце. — Я услышала, когда проходила мимо учительской. Он как раз представлялся другим учителям. Директор сказал, что работать с ним — большая честь.
— Ты наверняка что-то перепутала. Зачем учителю-иностранцу преподавать в нашей глуши? — этот парень никогда не нравился Бэкхёну. Акио слишком мрачный, относится ко всему с нескрываемым пессимизмом и любит ввязываться в споры с учителями, заранее зная, что никогда не выйдет из них победителем. Странный он.
— Он очень молодой, — пропуская мимо ушей вопрос одноклассника, рассказывает дальше Микото. — А голос просто божественный. — Утончённые ладошки ложатся на покрасневшие щёки, а довольная улыбка растекается по пухленькому лицу.
— Наша Микото снова втюрилась в учителя, — поддразнивает кто-то из класса. Девочка краснеет и недовольно показывает кому-то язык, обиженно отворачиваясь к доске.
Все быстро отвлекаются от принесённой вести, начинают с кем-то переговариваться, кричать что-то с дальнего конца помещения, и в комнате поднимается громкий смех и шум. Бэкхён, никогда не любивший подобную суету, закрывается одним наушником от внешнего мира и кладёт голову на толстый учебник по истории Японии. Дрёма завладевает его телом всего на несколько минут, пока возню не прекращает вошедший со звонком учитель.
— Добрый день, класс! — Бён резко распахивает глаза, не поднимая тем не менее головы. Он боится, что прозвучавший голос сейчас окажется простой иллюзией, и с осторожностью ждёт следующих слов. — Меня зовут Пак Чанёль. Я — ваш новый учитель по истории. До выпуска осталось совсем немного времени, поэтому давайте поднажмём.
Это точно он. Не может быть сомнений. Такой же низкий бас, хриплые переливы и неторопливая речь.
— Учитель! — зовёт мужчину всё та же Микото, без стеснения забирая всё его внимание себе. — А сколько вам лет?
— Сто семьдесят пять.
Он говорит с такой серьёзностью, что класс на минуту затихает, а Бэкхён наконец поднимает тяжёлую голову и, забыв достать наушник из уха, пялится во все глаза на слишком знакомое лицо. Слишком знакомую высокую фигуру. На Чанёле идеально сидят зауженные брюки и белая заправленная рубашка с закатанными до локтей рукавами и несколькими расстёгнутыми пуговицами. Да и сам он всё такой же идеальный.
— Наконец-таки проснулся любитель музыки с последней парты, — он отворачивается к доске, красиво выводя на ней дату, а затем вновь обращается к мальчишке: — Как твоё имя?
— Бэкхён. Бён Бэкхён. — Заторможено отвечает тот, теребя кулон на шее. Мужчина широко улыбается, замечая это, и подмигивает. В голове мальчишки знакомый голос вновь медленно, тягуче произносит мягким шёпотом: «Мы снова встретились. Простишь за то, что так долго не приходил?»
— Бэкхён, Бён Бэкхён, задержись после уроков. Поговорим о пользе музыки во внеурочное время. — Громко и строго говорит голос извне. Бэкхён почтительно кивает, виновато глядя на нового учителя, хотя на лице против воли расплывается широкая и слишком счастливая улыбка, что приводит в недоумение весь класс.
«Не прощу, никогда тебя не прощу, Чанёль», — мысленно посылает эти слова мужчине, слыша в ответ лишь весёлое хмыканье.
— И даже не думай сбежать — найду.
Бэкхён и не сомневается, поэтому остаётся после уроков.
Остаётся до самого вечера, сидя с Чанёлем на подоконнике в пустом классе, утопая в медвежьих объятиях и ласковых поцелуях в макушку. Они смотрят на настоящие звёзды, совсем забывая о волшебных иллюзиях, делятся друг с другом историями, дурацкими идеями и слишком интимными признаниями, в которых теперь уже не проскакивает и нота тоски, в которых теперь уже лишь безграничное чувство, которое пронесётся через многие миры.