Work Text:
Андрей на силу точно не скупился. Даже будучи пьяным, рука его слабее от этого не стала. Паша, не сопротивляясь, рухнул на пол, получив в солнечное сплетение. Он поднял его за кожанку и ударил снова, у Семенова пошла кровь, перехватило дыхание, боль прошила все тело. Он не считал количества ударов, не слышал криков Андрея, он отключился от реального мира и провалился в себя. Там, внутри себя, он осознавал и знал, почему он кричит и снова занес руку для удара, знал, что Андрей сто раз прав и может его в принципе убить сейчас за все хорошее сразу, а ему следует терпеть его удары.
Он наклонился к нему, оседлав бедра, только Семенов даже не думал дёргаться и сбрасывать его с себя, схватив за лацкан кожанки и дернув его на себя. Паша слабо повернул к нему голову, изучал его взглядом: пьяного, злого и до глубины души обидевшегося. Это не было той обидой пару лет назад, когда Паша его подстрелил случайно, это было куда глубже, тяжелее, это сливалось не только со злостью, но и с явной симпатией к нему. Андрей проморгался, утершись свободной рукой, слезы сами катились из глаз. Он отпустил его, выпрямился, передумав бить его дальше. Сидел на его бедрах, спрятав лицо в ладонях, пока Паша пытался прийти в себя. Он откинулся на полу, положив руку на лоб, Андрей вздохнул над ним, навис, выставив руки.
— И ты снова мне ничего не можешь сказать, Паш. Ты никогда не можешь мне ничего сказать.
Паша мотнул головой легко в знак согласия. Не мог, потому что не дали, потому что сразу врезали и не дали даже слова вставить. Он еле собирался с мыслями, не то что пытался открыть рот и что-то сказать. Злости при этом он никакой не испытывал, скорее он был рад, что на него так сорвались, и что, что он в крови. Можно лежать и смотреть на Михайлова, ни о чем не думать, редкое явление для него в последнее время. Думал он слишком много, получил горе от ума.
Он слабо поднял руки, умоляя больше не бить себя, а Михайлову уже и не надо было. Он накрыл его руки своими, опустил. Встал, отойдя к столу, где стояла полупустая бутылка водки, махнул прямо из горла, поморщившись. Он и так уже был практически трезв из–за выброса адреналина, водка его больше не брала.
Семенов вздохнул облегченно, двинулся слегка, зашипел.
— Ты бы знал как это больно, — он повернулся к нему, говорил на удивление трезво. Паша отполз к стенке, приподнимался по ней, усаживался, щурился, пытаясь рассмотреть его. — Ты просто не представляешь, что я чувствую. Опять, второй раз. В то же место, только бандитская теперь. Хоть тогда ты меня не бросил, но тогда я тебя ненавидел, выгнать хотел как угодно. Видеть тебя не мог, а ты еще нависал, скорую вызывал. Лучше б ушел тогда, сдох бы я, а ты бы отъехал по статье. И не было бы сейчас этого разговора.
— Андрей… — слабо позвал он, пытаясь успокоить его.
От своего имени он скривился. Протер глаза ладонью, он стоял против света, и Паша не видел, в каком он состоянии. Он оставил попытки мучиться и пытаться что-то разглядеть. Подвинул одно колено к себе, положив на него руку.
Михайлов подошел к нему, опустился на одно колено.
— Что Андрей, Паш? Что? — Он заглядывал ему в глаза, взгляд не возвращали. — Тебя надо ненавидеть, чтобы ты обращал внимание? Тебя избивать надо? Наезжать на тебя?! Может быть тебя на колени поставить и пистолет к затылку? Может тогда ты заметишь, что к тебе чувствовать могут?! Если я тебе скажу, что люблю тебя, ты же встанешь и уйдешь, как будто это что–то обычное! Ты всегда так делал! — Андрей снова начинал заводиться, но руки больше не думал поднимать. Внимание он уже привлек и именно так, как только что сказал. Что с мента возьмешь, насквозь видеть может, если захочет.
Паша повел головой, посмотрел на него ошарашено, Андрей наклонил голову, вскинув брови, как обычно делал, молча вопрошая, что Семенова так удивляло в его словах. Сложно было формулировать мысли, когда тебя били строго по лицу. Он сглотнул, во рту кровь была, он опустил голову, но ее тут же подняли. Андрей поддерживал пальцами его подбородок, только Паша не мог смотреть на него, отвел глаза.
— Все равно ничего не можешь сказать, смотреть даже не можешь. Тогда послушай, хотя бы. — Убрал руку. — Так вот, сейчас все совсем иначе, Паш. Когда ты человека ненавидишь, тебе в принципе его внимание не нужно, ты, наоборот, его избегаешь. А когда вы прошли уже хоть какие-то огонь, воду… Ты поменял свое отношение, ты проникся к человеку, и он тебе вроде как отвечал тем же… Выясняется, что нет. Ты любишь его и думаешь, он встанет за тебя стеной, не бросит и не уйдет, если что-то с тобой случится…
— Пожалуйста, Андрей…
— Нет, блять, нихуя! — Он влепил ему затрещину наотмашь, сорвав голос.
Семенов застонал, прикрыв глаза. Голова трещала ужасно, не от удара даже, а от крика. Хотелось забыться, он пожалел, что не забил на него в очередной раз и приехал, теперь сидел избитый, практически лежал. Даже потерять сознание не мог, годы опыта Михайлова в допросах делали свое дело. Он прекрасно понимал, когда нужно остановиться.
— Я прошу тебя… Прекрати…
— Как же я прекращу, Паш? Что мне делать? Я не могу постоянно терпеть, как ты меня не понимаешь, как ты не видишь и не слышишь меня. Я все для тебя делаю, Паша, я сдохну ради тебя, хочешь? А тебе все похуй, вообще все. Тебе любая моя жертва побоку.
— Ты сказал… Что все с тобой нормально… Я полетел за ним…
— И не поймал. Ты его не поймал…
Паша усмехнулся. Действительно, не поймал. И мог потерять Андрея. Мог, но не думал об этом в ту секунду, мысли не было.
Андрей коснулся рукой его лица, Паша сильно вздрогнул от этого, дернул головой. Он заметил, что ему стало на секунду страшно еще раз получить затрещину или чего похуже. Гладил его лицо, почти ласково, размазывал кровь, смотрел давно сухими от соли глазами, и столько еще хотел ему высказать.
— Мне было в какой-то мере все равно, когда я первый раз в больнице из-за тебя лежал. Во второй я не могу это просто так оставить, Паш. Если для того, чтоб меня послушать, тебя надо было позвать и отпиздить, то что уж поделать. Сначала бей, потом думай, да? Сам научил. — Вздохнул. — Пойми… Пойми меня. Мне больно не из–за пуль, не из–за того, что меня с того света вытащили, мне больно оттого, что ты делаешь со мной. Так нельзя, Паш, так ни с кем нельзя. Ты можешь меня вызвать посреди ночи, я сорвусь, но, когда я тебя вызываю, ты еще выебываешься мне в трубку… — Он оборвал предложение. Морально ему было невыносимо.
Встал, отошёл от него. Паша смотрел ему в спину. Медленно начал подниматься по стене, но ноги держали его плохо. Он прислонился к стене, отвернувшись от Андрея.
Ему даже нечего было противопоставить. Все было именно так, как он говорил, только Паша игнорировал не одного его. Не только на Андрея Паша с лёгкостью мог забить, а когда будет надо ему одному — вернуться.
— Я не хотел брать тебя в разработку. Я не хотел слушать тебя. Я не хотел, чтобы ты попал за решетку, я ничего не хотел из того, что мне приказывали делать. Меня не просили, мне приказывали. А я каждый раз из–за тебя ломался, потому что терять тебя не хотел! Меня душило осознание того, что ты бандит, ходишь и охраняешь своего Фомина, как цепной пес и тебя как цепного пса надо уничтожить. Меня это душило каждый день. Каждый раз. Я не думаю, что ты обо мне вспоминал хоть раз без особой причины. А я думаю о тебе каждый день. Я не знал даже, что подпущу к себе кого-то так близко.
Паша смотрел в стену, пытаясь прийти в себя, сглатывая кровь, которой стало немного меньше. Пытался раздышаться. Оттого, что Андрей говорил ему, это было в разы сложнее. Он бил его теперь морально, и не руками, а ногами забивал.
— Я стал приносить слишком много жертв, а толку от этого нет. Меня выставили из ментовки, и теперь я не знаю, что со мной будет. Не знаю, что с собой делать. И все это на меня давит. Как хорошо было, когда я был холодным, как тот же Арсеньев, которого хер кто пробьет. Как же было просто жить, а потом ты нарисовался.
— Андрей… Подойди.
Он обернулся, вздрогнув. Белая некогда кофта была вся в красных подтеках. Ему защемило сердце, в горле ком появился. Его стало жаль, стало жаль, что он так на него набросился. Он обнял себя, медленно подойдя к нему, заглядывая ему в лицо.
— Пожалуйста… Прости меня. Прости…
Они смотрели друг другу в глаза. Пашин взгляд был измученным, взгляд Андрея отчаянным. Он бился сам с собой, Паша просил прощения и очень сильно хотелось его простить, но внутри бушевала еще и старая, казалось, мертвая ненависть, идущая по одну руку с ревностью. Эти чувства жгли его самым невыносимым пламенем. Вид Паши пробуждал в нем жалость и некое чувство вины.
Паша же тонул в этом чувстве. Андрей часто вставлял ему голову на место и делал это различными способами. Он понимал, что действительно потерялся, окончательно потерялся, когда ушел во второй раз. И Михайлов был опять прав тогда, когда хотел его удержать, чуть ли не за руки хватал.
— Я жалею, что ушел тогда… Если бы не это… Ты бы не получил пулю никогда. Я, может быть и да, — он усмехнулся, Андрей отвернулся от него, глубоко вдохнув и выдохнув, — а ты нет. Опять я все испортил. Прости меня.
Он слабо протянул к нему руку, касаясь пальцев на его плече. Андрей закрыл глаза.
— Ты прав, Андрюх. И то, что избил — тоже прав. Но… Что бы ты сделал на моем месте?
— Да то же самое я бы сделал… — Тут же ответил он. Опустил руки, держал по швам. Опустил глаза.
— Вот именно. Ты б поступил точно так же. Но в остальном ты прав. Мне нечего тебе сказать.
Андрей запрокинул голову, глубоко вздохнув. Паша смотрел на него и думал, как они могли его подозревать, как, каким образом вообще. Он бы его зарезал или застрелил давно, заставил его на машине разбиться, да что угодно бы сделал, если бы был маньяком, Архитектором этим чертовым. Только не отвертеться, все равно придется проверять. Максимов его задушит, если он обломает ему этот эксперимент.
А он и бить то его больше не мог, стоял обнимая себя окровавленными руками.
— Иди, смой кровь. Кофту дам тебе, если захочешь.
Семенов кивнул, по стенке направившись в ванну. Как ехать обратно он не понимал, он вообще плохо соображал и двигался. Даже был бы не против остаться у Андрея, если у того возникло бы желание его оставить. По-хорошему, надо было вообще в больницу наведаться, но на вопросы отвечать не хотелось.
Смотрел на себя в зеркало: ему рассекли обе брови, вмазали по носу, даром не сломав. Челюсть тоже кровоточила, Андрей вовремя остановился и не стал ему ее ломать. Под глазом алела гематома. Он стянул кожанку, снял кофту. Под воду подставил не руки, а голову сразу, ожидая, пока вода перестанет быть красной. Закрыл глаза, в голове снова звучали слова Андрея, в сердце тянуло от этого. На самом деле, Паша даже представить не мог, что так может быть, что так действительно бывает, он чаще смотрел на себя и в себя последнее время, потому что с собой проблем было еще больше, чем с другими.
Хотелось все бросить и уехать далеко. Уехать далеко и всех забыть. Даже Андрея. Успокоиться, отдохнуть. Перестать думать об Архитекторе, о комитете, о Фоме, о Юле, обо всем и всех, забыть и не вспоминать пока не вернулся бы.
Это звучало очень заманчиво, но невозможно.
Андрей открыл дверь ванной, бросив полотенце на тумбочку. Паша даже не мог кивнуть, все еще отходил под проточной водой.
Замотал голову полотенцем, сидел на бортике ванной. Андрей молча стоял в дверях, скрестив руки на груди.
— Как ты?
Паша отнял полотенце, вздохнул.
— Жить буду, не волнуйся.
До бровей легко дотронулись. Он зашипел от прикосновения.
— Сиди тихо.
Паша не следил за тем, откуда Андрей доставал перекись с пластырями.
— Каково тебе интересно… Только что ты меня избил, высказался… А потом отправил умываться, а теперь еще и бровь заклеиваешь?
— Как обычно мне. На работе я тоже на тебя орал, а потом отходил.
— Мы там не дрались.
Андрей поднял его пальцами за подбородок, удивился наигранно.
— Да прямо-таки не дрались! Мы в первый день подрались, придурок.
Паша слабо улыбнулся.