Archive of Our Own

От упрямого тепловоза, тащившегося по заснеженным рельсам, пар плыл огромными клубами, собирался в облако и на поворотах укутывал первые вагоны непроглядной желтоватой пеленой. Лежавший на верхней полке Серёжа в такие моменты моргал и хмыкал себе под нос: тёплый и сырой пар на несколько секунд скрывал ледяную белизну снега за окном, расчерченную тенями старых ёлок, а потом уносился в небо, истаивая и истончаясь в морозном воздухе.

После серого и грязного январского Ленинграда чистота уральских снегов казалась Серёже необычной, и от окна он не отлипал, отходя только до тамбура покурить и до бака с горячей водой — подлить кипяточку в стакан с давно побледневшим чаем.

Серёжа ехал вот уже третьи сутки в поезде, а в конце дороги его ждало будущее. Будущее, в котором газ, так нужный родине, сжиженным потоком заструится по блестящим на солнце трубам и вспыхнет голубым огоньком под чайником на кухне где-нибудь возле Благовещенска. Конечно, Серёжа не сам будет бурить скважины, ставить огромные баллоны, варить трубы и валить лес на месте, где должен вырасти посёлок, но он всё же чувствовал эту свою причастность к чему-то огромному, важному и полезному. Ведь если все эти суровые мужики в ватных полушубках и разрумянившиеся от мороза женщины с папиросами на длинных мундштуках не будут есть в полевых столовых, не получат свой борщ (а у Серёжи по борщам всегда пятёрки были) со сметаной, никакой работы и не получится.

Как раз такие вот люди и ехали сейчас с ним в специальном вагоне поезда от Молотова (его только недавно переименовали обратно в Пермь, и соседи Серёжи по вагону всё ещё не привыкли, то и дело оговариваясь в речи) до Печоры. Вагон этот должны были отцепить у пока ещё безымянной станции рядом с изгибом реки Вуктыл. Поезд пойдёт дальше, а Серёжа вместе с полусотней людей двинется к временному посёлку строителей.

— Малец, слезай, скоро приедем, — позвали его снизу, и Серёжа, встрепенувшись, сел на полке, едва не приложившись макушкой о багажные доски над головой.

Он ловко слез на пол, одёрнул свитер и заозирался, глядя, как потихоньку оживает сонный вагон: в проходе засновали люди, кто-то, матюкнувшись, едва не уронил пузатый вещмешок с притороченным снаружи ломом, хлопнула выстрелом дверь тамбура. Подтянувшись на руках, Серёжа сдёрнул с багажной полки свой тощий рюкзак, влез в ботинки, накинув меховое пальтишко, вынул из рукава шапку и принялся теребить её в руках. Ему собирать было больше нечего: смена белья, новенькая, только с фабрики «Сангар», лежала на дне рюкзака, завёрнутая в большое полотенце; там же, бережно обёрнутая газетой, лежала книга с рецептами, вся исписанная заметками, пара рубашек, парадные штаны и туго скрученная в валик куртка. Ещё Серёжа вёз с собой «Повести Белкина», две пластинки с концертами Рахманинова, свёрток шоколадных конфет с фабрики Крупской и плотный картонный конверт, в котором хранились бережно все нужные документы — метрика, школьный аттестат, корочки из поварского училища и комсомольский билет. Вот и всё серёжино богатство.

Поезд замедлил ход, что-то лязгнуло, когда остальной состав отцепили от их вагона, зашипел тепловоз, будто не ожидавший такой лёгкости — из сорока вагонов остался только один, специальный. Дробно стукнули колёса, когда тепловоз неторопливо протянул вагон ещё с полкилометра, а потом полная ожидания тишина вагона взорвалась звуками. Суетливо переговариваясь, люди вышли прямо на утоптанный снег, разбились на группки по бригадам, и над ними к прозрачному небу потянулись струйки табачного дыма. Серёжа вышел одним из последних, остановился на вытоптанном на снегу пятачке с чёрными точками окурков и проводил взглядом уходящих за стену леса строителей.

Лес был везде — огромные и величественные деревья тихонько покачивались, будто ленясь, и их снеговые шапки редко-редко с шорохом падали вниз. Между деревьев был развал, как расселина в горах, и по нему тянулась лента железной дороги, уходившая от основной ветки куда-то вбок. За лесом что-то гудело, но совсем вдалеке, будто ёлки, сговорившись, решили не пропускать ни единого звука. Тишина эта после неумолкающего гула разговоров в вагоне, после стука колёс и посвиста тепловоза, после шумного Ленинграда на Серёжу давила, будто перина.

Так неловко и потерянно он себя с провала на прослушивании в театральное не чувствовал.

— Горошко! — услышал он свою фамилию, произнесённую чуть картавящим голосом. — Горошко, повара, не видели?

— Я здесь! — отозвался он, поднимая руку, и к нему тут же по снегу подкатился круглый человек в тёплой дублёнке. У него борода была вся покрыта инеем, а за стёклышками то и дело запотевающих от дыхания очков лукаво поблёскивали глаза.

— Вижу, — зажав подмышкой папочку с бумагами, он стряхнул с руки плотную варежку и протянул Серёже ладонь: — Роман Игоревич Котков, можно сказать, завхоз, — он оглядел Серёжу, чуть приподняв белёсые от снега брови: — А багаж твой где?

— Вот, — Серёжа качнул на плече рюкзак, и у Романа Игоревича страдальчески перекосилось лицо.

— Подушки у тебя с собой, конечно же, нет? — спросил он, с тоской окинув взглядом рюкзак. — Я так и думал. У нас просто с подушками — дефицит. Тумбочки есть — их наши умельцы из подручного материала так и строгают, а подушки уже третью неделю из Москвы ждём.

— Это что, я на тумбочке спать буду? — улыбнувшись, спросил Серёжа. Роман Игоревич ему даже понравился — этим своим сварливым (хотя Серёже и казалось, что притворным) ворчанием он будто бы заземлял величественность природы, делал её не такой монументальной, что ли.

— Разберёмся, — ответил он, что-то отметил в папке карандашиком, привязанным на верёвочку, и, попрыгав на месте, чтобы согреться, махнул Серёже рукой, приглашая следовать за собой.

Они шли вдоль железки, которая за поворотом разделялась на несколько ответвлений, и по каждому из них медленно ползли платформы со сложенными штабелями ёлками. Срезы деревьев золотились на солнце и пахли одурительно — смолой и свежестью — как на новый год. Серёжа только и успевал головой крутить, почти не слушая Романа Игоревича:

— Ну, про цель нашу тебе лучше товарищ Колесников расскажет, политрук наш, а как по мне — так об этом говорить пока рано. Первые скважины тут бурить раньше весны не начнут, земля ледяная. Так что пока мы тут домики товарищам инженерам построим, школу им сделаем, больницу, клуб. Деревья — вон — на мебельную фабрику в Печоре отправим, пусть им там столы-стулья постругают…

— И тумбочки, — поддакнул Серёжа, доставая заледеневшими руками из кармана пачку папирос. Выбил одну, чиркнул спичкой и снова зашагал следом за Романом Игоревичем, не заметившим, кажется, его комментария.

— Тебя, товарищ Горошко, мы на бригаду лесоповала поставим: ребята площадку для цеха расчищают. Команда там — во! Все ударники, на доску почёта самолично их портреты прибивал.

Серёже тут же представились такие же бородатые, как и товарищ Котков, богатыри, которые, засучив рукава и заломив на затылок треухи, бодро топорами стучат по необъятным стволам вековых ёлок, и поёжился немного. Представилось, как они входят на чистенькую, как в цеху училища, кухню и грязными руками хватают из алюминиевой кастрюли нарезанный хлеб, а потом стучат кулаками по раздаточному окну, требуя добавки.

— Наш участок стоит чуть поодаль, — остановившись вдруг, сказал Роман Игоревич. Оглянувшись на Серёжу, он снова блеснул очками и указал потёртой варежкой налево: — Вон там будет посёлок, уже два дома построены, ещё четыре к марту должны возвести вместе со школой и больницей. Вот эта проплешина в деревьях, — он махнул направо, — это место для цеха.

Над пятачком в этот момент стаей взвились птицы, и Серёжа даже вздрогнул.

— Лес валят, — пояснил товарищ Котков, — бригада Чеботарёва всегда чисто работает, даже шума не слыхать, верно?

Серёжа кивнул, а Роман Игоревич махнул рукой на место ровно посередине между посёлком и успокаивающимися над лесом птицами:

— А вот там наше хозяйство.

Он оглянулся на проезжающую мимо вереницу пустых платформ, ползущих в обратную от станции сторону, и заторопился следом. Неуклюжий в своей плотной дублёнке, он сел на край последней платформы и похлопал по дереву рядом с собой, показывая Серёже, что стоит сесть рядом, и тот быстро догнал платформу и устроился на ней, обнимая свой рюкзак.

У него застыли ноги, щёки чуть покалывало морозцем, а от солнечного света, многократно отражённого от снежных простыней, глаза немного слезились. Болтая ногами над медленно крутящимися колёсами, он смотрел на стволы деревьев, сугробы и то и дело мелькающие вдоль железки свежие пни, и было ему на удивление спокойно.

Он знал, зачем приехал. Он ждал, что здесь наконец-то перестанет его грызть досада за проваленный экзамен в театральном и будет чем гордиться и ему, и маме. Строитель коммунизма — в буквальном смысле этого слова — вот, что было его новой и главной ролью. Даже если для этого придётся спать на тумбочке и мириться с грязными руками дровосеков.

До ограды вокруг строительного посёлка они добрались в тишине: Роман Игоревич ещё пытался что-то рассказывать, но не дождался от Серёжи явной реакции и быстро замолчал, а Серёжа, заворожённый красотой и величественностью дикой природы вокруг, как-то лирично думал о том, что живёт в удивительно красивой стране и люди тут тоже — замечательные, добрые и открытые.

Поселение строителей оказалось небольшим. По прямой от ворот шла протоптанная дорога к добротному деревянному зданию администрации (по совместительству — клуб, школа и медпункт), а от пятачка перед ним лучами октябрятской звёздочки отходили тропки: к группке бараков, над которыми в небо шёл дым от печек; к просторной избушке с резным коньком над крышей; к утыканному антеннами коммутатору; к пожарной станции с похожей на маяк каланчой и, конечно, к столовой — будущей вотчине Серёжи.

Поздоровавшись с девушкой в военной форме у ворот, товарищ Котков провёл Серёжу за собой к администрации, оставил его на пару минут у фанерного щита, обещавшего в пятницу танцы, а сам пропал, вернувшись уже без папки, зато с тощей подушкой в дряблой белой наволочке. Зажав подушку подмышкой, он бодрым шагом пошёл по узкой тропке к баракам.

— Едут сюда вот такие, молодые, вроде тебя, ни подушки, ни профессии… — проворчал он, оглянувшись, и Серёжа, оскорбившись, буркнул:

— Профессия у меня есть, между прочим!

— Посмотрим, — так же многозначительно, как раньше обещал «разберёмся», обронил Роман Игоревич и вдруг остановился. Он показал на видную над деревьями башенку пожарной станции. Она стояла на пригорке и потому видна была из любой точки строительного посёлка. — Вон то место видишь? — Серёжа кивнул, всё ещё немного обиженный, и Роман Игоревич предупреждающе поднял руку: — Эта лавочка у пожарной станции у нас называется Камчаткой. Её очень любят парочки: сидят там, сидят, а потом приходят ордер на отдельную комнату требовать, а у нас отдельных комнат нет.

Серёжа почувствовал, что ему больше не холодно — от смущения его в жар бросило. Друзья в Ленинграде тоже шутили над ним, что он на стройку едет, чтобы стремительно найти себе сурового и бородатого (вроде товарища Коткова) мужика, штамп в паспорт ляпнуть и варить ему борщи, пока тот с товарищами по бригаде в домино режется. Серёжа на такие разговоры обижался страшно, хотя и не показывал виду, и сам старался отшучиваться, что за его борщами все бородачи Севера в очередь выстроятся. От того, что Роман Игоревич тоже об этом подумал, Серёже легче не стало. Резче, чем нужно было, он спросил:

— А зачем вы мне это рассказываете?

Глянув на него, расстроенного, товарищ Котков снова блеснул стёклышками очков, улыбнулся по-доброму и воздетую к небу руку опустил.

— Сигнализирую, — коротко ответил он и поманил за собой Серёжу, сворачивая к баракам.

Три окрашенных одинаковой тёмно-коричневой краской здания на двенадцать окон каждое стояли посреди леса. Над каждым из рядка труб выходил сизый дым, от каждого своя дорожка вела к сложенной срубом бане, и отличались они только тем, как через покрытые морозными узорами стёкла проглядывала то ситцевая занавеска с оборками, то тёплый платок, натянутый между рамами, то стопка книг, а то и вовсе — глянцевый бок аккордеона.

— Ты у нас, как представитель вспомогательной профессии, жить будешь в пятой комнате первого барака, — скомандовал товарищ Котков, указывая на выведенную на боковой стене у окна кривоватую единицу. Он толкнул плотную створку, ввалился в тепло и постучал в белёную дверь крайней комнаты.

— Заходите, — негромко донеслось оттуда, и Роман Игоревич, сунув Серёже в руки подушку, втолкнул его в комнату.

А потом за спиной Серёжи закрылась дверь, и он остался один на один со своим будущим соседом.

На вид ему было лет тридцать, и бороды у него не было. Он сидел на стоявшей ближе всего к печке кровати, вытянув ноги поверх лоскутного покрывала, и пришивал пуговицу к разложенной на коленях рубашке. Волосы у него были длинноватыми и падали на лоб, немного кривой, будто сломанный нос был чуть красным от холода, а на бледных и острых скулах даже гудящее за печной заслонкой пламя не смогло проявить румянец. Смотрел он на Серёжу пристально и, вроде как, немного насмешливо.

— Новенький? — спросил он, перекусил нитку и аккуратно убрал иглу в картонный чехол. Дождавшись серёжиного кивка, он указал на соседнюю со своей кровать: — Тогда тебе сюда. Звать-то тебя как, о дивное создание?

— Серёжа, — отозвался тот, кашлянул и добавил: — Повар.

— Прощай, нормальная еда, — усмехнулся сосед, отложил рубашку и, встав с кровати, протянул Серёже руку: — Ваня, работаю на коммутаторе.

Серёжа неловко пожал протянутую ладонь (для этого пришлось закинуть подушку на плечо) и, выбравшись из ботинок, в одних носках прошёл к сиротливо пустой кровати с распахнутой тумбочкой. Бросил в изголовье подушку, уронил на пол рюкзак и, стараясь не замечать неотрывного ваниного взгляда, посмотрел в боковое окно, которое было ровно над его кроватью.

«Будем жить», — сказал он себе.

Пожав новенькому руку, Ваня вернулся на кровать, подобрал под себя ноги и снова взялся за рубашку. Висевшую на соплях пуговицу на манжете он уже пришил и, не приведи товарищ Котков этого повара, Ваня бы, пожалуй, последние полчаса перед сменой просидел бы перед печкой, пялясь в огонь, но делать это при незнакомом человеке ему почему-то не хотелось.

О том, что приедет этот парнишка, Ваня узнал раньше всех в «пятёрке»: в прошлую его смену пришли списки бригад на замену уезжающим в отпуск и на другие задания строителям, и среди них — повар, Горошко Сергей Дмитриевич, тридцать седьмой год рождения, холост, замечаний не имеет. О том, что его подселят в «пятёрку», тоже было ясно как белый день — кровать выбывшего две недели назад Антоши Момота (он женился и поехал за своей старшей лейтенанткой куда-то на границу) пустовала только у них. Был, конечно, шанс, что новой поварихой окажется женщина, но завстоловой товарищ Дапкунайте, стряхивая с кончика папиросы пепел (спасибо, что не в кашу, а на земляной пол кухни) Ване на эти слухи ответила коротко:

— В свободной стране живём.

Они действительно жили в свободной стране — Ваня знал это не хуже остальных. В конце концов, он в газетах читал, что на должностях телефонистов в Америке работали только женщины, и работа эта была низкооплачиваемая, презираемая даже, а здесь, в Союзе, любой человек мог стать кем угодно. Вон, этот Серёжа стал поваром, лёнькина невеста Маша доросла до бригадира в своей команде строителей и теперь строила школу для инженеров, а сам Ваня, на которого в той же Америке посмотрели бы, крутя пальцем у виска, отвечал за работу всего коммутатора стройки. Был у них тут, как и во всём Союзе, негласный закон равных возможностей: на каждой должности должны быть и мужичины, и женщины. Так что неудивительно, что на место уехавшего к монгольским степям Антоши им прислали Серёжу, а не Ксюшу какую-нибудь.

Выровняв подушку по краю кровати, Серёжа снял шапку, выбрался из мехового пальто, слишком тонкого для местных морозов, и потянул шнурок своего рюкзака. Достал обёрнутые газетой пластинки и пару книг, убрал их в тумбочку, туда же сложил свёрток с банными принадлежностями и разложил на кровати какую-то нехитрую свою одежду. Ваня смотрел на него искоса со смесью презрения и жалости во взгляде: вроде, не совсем мальчишка, а приехал из Ленинграда в ледяную глушь посреди леса в тонких — городских совсем — ботинках и вместо запасного одеяла протащил за собой через полстраны пластинки. Под шапкой у него, кстати, обнаружились вполне модно подстриженные рыжие волосы (Ваню вот так же стригла Сонька Заика из третьего барака в обмен на пару часов смены на коммутаторе), отогревающееся в печном тепле лицо было скуластым и будто бы с едва заметными пятнами на коже, которые его совсем не портили. Двигался Серёжа суетливо и немного неловко — трогал большими своими руками то железную спинку кровати, то деревянный подоконник, на котором в жестяной банке из-под тушёнки росла какая-то посаженная Юр-Толичем трава, то треснувший угол тумбочки.

— Вещи можно в шкаф убрать, мы тебе там полку освободили, — подсказал Ваня, сжалившись. — А куртку повесь за шторкой у двери, там прихожая.

Он вспомнил вдруг, как сам приехал сюда четыре месяца назад, даже не с рюкзаком, а с чемоданом, с которым отец ездил в командировки в Чехословакию. Как он шёл в своих лакированных ботинках по топкой, усыпанной рыжей хвоей земле вдоль едва проложенной посреди просеки железки и ловил на себе косые взгляды упакованных в телогрейки мужиков. Ване понадобилось меньше месяца, чтобы научиться варить кофе на примусе, не морщиться от вида туалета на улице и сменить ботинки на валенки, которые носить следовало на две пары шерстяных носков. Вот только от привычки носить на работу рубашки, кипенно-белые, отглаженные до хруста, так и не смог избавиться.

Посмотрев на часы, Ваня встал с кровати и, сунув ноги в тапки, прошёл к ютящемуся между шкафом и раковиной комоду, где стоял примус и хранились сберегаемые всей комнатой запасы кофе. Серёжа медленно и осторожно, будто боялся резкого слова от Вани, складывал вещи на полке и даже вздрогнул едва заметно, когда услышал:

— Кофе будешь?

— Спасибо, — сказал он и улыбнулся, а Ваня почему-то подумал: «Приживётся». — А у меня конфеты есть.

— Лучше бы сигареты, — усмехнулся Ваня, разжигая керосин в примусе, и подлил в турку воды.

— И сигареты тоже.

— Тогда кофе сварю и выйдем. Юр-Толич не любит, когда в комнате курят — говорит, что вредно. А он врач, мы ему верим.

Заметив заинтересованный серёжин взгляд, Ваня подбородком указал на стоявшие напротив двери кровати. Они стояли симметрично: изголовьем к стене, ровнёхонько под двумя одинаковыми узкими окнами, застелены по-военному аккуратно, а на тумбочках, стоявших между изножиями кроватей, похожими стопками лежали книги — на одной медицинские, на другой — учебники по физике.

— Левая — Юр-Толича, он местный врач, обожает кофе, ненавидит, когда кто-то трогает его вещи. Правая — Миши. Ему за полтинник уже, но, если ты будешь обращаться к нему по имени-отчеству за пределами классной комнаты, ты оскорбишь его до глубины души. Они оба сейчас на работе.

— А ты почему не на работе?

— Потому же, почему и ты, — Ваня ловко снял турку с примуса, отставил её на лоскутную прихватку остывать и отстаиваться и выключил примус, чтобы не жечь керосин. Достал из комода две чашки, разлил кофе по ним через марлю, квадратики которой специально для этого из просроченных бинтов резал. Бинты эти в достаточном количестве приносил из медпункта Юр-Толич, большой охотник до кофе. — Смена у меня только через сорок минут начнётся, так что я сейчас выпью с тобой кофе, покурю и направлюсь на своё место.

Совсем не стесняясь Серёжи, он отошёл к своей кровати, выбрался из свитера и надел поверх майки свежую белую рубашку. Заправил её в штаны, перещёлкнув ремень, и, пригладив ладонью волосы, скрылся за шторкой, где висел его полушубок и лежала на полке тёплая шерстяная шапка.

Серёже повезло, что он приехал в самом конце января, пропустив новогодние морозы. Замотав шею шарфом, который в последней посылке из дома прислала Ване его сестра Лиза, он сунул ноги в валенки и жестом показал Серёже, чтобы брал с собой кружки и шёл следом.

На крыльце барака, с которого дежурный из «трёшки» с утра счистил снег, пахло морозом и свежестью. Вот, вроде, Ваня тут уже столько времени торчал, а всё равно каждый раз замирал, вдыхая этот чистый и прозрачный запах зимнего леса. Москва пахла бензином, асфальтом и бетоном; Прага, куда Ваня ездил с отцом в детстве, — конфетами и кожей от помпезных кресел в приёмных; но здесь, у Вуктыла, воздух был полон леса, снега и деревенского запаха горящих дров.

Скрипнули доски крыльца, когда Серёжа вышел следом. Поставив кружки на перила (под ними тут же расплылись от тепла ровные круги), он достал из кармана две конфетки в пёстрых обёртках и одну протянул Ване на ладони. Зашуршал своим фантиком, потом чиркнул спичкой, закуривая папиросу, и глотнул стремительно остывающий кофе.

— Хорошо здесь, — негромко сказал он, будто бы себе, а не Ване, но тот всё равно кивнул.

За деревьями послышались громкие голоса, и на тропку вывалилась бригада Лёни Бичевина: переговариваясь и то и дело перемежая слова всплесками хохота, они свернули к баракам, но, заметив на крыльце Ваню и новое для них лицо Серёжи, остановились.

— Привет, — Лёня почтительно поднял свой треух над головой, и Ваня царственно кивнул в ответ. — На замену Момоту?

— Это товарищ Горошко, он из Ленинграда к нам приехал сегодня дневным поездом, — сказал Ваня и затянулся. Серёжа рядом с ним вопросительно на него покосился: сам он Ване этого, конечно, не рассказывал и теперь, наверное, гадал, откуда это известно стало. — А тебе уже можно приносить свои сожаления?

За спиной Лёни насупленно посверкивал глазами Паша Прилучный, про которого по всему посёлку ходили слухи, что он сюда приехал вовсе не из Чимкента, как рассказывал, а из мест не столь отдалённых. Ваня его побаивался немного, но опасений этих не показывал. Даже поддразнивал его иногда, вот как сейчас:

— Цифры за прошлую неделю прошлой ночью как раз в Москву телеграфировал, и у Димы больше.

— Не всё у него больше, — буркнул Паша, хохотнул и за рукав потянул Бичевина к соседнему — второму — бараку.

— Лёня и Дима — бригадиры двух команд вальщиков, — ровным дикторским голосом пояснил Ваня ничего не понимающему Серёже. — У них соцсоревнование, их почти каждую неделю на доске почёта меняют одних на других, — и, не меняя интонации, закончил: — Кружки помой, я пошёл.

Натянув шапку пониже, он сбежал по ступенькам крыльца и свернул на тропку к центру посёлка, через который шла дорога к стоявшему на отшибе коммутатору. Снег скрипел под валенками, нос пощипывало морозцем, и Ваня, нахохлившись и опустив голову, быстро перебирал ногами. Темнело, и люди возвращались с работы из леса и со стройки. Ваня обошёл стайку приехавших на грузовике девушек, среди которых была и лёнина Машенька, кивнул стоявшему на крыльце здания администрации Юр-Толичу и хотел уже подойти к нему и рассказать о новом соседе, но глянул на часы и заторопился к своей тропинке.

Сбивая с валенок снег в сенях коммутатора, он услышал, как Сонька, его сменщица, громыхает стулом, поспешно вскакивая на ноги. С Соней Ване было легко: она, ранняя пташка, влетала в коммутаторную в шесть утра и сидела здесь, рассылая телеграммы и принимая все звонки, до четырёх вечера с законными перерывами на обед. Ваня заступал как раз в четыре и уходил в два часа ночи, оставляя ключ дежурному сторожу. Для срочных звонков по межгороду у него была инструкция, а прочие сообщения могли подождать и начала сониной смены. В воскресенье у них обоих был законный выходной, и на коммутаторе маялся только сторож.

— Срочное есть? — спросил Ваня, передавая Соне так и не съеденную конфету. Засияв, как первоклассница, Соня чмокнула его в щёку и убрала конфету в карман тёплых штанов. Заматывая голову пуховой шалью, она затараторила торопливо, чтобы только побыстрее передать все дела и успеть перехватить что-нибудь в столовой перед занятиями в вечерней школе:

— Артём Арамычу звонок из Ленинграда заказан на шесть, нужно проследить, чтобы межгород свободен был, и я там утреннюю почту разобрать не успела: целый день со строителями обсуждали линии в посёлок, замучили они меня.

— Я разберу, — успокоил её Ваня и проводил взглядом до двери.

Оставшись в одиночестве, он устроился на удобном стуле с высокой спинкой, качнулся на нём и оглядел свою вотчину: фасеточными глазами мухи поблёскивали молчащие сейчас датчики линий — их немного было, посёлок только начинал расти, и телефонных линий протянуто было всего с десяток; негромко потрескивало что-то в телеграфной, да гудел за толстой стеной лес. Здесь работать Ване нравилось ещё и потому, что тут было тепло от работающих машин. Не как от доменной печи, конечно, но и не так холодно, как в лесу с бензопилой прыгать.

До шести Ваня сидел над коробкой с письмами, сортируя их по ячейкам — первый барак, второй, третий, домик начальства, официальные письма в администрацию и случайно затесавшиеся — для тех, кто уже перебрался в новые дома в посёлке. Увидев фамилию Юр-Толича, написанную знакомым уже круглым почерком на конверте без обратного адреса, Ваня усмехнулся и убрал его сразу в карман своего полушубка. Письма эти добрый доктор получал почти каждую неделю и выбрасывал, не вскрывая, а лицо у него в этот момент делалось таким потерянным и отстранённым, будто ему по открытому сердцу ножом полоснули. Лучше отдать ему письмо лично в руки за утренней папиросой, когда лишних глаз (вроде того же Серёжи) кругом не будет. Своё письмо от сестры он тоже вынул из общей груды, отложив его на последние часы смены, когда вероятность звонка была самой минимальной — разве что из посёлка за доктором звонить будут.

Без пяти шесть Ваня подключился к говорившей с Батуми малярше и вежливо попросил освободить линию, а потом, не дожидаясь конца многословного прощания, прервал звонок и выпрямился на кресле, пялясь на огонёк над деревянной табличкой «МГ» — междугородняя. Обычно Артём Арамыч, начальник всего этого строительства, в Москву и Ленинград звонил сам, отчитываясь об успехах и прося ускорить поставки нужных материалов, а вот так, заказанным звонком, ЦК на ваниной памяти не вклинивалось ни разу. Он даже удивился, что Соня не в курсе — её ухажёр, взрослый и важный мужик, сам сидел где-то наверху и знал всевозможные подробности.

Тумблер Ваня дёрнул, кажется, за секунду до того, как зажглась лампочка и в наушниках затрещало.

— Вуктыл-Первый, слушаю, — проговорил Ваня привычно и услышал, как на том конце провода кто-то негромко вздохнул.

— Добрый вечер, у вас же вечер уже? — голос был приятным, и Ваня усмехнулся:

— Местное время семнадцать часов пятьдесят девять минут.

— И не опоздал, — снова сказал этот голос, а потом попросил: — Соедините меня с товарищем Габреляновым, пожалуйста.

Он мог бы и не говорить — звонок же был заказан. Ваня даже представил, как Артём Арамыч сейчас по кабинету расхаживает, поглядывая на стоящие парочкой телефоны, местный и межгород, и ждёт-ждёт-ждёт. Переткнув провод, Ваня обронил:

— Соединяю, — но от линии не отключился, только микрофон наверх задрал, чтобы его дыхание в трубке слышно не было.

— Ну, здравствуй, товарищ Жизневский, — едва подняв трубку, сказал Артём Арамыч. — Или тебя теперь только по имени-отчеству?

— Да ну тебя, Тём, — отозвался всё тот же приятный голос. — Какое в задницу отчество? Ты же знаешь, что я эти высоконачальственные кресла в гробу видал, — он хохотнул негромко и чуточку грустно, а потом, собравшись, добавил: — В общем, у меня две новости: хорошая и плохая, с какой начать?

— С плохой, очевидно, — вздохнув, отозвался Артём Арамыч, и Ваня услышал, как скрипнуло его кресло, как раз довольно высоконачальственное.

— К вам едет ревизор, — Ваня себе даже рот ладонью закрыл, чтобы не расхохотаться от грамотной театральности этой реплики. Решительно, этот товарищ Жизневский ему нравился.

— А хорошая тогда какая? — севшим голосом спросил Артём Арамыч, но в этот момент у Вани засвербело в носу так сильно, что он никак не мог сдержаться и не чихнуть. Хорошо ещё, что успел протянуть руку и от разговора отключиться.

— Ревизор, — пробормотал он себе под нос. — Как же это не вовремя-то.

Стемнело резко, будто кто-то рубильник дёрнул, и тут же вдоль тропинок жиденьким жёлтым светом замерцали фонари. Снег под ними похож был на рассыпанные монеты, как в мультике про золотую антилопу. По тропинкам, протоптанным в высоких сугробах, возвращались с работы люди: обсуждали какие-то свои дела, договаривались пойти в пятницу на танцы в клуб, обменивались новостями, полученными от своих семей со всех уголков Союза. Серёжа слушал их и улыбался, сам не понимая, чему именно. Наверное, тому, что были они молодые и энергичные, как те улыбающиеся лица на плакатах в газетах. Серёжа смотрел на них — и как-то сразу понимал, что нет такой работы, нет такой трудности, с которыми они вот так вот, вместе, справиться не смогут. Распрямившись и даже начав насвистывать «А снег идёт», он бодрым шагом пошёл к столовой. Во-первых, он хотел есть (на свежем воздухе обходиться только конфетой и кофе было сложно), а во-вторых — хотелось посмотреть на новое рабочее место.

Столовая была чуть ли не самым большим зданием в строительном посёлке, даже больше администрации, и сияло сейчас, как новогодняя ёлка. Серёжа вошёл в тёплое помещение, оставил пальто на крючке у входа и несмело прошёл в зал, где за ровными рядами деревянных столов сидели и стучали ложками десятки людей. Ни одного знакомого лица, даже тех, с кем он ехал в поезде, он не видел, и от этого ему было немного неловко.

— Горошко, — услышал он и заметил знакомый блеск очков Романа Игоревича.

— Приятного аппетита, — вежливо сказал Серёжа, подойдя ближе.

Котков сидел один за широким столом, на котором стояли алюминиевые миски с супом, жареной картошкой и творожной запеканкой. У Серёжи в памяти немедленно всплыли все весовые требования к приготовлению каждого из этих блюд и суровый голос преподавателя по десертам, который перечислял всевозможные кары для ученика, у которого запеканка окажется недостаточно воздушной. Под локтем у Коткова, рядом со стаканом чая, лежала всё та же папочка, и, вытерев пальцы о салфетку, он достал из неё небольшой конверт, навроде почтового.

— Забыл отдать, — сказал он, — тут твоё назначение, график смен и первые талоны на питание. Бери и приходи.

Он снова зачерпнул ложкой суп (щи говяжьи из свежей капусты, всё по ГОСТу), и Серёжа, заглянув в конверт, прошёл к окошку. Тарелки ему отдавала женщина с коротко остриженными седыми волосами и зажатой в зубах папиросой, пепел с которой она удивительно ловко стряхивала мимо тарелок сразу на утоптанный пол кухни, и Серёжа решил не говорить, что скоро присоединится к ней. Он обменял талончик на три тарелки и стакан чая и, поставив их на поднос, вернулся к столу товарища Коткова.

— Как устроился?

Серёжа пожал плечами и улыбнулся:

— Довольно быстро. У меня не то чтобы очень много вещей с собой.

— Да, и никакой подушки, — проворчал Роман Игоревич, но глаза его за стёклышками очков смотрели по-доброму. — За телогрейкой и нормальными валенками зайди завтра в администрацию, выдам, — почесав подбородок, он принялся загибать пальцы: — Банный день у вашего барака по вторникам и субботам, столовая работает с половины шестого до половины десятого каждый день, кроме воскресенья, почту привозят каждый день, в выходные грузовики в Ухту ездят, можно напроситься в город.

— Главное, не на Камчатку, — поддел его Серёжа, пробуя суп. Хмыкнул только — у него получалось вкуснее.

Когда он доел второе и принялся за запеканку, за стол напротив товарища Коткова плюхнулся плечистый бородатый человек в кепке набекрень.

— Рома, у меня две новости, одна хуже другой.

— А у меня — две хорошие, — спокойно ответил Роман Игоревич, облизывая ложку от яблочного повидла. — Во-первых, запеканка сегодня удалась, — он ложкой указал на Серёжу, будто бы намекая бородачу в кепке на то, что они тут не одни. — А во-вторых, у нас появился новый повар, Сергей Горошко, и Ингеборга перестанет капать тебе на мозг.

У бородача под глазами были тёмные круги, чёрные и жёсткие волосы торчали в разные стороны, будто он просидел некоторое время, держась за голову, и смотрел по сторонам он немного заторможенно. Серёжа такой взгляд видел в зеркале три года назад, когда в театральном срезался.

«Какая, к бесам, запеканка?» — как бы говорил этот взгляд. Но бородач выдавил из себя улыбку и кивнул Серёже:

— Добро пожаловать в наш дружный коллектив! Про цель нашу тебе лучше товарищ Колесников расскажет, политрук наш, а как по мне — так об этом говорить пока рано, — Серёжа невольно фыркнул: бородач, сам того не зная, слово в слово повторил фразу, которую говорил уже сегодня товарищ Котков. — Если будут любые вопросы, меня можно найти в администрации.

— Ага, под бронзовой табличкой с надписью «Директор», — поддакнул Роман Игоревич и, подумав секунду, передвинул к товарищу Габрелянову (по крайней мере, именно такой фамилией был подписан серёжин вызов в Вуктыл) свой стакан с чаем. — Серёжа, если тебе не трудно, принеси нам ещё чаю, пожалуйста.

Уже отходя от стола Серёжа услышал во встревоженном шёпоте Габрелянова слова «проверка» и «Ленинград». Вздохнув, он через плечо оглянулся на оставленную порцию запеканки (недостаточно воздушная, да и сахару в неё не досыпали явно), поставил на край стола два стакана с чаем для начальства и, забрав грязную посуду, прошёл к кухне. Он составил миски на специальной полке у двери и тронул костяшками пальцев оструганные доски с кривовато висевшей табличкой «Зав.столовой Дапкунайте И.Э.».

— Добавки нет, — донеслось из-за двери, — у меня ещё одна бригада не поела!

— Товарищ Дапкунайте, — приоткрыв дверь, Серёжа просунул голову в кухню, — я — Горошко, новый повар. Смена у меня только завтра, но, может, могу чем-то помочь сейчас?

Сбив тлеющий кончик папиросы ногтем и метко отправив окурок в жестяную банку из-под тушёнки, седая и невысокая завстоловой оглянулась на него через плечо, смерила взглядом и вдруг высунулась в окно раздачи:

— Артём Арамыч, где у тебя бригаду Чеботарёва черти носят? — крикнула она командным голосом. Не ответить на такой призыв было невозможно, и переживающий из-за грядущей проверки Габрелянов только каблуками разве что не щёлкнул, вытягиваясь в струнку на своём табурете:

— Новый метод осваивают, планы же, Ингеборга Эдмундовна.

— А потом Юр-Толич их от несварения из-за тушёнки лечить будет! — она помахала кулаком и снова обернулась к Серёже. — Что стоишь, помощник? Бери термос, пойдёшь к этим энтузиастам и проследишь, чтобы они пожрали там.

С переносным термосом за плечами Серёжа вышел из столовой и включил врученный ему фонарик. Вышел, вдохнул сырой воздух и решительно спустился по ступеням вниз. Указания ему товарищ Дапкунайте дала весьма примерные: по тропке до коммутатора, наискось до забора, а дальше — на звук бензопилы. Сюда из леса не доносилось ни звука — всё перекрывалось гомоном людей на импровизированных улицах строительного посёлка, и Серёжа понадеялся, что за забором будет тише, потому что бегать в потёмках и кричать «ау» было бы удивительно глупо.

Проходя мимо коммутатора, он увидел на крыльце Ваню, махнул ему рукой и подошёл ближе. Ваня курил, набросив на плечи полушубок, и белая его рубашка светлым пятном выделялась в жёлтом ореоле от фонаря.

— Осматриваешься? — спросил он, выдыхая дым, и зябко повёл шеей.

— Несу на делянку ужин бригаде, — отозвался Серёжа и тоже достал папиросы. — Товарищ Дапкунайте послала.

— Эта может, — усмехнулся Ваня. — А на ужин у нас сегодня что?

— Щи, жареная картошка и запеканка, — от его слов Ваня едва заметно сморщил кривоватый нос, и Серёжа сделал себе заметку — приготовить эти блюда так, чтобы Ваня с его чопорным каким-то высокомерием тарелку вылизал. — А до делянки куда?

— К Чеботарёву? — Ваня высунул голову из-под козырька и указал на звёзды в прозрачно-высоком небе. — Перпендикулярно Андромеде.

Поблагодарив его, Серёжа бросил окурок в прибитую к перилам банку из-под тушёнки и пошёл в указанном направлении. Говорить Ване, что он понятия не имеет о том, как выглядит Андромеда, он не стал, просто запомнив, куда указала узкая рука.

Пробравшись через калитку в заборе, у которой скучала молоденькая девушка с капитанскими звёздочками на погонах, он ещё раз уточнил дорогу и пошёл по намеченной в рыхлых сугробах дорожке. Вокруг росли молоденькие ёлочки, распушившие тёмные иглы, а за ними луч фонарика то и дело выхватывал из темноты огромные и мощные стволы старых деревьев. Даже жаль немного было, что скоро они сложат свои гордые головы под лезвием бензопилы, чтобы стать стеной добротного дома, комодом или табуреткой.

За забором было и вправду тише, и откуда-то издалека доносился натужный визг бензопилы. То и дело останавливаясь, чтобы расслышать за скрипом снега под ногами этот звук, Серёжа шёл туда, продолжая насвистывать прилипчивую песню.

— Берегись! — крик он услышал слишком поздно, вскинул голову на последовавший за ним гул поверженного, падающего дерева и, выронив фонарик, сделал полшага назад. — Дима!

После второго крика Серёжу дёрнуло назад, осыпало снегом до самой макушки, шкрябнуло чем-то по груди, а потом ухнуло, и земля под ногами дрогнула. Серёжа так и стоял, зажмурившись, и чувствовал, как тает на лице колкий и неприятный снег.

А потом он понял, что остался жив.

Открыв один глаз, он сквозь искры снега увидел рухнувшую ровно перед ним ёлку: жёсткая зелёная кисточка на её макушке касалась серёжиных коленок, снег вокруг неё развалило по сторонам, как крылья, но и на серёжину душу осталось — он весь был облеплен снежинками, будто только что из сугроба вырвался. Через взметённые ёлкой сугробы к нему пробирался жилистый человек в смешной вязаной шапке с бомбошкой и кричал, вскидывая руки:

— Ну откуда он тут взялся? — расслышал Серёжа сквозь бешено колотящийся от страха в ушах пульс. — Понабрали туристов, блин!

— Не кипятись, Юр, — из-за спины ответили этому, с бомбошкой, и Серёжа оглянулся через плечо, не ожидая, что там мог кто-то оказаться.

Обернулся и увидел спокойный взгляд ясных, голубых глаз, насмешливо поглядывающих из-под усыпанных снегом тёмных бровей. У выдернувшего его из-под ёлки человека тоже всё лицо было осыпано снегом, от пыжикового треуха до тёмной с чуть заметной проседью бороды, но и без снега он казался побледневшим, не то от усталости, не то от переживаний за Серёжу. Его глаза обшаривали лицо Серёжи, будто он пытался убедиться, что тот в порядке.

— Фонарик, — смог выдавить из себя Серёжа, и голубые глаза эти будто бы немного потеплели:

— Считай, что он пал смертью храбрых на поле боя, — ответили ему, но Серёже пришлось обернуться, потому что на него налетел тот самый Юра с бомбошкой:

— Какой дурак ходит по делянке, где валят лес, и не смотрит по сторонам? — он ткнул Серёжу твёрдым, как бильярдный шарик, кулаком в плечо, и тут же варежкой стёр с лица снег, под которым обнаружились отчётливо видные на бледной коже веснушки. — Куда тебя понесло за забором?

— Вообще-то, к вам, — прокашлявшись, ответил Серёжа. Под напором этого Юры он растерялся ещё больше. Падение ёлки, неожиданное спасение, смешливые голубые глаза и спокойный голос того, кто его спас, и вдобавок — потерянный фонарик. Всего этого было слишком много для него, и он довольно злобно ткнул Юру в плечо в ответ. — Взрослый советский человек должен принимать пищу три-четыре раза в день, а вы?

Веснушчатый Юра, не ожидавший, видимо, такого отпора, посмотрел Серёже за спину и вдруг расхохотался.

— Дим, мы получается, чуть не убили гонца с благими вестями.

— И с запеканкой, — добавил Серёжа, всё ещё хмурясь. — И не убили же.

— Скажи Диме спасибо, — буркнул Юра, поправил шапку и, склонив голову, на Серёжу посмотрел: — Так давай еду и уматывай.

На плечо Серёже легла тяжёлая рука, удерживая на месте, будто он мог на этого Юру с кулаками броситься или (что вероятнее) сбежать в лес от неловкости всей ситуации. Легла, чуть сжала серёжино плечо, а потом легонько подтолкнула в направлении оставшегося от красавицы-ёлки пня.

— Мы уже закончили, — донеслось из-за спины, и Серёжа не был уверен, кому именно адресовались эти слова: ему или всё ещё хорохорящемуся Юре. — Это была последняя на сегодня ель. Так что можем поесть, сложить штабелем деревья и спокойно пойти по домам.

Ель рядом с ними дрогнула и медленно поползла в ту же сторону, куда они шли. Её ветки, треща, обламывались от этого волочения, и Серёжа, не задумываясь, наклонился, чтобы поднять пару крупных лап со снега. Они пахли новым годом и смолой, и он улыбнулся, хотя прикосновение колючих веток к мокрым от растаявшего снега щекам было неприятным.

Следом за ёлкой они вышли на утоптанную поляну, на которой то там, то тут торчали сиротливо толстенные пни. На краю поляны гудел мотором трактор, на котором на барабан накручивалась мощная цепь, подтягивающая ёлку к остальным уже сваленным в штабель деревьям. В паре метров от трактора жарко и жадно потрескивал костёр, благо веток для его растопки тут было порядочно.

— Ну? — потирая руки, спросил Юра, когда они остановились у костра, и Дима снова успокаивающе тронул Серёжу за плечо:

— Мы, в целом, тарелки в столовую можем сами отнести, — сказал он, высматривая третьего участника своей бригады у трактора. Тот, огромный и широкоплечий, дёргал рычаги управления и то и дело оглядывался через плечо, чтобы проверить, как последняя спиленная ёлка присоединится к своим сёстрам в штабеле. — Ты сам до посёлка доберёшься?

— Иди на свет, — ехидно подсказал Юра, и Серёжа, поморщившись, стащил с плеч термос. Напутственные слова товарища Дапкунайте про «проследить, чтобы пожрали» мигом вылетели у него из головы. Он снял шапку, тряхнув взмокшими от испуга волосами, обтёр лицо от остатков растаявшего снега и оглянулся на Диму, который казался ему более адекватным, чем его напарник:

— Если вы не вернёте тарелки, товарищ Дапкунайте меня пристукнет, и я буду являться вам призраком и пугать ночью, — сказал он, и у Димы дрогнули всё ещё мокрые от талого снега ресницы. — Если всё-таки найдёте фонарик, буду благодарен.

Он снова нахлобучил шапку и, чуть пригнувшись, пошёл прочь в сторону едва видной под вздыбленным от падения ёлки снегом тропинки. Стоило ему отойти, и он услышал смех Димы, от которого захотелось ссутулиться ещё больше или и вовсе исчезнуть. В том, что смеялись над ним, Серёжа не сомневался ни секунды.

— Держи, — Ваня вытащил из внутреннего кармана полушубка два пухлых конверта и протянул Юр-Толичу.

Стояло раннее утро, четверть шестого утра, и над посёлком тёмным ковшом ещё была опрокинута ночь. Они с Юр-Толичем вышли на крыльцо, захватив с собой примус, и Ваня прямо тут сварил кофе на двоих. В комнате лицом к стене, скрючившись на слишком короткой для его роста кровати, спал Миша, привыкший за много месяцев не реагировать на любой шум до будильника, и сопел, разметавшись на койке, Горошко. Проходя мимо него, Юр-Толич машинально как-то поправил одеяло, подоткнув угол, и Ваня даже брови удивлённо поднял: когда сам он лежал в лазарете с простудой, Юр-Толич только ворчал на неаккуратно застеленные больничные койки и выговаривал санитаркам, а тут — такая нежность.

Серёжа, кстати, прижился. За два дня с его приезда он успел обаять Мишу, который к нему, кажется, что-то вроде отцовского инстинкта испытывал, проиграть Юр-Толичу в шахматы (чем заслужил полное его одобрение) и ни разу не помешать Ване. Да и еда в столовой в его смены была чуточку вкуснее, чем раньше. Словом, Ваня смирился.

— Я Соньку попросил оставлять письма для нашей «пятёрки» отдельно, я их всё равно быстрее принесу, так что держи, — добавил Ваня, отхлебнул всё ещё обжигающе горячий кофе и затянулся, глядя в сторону, чтобы только не видеть, как у Юр-Толича брови от боли надломились и кончик длинного острого носа чуть побелел.

— С-спасибо, — с запинкой отозвался доктор, глядя на выписанный на конверте адрес так, будто от его взгляда он мог исчезнуть. Ваня эти буквы уже тоже выучил: «Чурсин Юрий Анатольевич, Б1 К5, СП Вуктыл-Первый, Ухтинский округ, 169300». Буквы круглые, как по прописям пёрышком написанные, и марка с ленинградским штемпелем сверху, всегда немного наискось прилепленная.

Первые пару месяцев, пока Ваня наблюдал почти ежедневное ритуальное сожжение пузатых конвертов, он ещё хотел узнать, кто Юр-Толичу пишет, но тот не лез в душу Ване, и наименьшее, что тот мог сделать в ответ, было не задавать вопросов.

— Кстати, ты чего соскочил? — спросил Юр-Толич, убрав конверты в задний карман штанов. Он спросил это торопливо, явно меняя тему, и Ваня с готовностью ответил:

— Мы с Сонькой сегодня сменами поменялись. Танцы же. А она по своему этому, — он потыкал пальцами с зажатой в них папиросой вверх и многозначительно округлил глаза, — скучает, так что от вида счастливых людей ей дурно делается. Пусть поработает. Работа — весомая причина для её подружек, в отличие от простого «не хочу и не пойду».

Юр-Толич хмыкнул, выдувая дым колечками.

— Хороший ты человек, товарищ Янковский, — сказал он негромко, и Ваня только плечом дёрнул в ответ.

— Обыкновенный. Вот только теперь на танцы идти придётся, чтобы сонькину легенду о том, что я её всю неделю упрашивал, поддержать.

— Горошко с собой возьми, а то он после смены приходит, носом в книжку, а потом спать.

— Ага, уведут эту красу неземную от нас, и придётся опять запеканки от товарища Дапкунайте жевать, — с сарказмом отозвался Ваня. — Антоша, вон, тоже со своей лейтенанткой на танцах познакомился — и того.

— У нас закончились свободные лейтенантки, — Юр-Толич ехидно сверкнул серыми своими глазищами, на которые все медсёстры и медбратья в лазарете засматривались, а больные от одного такого взгляда выздоравливали быстрее.

— Зато лесорубы остались, — буркнул Ваня в ответ, посмотрел на часы и отставил кружку. — Примус вернёшь? А то я ещё за завтраком заскочить хотел.

— Иди уже, и до встречи вечером на танцах, — отозвался Юр-Толич и, забрав у Вани опустевшую кружку, ушёл с крыльца.

На танцы Ваня идти откровенно не хотел. За четыре месяца здесь его энтузиазм немного поугас, новизна прошла, и захотелось обратно в столицу. Вот только в Москве его ждала комната в родительском доме, переженившиеся друзья и подруги и всё тот же опостылевший быт, из которого он полгода назад сбежал в леса. К своим тридцати с хвостиком Ваня среди знакомых остался единственным чудаком, который так и не нашёл своего призвания — в отцовстве, работе или хотя бы каком-нибудь дурацком хобби, вроде выжигания по дощечкам. Так и мотался то в Прагу помогать социалистическим друзьям налаживать радиоточки, то в Карши на стройку, то — вот — в удмуртские леса.

Хотелось уже осесть где-нибудь — и не в одиночестве, а с надёжным плечом рядом. Провожая Антошу после свадьбы в путь, Ваня ему случайно проговорился об этом, и Антоша — светлая его душа — по спине его ладонью саданул и шёпотом ответил, что и сам думал о том же, потому Софье и сделал предложение.

Над Ваней, стоило ему в Москву вернуться между очередными поездами-самолётами, тоже подшучивали все (особенно, сестра Лиза), говорили, что на таких вот комсомольских стройках свадьбы отмечают чаще, чем успехи в производстве, и всё спрашивали, когда же Ваня привезёт домой не туркестанский ковёр или чехословацкий фарфор, а супругу или супруга. Ваня отшучивался, хмурился, предлагал побить вот только что привезённые чашки и блюдца, а сам невольно задумывался, а не за этим ли он так отчаянно рвётся туда, где трудно и неудобно, не за таким же человеком его туда тянет. Думал — и тут же обрывал себя, проговаривая себе: нет, Ванечка, не за этим, а за кем-то в костюме и шляпе, за человеком с путёвками в Болгарию и кожаным креслом под задницей. Как там говорил тот товарищ Жизневский, который с Габреляновым разговаривал пару дней назад? С высоконачальственным!

Смену Ваня провёл как в тумане: он ненавидел рано вставать, и даже выпитый кофе не помог. Он послушал несколько разговоров по межгороду, наслушался новостей о том, как у кого-то брат с его мужем сына взяли в семью, а у бабушек забор половодьем унесло, и загрустил немного. Перечитав письмо от Лизы, начал писать ответ, то и дело отвлекаясь на тумблеры, но письмо вышло скомканным немного, и Ваня его даже складывать не стал, пообещав себе дописать его между сменой и танцами.

Письмо ему дописать так и не удалось: едва добравшись до барака, он выбрался из рубашки и, нацарапав записку «разбудите меня в семь», рухнул на кровать, накрывшись одеялом с головой. Растолкал его Серёжа: он-то танцам радовался так, будто ему лет восемнадцать было. Накипятив воду, он вымыл голову, попытался расчесать волосы, но они всё равно торчком стояли, и так же дыбом топорщился воротник клетчатой рубашки тёмно-зелёного цвета, от которого светлая кожа Серёжи казалась ещё бледнее, контрастируя с рыжими волосами. Потирая заспанные глаза, Ваня хмыкнул: в целом, Серёжу вот в таком виде, а не в надетом поверх телогрейки фартуке и поварском колпаке, можно было даже назвать привлекательным.

— Хорошо, что лейтенантки уже закончились, — пробормотал он и отмахнулся от удивлённого Серёжи. — Красавец, говорю, все местные лесорубы — твои.

— Да что вы все заладили-то! — вспылил вдруг Серёжа. — То Котков Камчаткой дразнит, то Денис всё время спрашивает, как целоваться с бородатыми!

— Денис? — мягко уточнил Ваня, вставая с кровати. Не заправляя её, он дошёл до примуса, разжёг его и ссыпал в турку кофе.

— Мой друг, мы с ним по телефону вчера утром говорили, — пояснил Серёжа, вытащив из тумбочки конфету всё из той же привезённой из Ленинграда заначки.

— Просто друг или друг сердечный?

— Просто, — Ваня усмехнулся от того, как тот смутился, но конфету взял. — И эти ещё… из другой бригады.

— Чеботарёвские? — догадался Ваня и удивлённо на Серёжу обернулся: — А эти-то чем не угодили?

Серёжа только плечом дёрнул и, сев на табуретку у входа (её Мише принёс Прилучный, поставил молча, хмуро кивнул и вышел, так и не сказав ни слова), принялся начищать ботинки ваксой. Он ничем не показывал своего нетерпения, но Ваня торопливо выпил кофе, закусил его конфетой и достал из шкафа свитер из монгольского кашемира, который бережно, в бумаге, из Москвы с собой привёз. Потёрся щекой о его гладкий рукав и натянул прямо поверх майки, услышав за спиной восхищённый серёжин вздох. Улыбнулся только, радуясь этому простому проявлению чувств, и пригладил волосы ладонью.

— Идём, Наташа Ростова, на твой первый бал, — почти беззлобно сказал он, и Серёжа, зыркнув на него подозрительно из-под рыжей чёлки, всё-таки встал и надел своё утеплённое пальтишко. В нём, конечно, было холоднее, чем в выданной в администрации телогрейке, зато смотрелось оно параднее, и Ваня не стал Серёжу в этом несвойственном комсомольцу тщеславии осуждать.

Он же не товарищ Колесников, в конце концов.

Когда они с Серёжей быстрыми перебежками добрались до администрации, там уже громко звучала музыка, слышная даже на улице, и сквозь то и дело открывающиеся двери доносились смех и гул разговоров. Оставив полушубок поближе к выходу, чтобы не копаться в навешанной в три слоя одежде перед бегством, Ваня зашёл в зал. Из колонки проигрывателя громко лилась песня ВИА «Шляпники», та же, что и всегда, и на дощатом полу уже пританцовывали парочки. Ваня увидел одну из подруг Соньки Заики, вальсирующую с румяной и кудрявой сержанточкой, демонстративно остановился, чтобы точно попасться ей на глаза, и со скучающим видом прошёлся вдоль стены. У главной стены актового зала на стремянке стоял товарищ Котков, оставивший свою извечную папочку на нижней ступеньке, и прилаживал на гвоздиках портреты бригады Чеботарёва: коротко остриженный Юра Борисов, больше похожий на плакат «их разыскивает милиция», чем на ударника труда; Кирилл Зайцев, выглядевший как кинозвезда из фильмов про Александра Невского, богатырь — а не дровосек; и сам Дима с его тяжёлым и затягивающим взглядом светло-голубых глаз, которые даже на чёрно-белой фотографии выделялись под тёмными бровями. Портреты лёниной бригады ровным рядком стояли внизу, прислонённые к стеночке, и Ваня, поморщившись, отошёл в сторону, чтобы не увидеть, как Лёня недовольно цокнет языком и уйдёт разносить доску для шашек, обыгрывая местных мальчишек, которые рискнут сесть с ним играть. В Лёню Ваня был сперва немного влюблён, даже когда уже узнал о Машеньке и о полученном ордере на комнату на них двоих в строящемся сейчас доме, и даже теперь ему было немного обидно видеть, как показательно Котков эти фотографии перевешивает.

Он нашёл рыжую макушку Серёжи в толпе, убедился, что его никто не обижает (чтобы совесть Вани перед Юр-Толичем была чиста), и бочком-бочком просочился в приоткрытую комнатушку, которая задумывалась как красный уголок, но служила по большей части складом для ненужных вещей, вроде пионерского барабана и сломанных табуреток. Там Ваня сел на придвинутый к двери сундук, подобрал под себя колени и закурил, глядя, как над папиросой сизой змейкой закручивается дым.

В комнатушку эту вёл небольшой коридор, который приглушал звуки музыки и разговоров, и в нём слышен был каждый шаг, так что, отправься кто его искать, Ваня услышит раньше.

Ему, правда, хотелось посидеть в тишине и собраться с мыслями. В последнее время мучило его какое-то отвращение к тому, что он делает: к этим скучным разговорам, которые он подслушивал на коммутаторе, к однообразной еде, к мелочным каким-то проблемам, которые изо дня в день обсуждали Миша и Юр-Толич. Наверное, приезд обещанного товарищем Жизневским ревизора должен был хоть как-то взбаламутить это болото. А если ревизор этот окажется ещё и импозантным мужчиной (желательно, в шляпе), загадал Ваня, то можно будет попробовать вырваться отсюда так же, как это сделал Антоша Момот — через брак. В конце концов, Союз — свободная страна, и разводы в ней не запрещены, как в какой-нибудь Ирландии.

Он усмехнулся, затушил папиросу о каблук, потянулся уже за следующей и замер, услышав голоса за дверью:

— Смотреть на то, как вытягиваются их лица, когда Юра твой Кирилла на танцпол вытягивает, это отдельное развлечение, конечно, — говорок Коткова Ваня узнал сразу же и, конечно, догадался, о чём тот говорил. Каждый из новеньких при виде Кирилла Зайцева непременно остолбеневал ненадолго, а потом невольно подбирался и думал «а вот если…» Что именно — «если», оставалось на усмотрение зрителя ровно на пять минут, пока Юра Борисов, жених Кирилла, поблёскивая серебряной полоской кольца на пальце, не тянул его танцевать. Тощий и маленький Борисов рядом с богатырски сложенным Зайцевым смотрелся нелепо и странно до первого же движения под музыку, после которого у всех, кто смотрел на них впервые, сначала лица вытягивались от разочарования, а потом — сияли от восторга и радости чужому счастью.

— Пусть развлекаются, — отозвался Дима негромко и, судя по всему, плечом прислонился к двери комнатушки. Ваня застыл, стараясь не издавать ни звука. — Ордера от тебя, Ром, они ещё месяца три ждать будут. Мы закончим раньше, чем ты его выдашь.

— А ты за ордером так и не приходишь, — поддел его Котков. — И на Камчатке тебя не видать.

— Да потому что я сюда, товарищ Котков, за делом приехал, а не чтобы юным комсомольцам обещать любовь, вечную, как дедушка Ленин.

— Ох, не слышит тебя товарищ Колесников, — рассмеялся Роман Игоревич, и Ваня тоже невольно хихикнул, зажимая себе рот рукой. — Но вообще, ты бы видел, как люди на твой портрет на доске почёта смотрят.

— Да, когда понимают, что с Зайцевым ловить нечего, — голос Димы звучал мрачно, и слышно было, что весь этот разговор ему не очень нравится. Невольно Ване вспомнилось, как Серёжа сегодня на подколы Коткова тоже жаловался, и Диме он сейчас мог только посочувствовать.

— Так и скажи, что за эти годы бесконечного стахановского труда навык ухаживаний потерял…

— Не потерял, — упрямо перебил его Дима, — просто мне это не надо.

— Потерял-потерял, иначе бы так не говорил.

— Ром, ты меня сколько лет знаешь? — устало спросил Дима. Чиркнула спичка, из-за неплотно прикрытой двери потянуло табаком, и Ваня машинально крутанул в ладони пачку папирос. — Было бы желание и упорство, и за неделю можно любого человека охмурить, вот только я не…

— За неделю? — цепко, точно рыбак, почуявший движение поплавка, переспросил Роман Игоревич, и Дима, видимо, по привычке кивнул. — Любого?

— Да хоть первого, кто сейчас в дверь войдёт, — упрямо, будто защищаясь, ответил Дима, и Ваня понял, что затаил дыхание, прислушиваясь, что же будет дальше. Он четыре месяца не был в театре, два — не смотрел кино, и этот диалог сейчас, приглушённый дверью и подслушанный тайком, был для него интереснее любого фильма.

— Ой, простите, — услышал Ваня через секунду голос Серёжи, — здрасьте, Роман Игоревич, а вы Ваню… Товарища Янковского не видели?

— Нет, Серёженька, — отозвался Котков елейным голосом и, судя по звуку, хлопнул Диму по плечу, сдерживая смех: — Удачи тебе, Дим.

Шаги Романа Игоревича скрылись за поворотом, следом ушёл и Серёжа, и только Дима потоптался ещё немного у двери каморки, выругался шёпотом, а потом тоже удалился, и Ваня наконец-то смог расхохотаться в голос.

— Потанцуем? — услышал Серёжа, обернулся и замер под взглядом затягивающих светлых глаз.

Дима Чеботарёв, всё такой же бородатый и ничем не отличавшийся от своего портрета на доске почёта, чуть подбоченясь, стоял напротив Серёжи и смотрел на него немного снизу. Они, вообще, примерно одного роста были, Серёжа это ещё в лесу заметил, но сейчас Дима будто бы сутулился, клонил голову к плечу, поглядывая на Серёжу искоса. В пальцах он мял неподожжённый казбек, и табаком от него пахло едва ли не сильнее, чем лесом и морозом.

— А ты всегда с папиросой танцуешь? — спросил Серёжа, просто чтобы хоть что-то сказать. Краем глаза он заметил, что вокруг них стало чуть свободнее, и все, кто танцевал поблизости, остановились, ожидая, что сейчас произойдёт. С самого начала танцев Дима никого не приглашал и (Серёжа видел, пока Ваню искал в толпе) даже отказывал румяным юношам и раскрасневшимся девушкам пару раз.

— Нет, — отозвался тот, достал из нагрудного кармана помятой синей рубашки пачку, затолкал туда папиросу, убрал и снова на Серёжу посмотрел выжидающе, а Серёжа вдруг упрямо выпятил подбородок, сам пугаясь своей наглости:

— И в шапке? — шапка у Димы была в этот раз вязаной, с кисточкой на макушке, и из-под вывязанного английской резинкой отворота на лоб выбивалась прядь тёмных и жёстких волос.

Дима не улыбнулся, но глаза его будто бы немного потеплели. Серёжа уже видел такое там, на делянке, когда Дима его от падающей ёлки спас. Он едва заметно пожал плечами, за кисточку театральным жестом сдёрнул шапку с макушки и, свернув, убрал её в задний карман штанов, а потом приглашающе развёл руки в стороны.

А Серёжа вспомнил смех, который слышал за спиной, когда уходил с делянки; вспомнил, как Денис вчера опять настойчиво выспрашивал про бородатых лесорубов (а у Димы борода была — будь здоров!) и как Дима на него зыркнул в закутке, когда Серёжа Ваню искать пошёл. Он вспомнил всё это и, чувствуя, как горят кончики ушей — не то от смущения, не то от гнева, — смерил Диму взглядом от взъерошенных волос на макушке до носков начищенных сапог:

— Нет, товарищ Чеботарёв, я не танцую, — надменно проговорил он, обернулся и, стараясь ступать твёрдо, отошёл к стене с рядком стульев, где и сел, вытянув ноги.

Оттуда он видел, как Дима, усмехнувшись, пригладил бороду, оглядел всех, кто на него смотрел, и руками развёл, но от подошедшей к нему девушки в нарядном ситцевом платье вежливо откланялся. Поверх завязанной бантом голубой ленты на волосах девушки, он посмотрел на Серёжу нечитаемым взглядом и, снова вытащив из кармана пачку папирос, отошёл с танцпола.

Рядом скрипнул стул, когда на него сел Ваня:

— Ты первый на моей памяти, кто Диме от танца отказал, — покачав головой, сказал он Серёже всё тем же ровным дикторским тоном. — Наташа Ростова себе такого на первом балу не позволяла.

— Так и он не Болконский, — Серёжа видел, как Дима надел ватник и, помахав кому-то рукой, скрылся за дверью, впустив в натопленный предбанник клуб морозного воздуха и полную пригоршню замерцавших в свете ламп снежинок. — Слушай, я, наверное, в барак пойду…

— Боишься, что после отказа Диме тебя никто не пригласит уже? — поддел его Ваня, но и сам встал с рассохшегося стула и тоже вдоль стенки пошёл за своим полушубком, а Серёжа утянулся следом.

В «пятёрке» не спали: Миша проверял тетради своих вечерников, Юр-Толич, расстелив на свободном крае большого стола ватман, ловко выписывал чертёжным пером заголовок стенгазеты. Зябко потирая ладони, Серёжа пристроился к печке (всё-таки в пальто он успел озябнуть по дороге до барака), а Ваня тут же налил себе чаю из запелёнутого в лоскутную грелку чайника и с ногами забрался на свою кровать. Было уютно в этом жёлтом свете лампы, и Серёжа вдруг понял, что здесь ему нравится больше, чем в шумной толпе под громкую музыку.

Чуть отогревшись, он тоже плеснул чай в кружку и устроился на табурете между Мишей и Юр-Толичем, подперев щёку кулаком.

— Как прошёл первый бал? — не поднимая головы от ватмана, спросил Юр-Толич, и Серёжа хмыкнул: он использовал ту же аналогию, что и Ваня, и эта похожесть казалась Серёже забавной.

— Никто из местных лесорубов не Андрей Болконский, — в том же тоне откликнулся он, и Ваня с кровати добавил:

— Даже товарищ Чеботарёв.

Юр-Толич отложил перо и, выпрямившись, поглядел на Серёжу так, будто в медкабинете его осматривал. Под его пристальным взглядом, как под рентгеном, Серёже было некомфортно, и он повёл плечами:

— Оставь, — мягко попросил Миша, и Юр-Толич, пожав плечами, снова взялся за перо. — А ты иди спать, Серёж, у тебя смена утренняя завтра.

Столовая работала непрерывно, и смены начинались в пять и в десять утра — и в один день Серёжа начинал раньше, а во второй — спал немного дольше. На ногах, готовя кашу, первое, второе и компот, приходилось проводить по двенадцать часов, но Серёжа не жаловался. Готовить ему даже нравилось — именно готовка вытащила его из несвойственной настоящему комсомольцу тоски после заваленных экзаменов в театральный. С едой всегда всё было просто: точный вес, правильное время на огне, качественные продукты — и на выходе получался предсказуемый (и вкусный) результат. К тому же, когда нужно накормить почти полсотни людей за раз, сил на размышления не оставалось — только и успевай крутиться и подсыпать то сахар в кашу, то соль в суп, то крахмал в кисель (и главное — не перепутать).

Поглядывая на пыхающую паром кастрюлю с геркулесом, Серёжа из второй такой же огромной бадьи черпал поварёшкой уже готовую кашу, шлёпал её на тарелку в обмен на талончик, протянутый через низкое окно. В половине шестого утра строители и лесорубы почти не переговаривались, только зевали, прикрывая рты широкими ладонями, и Серёжа и сам работал на автомате: каша чавкала об алюминиевое дно, стучал ножик, отрезая положенную порцию масла, сверху плюхалось пахшее корицей повидло (в Серёжину смену — не заводское, а любовно отваренное с вечера), потом Серёжа бормотал что-то про приятный аппетит и переходил к следующей тарелке.

— Доброе утро, Серёжа, — услышал он, и в равномерном этом ритме образовалась проплешина.

Наклонившись так, чтобы просунуть голову в окошко, Дима смотрел на Серёжу снизу вверх и улыбался так приветливо, как вообще можно в половине седьмого утра в субботу. Взгляд у него, конечно, был завораживающим — светло-голубые глаза на загорелом лице выделялись особенно ярко, и не смотреть на него в ответ было очень сложно. Серёжа вспомнил, с какими интонациями Ваня обычно комментировал всё происходящее, и, вздохнув, чтобы неожиданно ускорившееся сердцебиение унять, проговорил:

— Доброе утро, товарищ Чеботарёв, давай талончик.

— А каша сегодня какая? — не унимался Дима, но талон протянул, и Серёжа смахнул его в ящичек со специальной прорезью для этого.

— Геркулес, — он не сдержался и добавил ехидно, указывая поварёшкой направо: — Там, кстати, меню висит, чтобы можно было ещё вес, состав и калорийность посмотреть.

— Но там не указано, что в повидло ты добавляешь корицу, а больше никто не добавляет, — Дима улыбнулся ему так солнечно и открыто, будто его сейчас в бок не тыкали застрявшие в очереди товарищи, которые тоже хотели жрать. — Спасибо тебе за это, так вкуснее.

Серёжа немного покраснел, а потом добавил в димину порцию ещё одну ложку повидла, хотя тот, вроде, и не просил. Проследив движение ложки, Дима кивнул благодарно и тут же вздрогнул, ударившись затылком о край окошка.

— Товарищи, а откуда очередь в общественной столовой? — голос был уверенный и напористый, Серёжа такие интонации часто от преподавателей в училище слышал. — И горелым почему-то пахнет ещё…

Ойкнув, Серёжа обернулся на кастрюлю с кашей и метнулся убавить огонь на плите. Пока он диминой улыбкой любовался, геркулес успел немного пригореть к стенкам, и теперь Серёже пришлось соскабливать его деревянной ложкой и стряхивать прямо на земляной пол кухни. Он злился на себя, немного — на Диму, но больше всех — на обладателя этого начальственного тона.

— Минутку, — крикнул он в окошко, отложил ложку на специальную подставку и, вытирая руки о фартук, вернулся к очереди, берясь за следующую миску. — Талончик.

— А мне, видите ли, талончики пока не выдали, — так же, как и Дима до этого, в окошко заглянул незнакомый человек со светлыми кудрями, чуть замятыми от шляпы, которую он пристроил на полке под раздачей, и с такой же светлой щетиной на подбородке.

— Тогда придётся подождать, пока свои порции получат те, кто с талонами, и получить завтрак в порядке живой очереди, — фразу эту Серёжа произнёс так же, как по памяти в школе отвечал реки и горы СССР: назубок, но вообще не вдумываясь в смысл. Ему просто очень хотелось, чтобы этот кудрявый пропал так же быстро и неожиданно, как и появился, спугнув разулыбавшегося и ставшего удивительно красивым от этого Диму. Но кудрявый не исчез: неловко изогнувшись, он вытащил из внутреннего кармана пижонского и слишком лёгкого для такой погоды пальто корочки и показал их Серёже:

— А так?

Под фамилией (Жизневский Тихон Игоревич, двадцать восьмого года рождения) стояла печать ЦК и ВСНХ и должность из десятка букв, которые Серёжа расшифровать не смог: только букву Г в начале, которая извечно отвечала за «главный» и «зав». Серёжа застыл на секунду. Он представил, как товарищ Дапкунайте, принимая у него смену вечером, с тяжёлым вздохом напомнит ему о главной ценности повара рабочей кухни (сытые рабочие, Серёжа и без неё это знал). Вспомнил, как презрительно лесорубы разной степени бородатости отзывались о различных проверяющих из Комитетов и Советов, называя их то туристами, то и вовсе — шляпами. Посмотрел на фетровую шляпу на полочке, всю покрытую, как хрусталём, круглыми капельками от растаявших снежинок, и вздохнул:

— Товарищ Жизневский, мы с вами, вроде, в одной стране живём, — доверительно, будто тайну какую-то, сказал он этому туристу, но точно был уверен, что все в очереди его слышали. — Труд — это величайшая ценность нашей родины, а голодный рабочий трудиться не может. Так что, пожалуйста, подождите своей очереди. Ну, или сходите в администрацию за талончиками.

Последнюю фразу он проговорил под громкий плюх каши по дну миски и, оттеснив от окошка товарища Жизневского и его шляпу, взял талончик из огромной ручищи Кирилла Зайцева.

— Молоток, — шёпотом похвалил его Зайцев, забрал свою миску и отошёл в сторону: не то дожидался своего жениха, не то — просто демонстрировал приехавшему из ВСНХ проверяющему, что повара своего посёлок в обиду не даст. Серёжа, конечно, надеялся, на последнее.

Он немного гордился собой, так что и Борисову досталась вторая ложка повидла в кашу, а потом снова застучали миски, зашлёпала в них каша, зажурчал чай из титана в стеклянных стаканах, и Серёжа, поддавшись этому привычному ритму, быстро забыл о собственной храбрости.

А вот об улыбке Димы и о том, как у него глаза блеснули, не забыл.

В следующий раз с товарищем Жизневским Серёжа столкнулся этим же вечером. Придя с работы в половине шестого, он застал в комнате Мишу, который собирался на уроки, и Ваню — тот опять что-то намудрил с часами смен со своей напарницей Софьей, отработав за неё утренние часы в обмен на дневные. Он приходил есть утром, Серёжа выскреб ему остатки каши и дал в нагрузку пару обеденных пирожков с капустой, только из печи, а Ваня, серый от усталости, сообщил, что идёт спать днём перед ночной, и горе тому, кто посмеет его разбудить. Письмо от мамы показал и пообещал оставить у Серёжи на кровати. К серёжиному возвращению Ваня уже проснулся и, судя по относительно довольному виду, успел выпить кофе и перекусить сваренными вкрутую яйцами.

— Твой ужин у Софьи в термосе, — отчитался Серёжа, стаскивая валенки, ополоснул руки под ледяной водой из крана и тут же прошёл к печке, протягивая ладони к огню. — Пользуется она твоей добротой.

— Это не доброта, это взаимная выгода.

— Взаимовыручка, — поправил его Миша, шелестя страницами учебников. Ваня открыл было рот, чтобы поспорить, но в этот момент в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли её.

— Там лампочка в коридоре не работает, заменить, — услышал Серёжа, и тут же в комнату вкатился Роман Игоревич, бросивший через плечо своё обязательное:

— Разберёмся!

Он остановился посреди комнаты, страдальчески обвёл её взглядом, но быстро справился с собой и оглянулся на вошедшего следом товарища Жизневского:

— А это комната сотрудников вспомогательных профессий, — протараторил Котков с интонациями экскурсовода. — Вот товарищ Елисеев, учитель, с Юр-Толичем… товарищем Чурсиным, доктором, мы уже сегодня знакомились, а это…

— Повар, — кивнул Серёже Жизневский. — Тоже уже познакомились.

Он цепким взглядом обшарил комнату, заметил валявшиеся у входа серёжины валенки и наклонился поднять один из них:

— А почему бардак такой? Кто дежурный?

Серёжа оглянулся на него от печки: товарищ Жизневский в этой своей шляпе, драповом пальто (мёрз в нём, наверное, как собака) и кашемировом свитере, таком же как у Вани, видном между лацканами и шарфом, почему-то вызывал у Серёжи только раздражение. Хотелось его на место поставить, напомнить, что в посёлке, как и во всём Союзе, главные всё-таки люди трудовых профессий, а не вот эти вот хлыщи из Комитетов. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но Ваня его опередил:

— Ну, я дежурный, — сказал он, выпрямляясь. Он сидел теперь на кровати с идеально прямой спиной, и в голосе его, обычно ровном, Серёжа услышал непривычные, бархатные какие-то интонации. Товарищ Жизневский их, похоже, тоже услышал. Он посмотрел на Ваню заинтересованно, совсем забыв про валенок, который держал в руке.

— И как вам не стыдно, товарищ…

— Янковский, — благосклонно уронил Ваня и вдруг, склонив голову набок, улыбнулся мягко: — Вы знаете, почему-то совсем не стыдно.

Он встал, потянулся лениво, небрежно поправил лоскутное покрывало на кровати и подошёл к Жизневскому, глянув на него из-под длинной чёлки:

— А вы и есть тот самый проверяющий, которого все так боялись?

Рядом с Жизневским, которому он доставал едва ли до плеча, Ваня казался особенно хрупким и изящным даже, и Серёжа понял, что затаил дыхание, наблюдая за тем, как Ваня этого столичного ревизора одним движением ресниц вводит в состояние, близкое к гипнозу. Он оглянулся на Мишу, который тоже смотрел на разворачивающееся перед ними действие, но, кажется, с укоризной, а не с восхищением, как сам Серёжа.

— Да я, вроде, не такой уж и страшный, — товарищ Жизневский усмехнулся, расслабился немного и как-то мигом стал больше напоминать трудящихся посёлка, а не важную шишку.

— Вот и я так думаю, — проговорил Ваня и на цыпочки привстал: — А головной убор так не носят.

Он слегка прижал верх шляпы ребром ладони, оставляя аккуратный залом, и сдвинул шляпу немного набекрень, отчего товарищ Жизневский стал похож на фотографии кинозвёзд из журналов. Довольно кивнув, Ваня на миг скрылся за шторкой и тут же вернулся в застёгнутой на все пуговицы белой рубашке и накинутом на плечи полушубке.

Жизневский следил за тем, как Ваня ловко всовывает ноги в свои валенки, потом вспомнил о серёжином, который он всё так же и держал в руках, и передал мокрый от снега Валенок Коткову. Тот зажал его подмышкой вместе с папочкой и сделал это, кажется, абсолютно машинально.

— А вы куда? — в голосе Жизневского слышна стала лёгкая хрипотца, и Ваня, тоже это заметивший, плавным жестом перекинул через плечо шарф:

— На коммутатор. Я там работаю.

— Вот мы, кстати, ещё не были на коммутаторе! — оглянувшись на Коткова, заметил Жизневский и сделал широкий шаг к двери, открывая её перед Ваней.

— Разберёмся, — кивнул Роман Игоревич и вышел за ними следом, но тут же вернулся, закинул в комнату многострадальный серёжин валенок, и дверь наконец-то закрылась.

— Как он его… — полувосхищённо, полуукоризненно протянул Серёжа, и Миша слишком резко защёлкнул свой портфель:

— Гордость, — сказал он и вздохнул, — гордость — тоже вещь полезная.

Серёжа так и не понял, как это соотносилось с тем, что он только что увидел. Проводив Мишу до двери, он снял пропахший пирожками свитер и в одной майке растянулся на кровати. Нашёл под подушкой мамино письмо и качнул его на ладони: ответ ей, в котором надо было описать все события сегодняшнего взбалмошного дня, обещал получиться очень длинным.

До коммутатора они шли чуть ли не рука об руку, оставив Коткова плестись позади с папкой подмышкой и мыслями о том, в каком именно парадном гробу видал он это приехавшее начальство. Ваня уклончиво отвечал на робкие какие-то расспросы о посёлке, коммутаторе и комсомольской стройке, а сам на товарища Жизневского даже не смотрел, старательно разглядывая искрящийся под фонарями снег. У крыльца коммутатора они остановились, и Ваня машинально выбил на ладонь папиросу из пачки. Жизневский мигом вынул из кармана пальто зажигалку, чиркнул ей, прикрыв от ветра, и Ваня, наклонившись, едва не зажмурился. Руки у ревизора были красные-красные от холода, с потрескавшейся на костяшках кожей. Таких рук у кабинетных бюрократов отродясь не бывало, а вот у геологов, строителей, лесорубов и моряков — сколько угодно. Закурив, Ваня выпрямился, нос сморщил от запаха бензина от зажигалки и на окно коммутатора покосился: Соня, конечно же, услышала их голоса и не смогла сдержать любопытства — Ваня её по колыханию занавески заметил. А через пару минут она выпорхнула на крыльцо и, подняв воротник, на Ваню быстро глянула, будто спрашивая, кого он тут с собой притащил.

— Товарищ Жизневский, это моя коллега Софья, она вам с удовольствием про работу коммутатора всё расскажет, — нарочито скучающим голосом проговорил он и посмотрел на Соню: — Сонь, это наш ревизор из Ленинграда, и ему очень интересно послушать про то, как у нас тут всё работает. Верно, товарищ Жизневский?

Тот стушевался немного, но тут же Соне улыбнулся (чуть менее широко, чем Ване) и руку для рукопожатия протянул, а Ваня, выбросив окурок, громко хлопнул дверью коммутатора.

Оставлять товарища Жизневского с Соней он ничуточки не опасался, наоборот — был уверен, что она у него всё полезное для Вани выведает и принесёт потом в заботливых ладонях. Своего человека из ЦК она тоже сперва целенаправленно обхаживала, а потом уже влюбилась так, что в настольном календаре на коммутаторе красным карандашом обвела день, когда она должна будет закончить свой комсомольский подвиг здесь и уедет обратно в Москву, чтобы больше никогда не оказаться за пределами Садового кольца.

Скинув полушубок, Ваня сел за стол и голову ладонями обхватил. Он чувствовал себя немного виноватым. Ещё вчера, на танцах, Ваня с холодной головой просчитывал, как и когда засветиться в поле зрения приехавшего начальства, как пёрышки распушить, поманить, а потом перейти к нарочному равнодушию, чтобы затем благосклонно ответить на ухаживания. Но сегодня, увидев это самое приехавшее начальство воочию, Ваня был готов сдаться.

Тихон Игоревич Жизневский оказался совсем не тем высоконачальственным пузатым чиновником в костюме и шляпе, как Ваня ожидал. Ладно, шляпа была, но смотрелась она на кудрявых волосах товарища Жизневского точно приклеенная криво на стенгазету фотография: ощущение было, что он и её, и пальто своё тоненькое купил в ЦУМе за час до поезда, а носить ему привычнее свитера, кирзачи и стёганые ватники, вроде тех, что тот же Чеботарёв на смену надевает. Он улыбался ваниным шуткам, вежливо за локоть придерживал на поворотах, где стоптанный снег глянцево и скользко поблёскивал в фонарном свете, и Ване на удивление нравилось ощущение, которое улыбка Тихона в нём вызывала.

Словом, использовать смешливого и светлоглазого ревизора в качестве спасательного троса Ване было немного стыдно.

Он нахмурился, заметил сигнал звонка и, поправив наушники, быстро защёлкал тумблерами. Он не отключался от звонка скорее по привычке, слушая в фоне, как радио, о намечающейся сессии в институте у чьей-то сестры и её переживаниях по этому поводу, а сам только следил за счётчиком минут и разбирал скопившиеся в коробке письма.

Увидев знакомый почерк, он тут же отложил письмо на край стола, прикинув, когда сможет его Юр-Толичу отдать, а потом замер, снова взял в руки и посмотрел на конверт. В этот раз на нём был обратный адрес и вместо фамилии доброго доктора значилось имя Серёжи. Покопавшись в коробке, Ваня нашёл ещё одно письмо, подписанное той же рукой: плотное, толстое, будто внутри ещё и фотокарточка лежала. На втором конверте обратного адреса не было, но писал их, без сомнений, один и тот же человек, Денис Нуруллин из общежития театрального института в Ленинграде, если быть точным. Хмыкнув, Ваня отложил оба письма на край стола, ещё не решив, что делать с полученными знаниями, и, поправив наушники, вклинился в разговор одной из жительниц посёлка с сестрой:

— Девчата, время, — сказал он совсем не по правилам, а потом добавил почему-то: — Удачи вам на экзамене.

И вспомнил почему-то, как вот так же разговор товарища Жизневского с Габреляновым слушал.

С Тихоном снова они столкнулись за завтраком. Ваня после смены, как всегда, заспался немного и пришёл уже тогда, когда основной поток схлынул. Даже по воскресеньям, когда у всех рабочих посёлка был единодушный выходной, все придерживались привычного графика. В выходные дел тоже было достаточно: съездить в город на попутке, написать письма домой, доделать домашнее задание в вечернюю школу (Миша строго со своих учеников спрашивал, не глядя ни на значки стахановцев, ни на должности, ни на возраст), стиркой заняться, в конце концов. Ване всё это делать было не нужно — рубашки он стирал между сменами на коммутаторе, письма ему писать было почти некому, а в город он не рвался. Вот и позволял себе поспать почти до полудня.

Он зашёл в столовую, почти пустую в этот час, и прошёл сразу к окошку, передав свой талончик. Взяв миску каши (на сей раз, гречневой), два бутерброда с маслом и то, что здесь считали кофе (возможно, по ГОСТу оно им и было, но по вкусу больше напоминало жжёные жёлуди), Ваня оглядел столовую и, вздохнув, решительно подошёл к скучавшему за боковым столом у окна Серёже. Тот поднял взгляд на Ваню, кивнул сдержанно и тут же снова уставился в тарелку, колупая подсохшую уже гречку ложкой.

— Не помешаю, товарищи? — тут же услышал Ваня и, поймав взгляд Серёжи, легонько ему подмигнул, а потом повернулся к Тихону.

— Зависит от того, что вы делать будете, — дерзко отозвался Ваня, глядя на него снизу вверх. — Если про планы и стандарты разговаривать, то вон в том углу товарищ Колесников сидит, наш политрук, лучше рядом с ним сесть.

— А если про жизнь? — поймав ванин тон, переспросил Тихон, и Ваня благосклонно кивнул:

— Тогда присаживайтесь.

— Талончики-то получили? — вдруг подал голос Серёжа, и Тихон, не переводя взгляда на него, кивнул.

Он вернулся с миской и стаканом и сел рядом с Ваней, почти касаясь его локтем. Сегодня на высокое начальство Тихон походил ещё меньше: монгольский кашемировый свитер сменился обычным, вручную связанным, модные брюки со стрелками Тихон, видимо, оставил в чемодане, переодевшись в тёплые штаны с большими карманами, да и лаковые ботинки, бесполезные в этих широтах, теперь заменяли валенки, все обсыпанные снегом. С его приходом Серёжа словно бы немного оживился, поглядывал на них с Ваней через стол, будто в кино сидел. Сам Ваня слушал, как ложка Тихона скребла по алюминиевому дну миски, и про себя считал прикосновения острого локтя к своему боку.

— Кофе здесь, конечно, так себе, — сделав глоток и отставив стакан в сторону, сказал Тихон, и Серёжа с готовностью на эту подначку повёлся:

— Стандартный, — буркнул он, — по ГОСТу.

— Сладкий слишком, — подхватил Тихон. — Для бодрости и настроя на усиленный физический труд, — эту реплику он проговорил, пародируя бюрократический тон выступающего по радио чиновника, — самое то, конечно, но вкус — паршивый.

— Хотите вкусного, — всё так же хмуро проворчал Серёжа, — сходите вон, к Ване, он вам на примусе сварит.

Тихон на Ваню глянул эдак искоса, улыбнулся широко и головой мотнул, смахивая со лба кудрявую чёлку:

— Кофе должен быть чёрным, как ночь, и горьким, как сок земли. Сварите такой, а, товарищ Янковский?

— А за такой кофе, товарищ Жизневский, и отплатить придётся чем-то, — вкрадчиво проговорил Ваня, повернув голову и в лицо Тихона посмотрев.

Глаза у него были светлые, чуть прищуренные, а лицо — загорелое и немного обветренное, будто в эту командировку он прибыл не из кабинета на Исаакиевской площади, а из-под Бишкека какого-нибудь. Ваня ждал, что Тихон отшутится, предложит обменять на рижские сигареты или венгерское мыло, которое он явно с собой из Ленинграда сюда привёз, но тот только кивнул, опустил согласно выгоревшие на нездешнем солнце ресницы и ответил негромко:

— Разумеется.

Он не сказал ничего конкретного, но у Вани всё равно замерло сердце на секунду. Чувство это было до того непривычным, что он и смог только величественно отвернуть голову и снова взяться за ложку. Серёжа смотрел на них со своей стороны стола, переводил взгляд с одного на другого, но, по счастью, молчал. Во время этой МХАТовской паузы к ним подошёл Дима, в этот раз без сопровождения. Остановился, глянул на свободное место рядом с Серёжей и спросил вкрадчиво:

— А с вами можно сесть? — Ваня демонстративно огляделся: свободных столов в зале было пруд пруди. Заметив его манёвр, Дима только голову набок склонил: — Кир с Юрой с утра в город утянулись, а я уже немного отвык есть в одиночестве.

Причина, конечно, была так себе, на троечку. Но Ване было всё ещё немного любопытно, как Дима Серёжу кадрить собирается, поэтому он легонько пнул Серёжу под столом, чтобы подвинулся, а сам представил Диму высокому начальству:

— Это — Дмитрий Чеботарёв, ударник труда на нашем лесоповале.

— Да тут каждый первый ударник, — смутившись, отозвался Дима и сел рядом с Серёжей, тоже едва не прижимаясь к нему боком на широкой в общем-то лавке. Ваня округлил глаза и, наклонившись к Тихону, картинным шёпотом добавил:

— Про него даже в газете писали!

— Лучше бы про простых сотрудников писали, — у Димы даже каша с ложки обратно в миску шлёпнулась. — Да вон хоть про товарища Горошко!

— Всё-таки деревья валить — это тебе не картошку варить, — сказал Тихон и на Ваню посмотрел, будто ища поддержки, но тот, скрестив руки на груди, перевёл взгляд на Серёжу, который с видом оскорблённой принцессы, выпрямился на лавке:

— А что картошка? — вскинулся он, едва не тыкая в товарища Жизневского ложкой. — Думаете, картошка — это так: сварил и съел? Не тут-то было. Из картошки, знаете, сколько блюд можно приготовить?

Ваня заметил, что Дима тоже перестал жевать гречку, отложил ложку и на Серёжу посмотрел долгим и пристальным взглядом, будто не ожидал от него такой ожесточённой защиты интересов картошки.

— Ну, жареная и пюре, — чуть менее уверенно проговорил Тихон, и Серёжа с победным видом взмахнул ложкой:

— А ну считай, — азартно выпалил Серёжа: — Картошка жареная, отварная и пюре. Дальше: картофель фри и картофель пай.

— Это ещё что такое? — удивлённо вскинул брови Тихон, который, даже споря с Серёжей, успевал то и дело на Ваню через плечо поглядывать.

— Это такими стружечками, — показал Серёжа пальцами что-то неопределённое, — жарится в кипящем масле. А ещё картофельные пирожки с мясом, с грибами, с капустой и так далее. Затем картофельные оладьи, картофельный рулет, запеканка, картофель тушёный с черносливом, картофель тушёный с лавровым листом и с перцем! Картофель молодой отварной с укропом и с маслом! Шаньги…

— Стой-стой, — рассмеявшись, Дима перехватил его руку, — у нас уже пальцы закончились. Вот видите, товарищ Жизневский, — он, конечно, к Тихону повернулся, но руку Серёжи (Ваня видел) из своей ладони не выпустил, — а вы говорите — картошка. Следующему же репортёру из газеты «Правда» надо будет дать задание написать про нашу столовую.

Тихон тоже заметил, как бережно Дима серёжину ладонь держал, немного вопросительно на Ваню оглянулся (тот только плечами пожал: мол, не знаю, что там у них происходит), а потом усмехнулся широко и весело:

— Как сказал бы ваш завхоз Роман Игоревич, разберёмся!

После этого разговор как-то сам собой завял, и Ваня локтем турнул Тихона с лавки, чтобы встать. Разумеется, тот тоже засобирался из столовой следом за Ваней. Это льстило, конечно, но Ваня уже решил про себя, что кадрить солнечно смеющегося и так не похожего на большое начальство товарища Жизневского он не будет. Однако он и не стал мешать Тихону в его немного неловкой попытке помочь Ване надеть полушубок и с крыльца от него не сбежал: остановился, закуривая, и посмотрел на хрустяще-белый, как накрахмаленные простыни, снег.

— И чем здесь занимаются в выходные? — спросил Тихон, становясь на ступеньку ниже, чтобы их с Ваней лица на одной высоте оказались, и Ваня пожал плечами, выдыхая дым в сторону:

— Спят, пишут письма домой, читают, обустраивают полученные по ордеру квартиры за лесом.

— А вы чем по выходным занимаетесь, товарищ Янковский?

Ваня посмотрел в небо поверх тёплой шапки Тихона, в которую тот после вчерашней шляпы и риска двустороннего отита перебрался, и вздохнул негромко. В выходные он предпочитал уходить к Юр-Толичу в больницу и сидеть там с книгой или утягивался в лес, шататься среди вековых ёлок, чтобы хоть немного побыть в тишине. Другим он об этом не говорил, чтобы не нарваться на лекцию о том, что комсомольцу от коллектива отрываться негоже.

— Сплю, пишу письма сестре и родителям, читаю, — ровным голосом проговорил он, легко сбежал по ступенькам и на Тихона оглянулся. — Ну, вы идёте?

Тихон сначала сделал шаг следом и только потом спросил:

— А куда?

— Кофе пить, — коротко обрубил Ваня, — ночь, сок земли, вот это всё.

— С вами, товарищ Янковский, хоть к Северному Ледовитому.

По его словам было не очень понятно: шутит он, флиртует или говорит серьёзно. В целом, Ваня против арктических просторов ничего не имел, хотя и предпочитал обычно более тёплые широты. Вуктыл был самым северным его назначением, и здесь Ване не особенно нравилось — вечно холодно, постоянно хочется спать, и темнеет рано.

— Не люблю холод, — честно сказал он и, подняв воротник полушубка, пошёл в сторону бараков, уверенный в том, что Тихон идёт следом. — И, кстати, — сказал он, чуть поворачивая голову, — после кофе нам с вами жизненно необходимо будет перейти на «ты».

Прозвучало это немного двусмысленно, и Тихон даже с шага на секунду сбился, но тут же кивнул и, нагнав Ваню, подставил ему локоть, указывая на проблёскивающий накатанный наст впереди. Ваня по этому насту каждый день уже почти месяц пролетал на ходу по пять раз за день, привыкнув не обращать внимание и держать равновесие, но за локоть Тихона взялся, чувствуя, как напрягаются под свитером и ватником его мышцы.

Ване подумалось ещё почему-то, что Тихон его на руки поднять сможет с вот такой же лёгкостью, но он быстро отмахнулся от этих мыслей и потянул его за собой к баракам.

С того злополучного вечера с танцами Дима постоянно попадался Серёже на глаза и всякий раз улыбался приветливо и говорил что-то, вызывался проводить Серёжу с тяжёлыми термосами, в которых составлены были стопочками порции еды для тех, кто от работы оторваться не мог даже ради того, чтобы до столовой добежать, и будто случайно сталкивался с ним на площадке у администрации, когда Серёжа домой со смены шёл. Серёжа ловил иногда на себе немного завистливые взгляды других жителей и жительниц посёлка (вроде тех, что новички на Юру Борисова бросали, когда тот рядом со своим женихом шёл), и сердце его сладко замирало от этого. Но больше — от того, как Дима его иногда за руку подхватывал на скользких дорожках.

Во время таких прогулок с термосами по привычному уже Серёже маршруту от пожарной станции через больничное крыло Юр-Толича к коммутатору Вани и Сони, а дальше — вдоль забора с пропускными пунктами они с Димой разговаривали много. Тот рассказывал Серёже про лес: про то, как правильно выбирать деревья под валку, как не повредить при падении поверженного великана мелкие побеги и поросли, как лесных пожаров по летнему времени избегать. Когда он говорил о лесе и о деревьях (как о живых людях, честное слово), у него даже взгляд менялся немного — становился более мечтательным, что ли, мягким.

На Серёжу он так же посматривал иногда искоса, когда они останавливались на пригорке у пожарной станции, чтобы закурить перед спуском обратно, к администрации.

Серёжа и не знал, что думать. Его отношение к Диме ничуть не походило на то обмирание, с которым он в седьмом классе на соседа по парте смотрел, тогда чуть ли ни дрожью пробивало от каждого случайного прикосновения локтями. Это не напоминало обожание, с которым он пялился на студента выпускного курса, который к поступлению в театральный готовиться помогал. И тем более это не походило на стыдное какое-то, липкое ощущение внизу живота, которое у Серёжи возникало всякий раз, когда он на тягающего гири на балконе соседа взгляд бросал.

Серёже просто спокойно было рядом с Димой, надёжным, как бензопила «Дружба». Спокойно и приятно было смотреть, как он за обе щёки уплетает сваренный Серёжей борщ, как топчется у крыльца, выжидая, когда Серёжа выйдет. И даже все шутки про бородатых дровосеков из головы вылетали.

Дима опять проводил его до крыльца барака после смены. Зашёл на ужин уже под самый вечер, доев, отнёс миски на полку для грязной посуды и пристроился в углу зала с книгой, дожидаться, пока Серёжа с уборкой кухни и заготовками на утро разделается, а потом встретил его у самой двери, уставшего, взмокшего от целого дня среди пышущих паром кастрюль, и, вздохнув, обнял коротко, позволяя прижаться к себе, чтобы спрятаться от накопившихся за день дел. Он молча помог Серёже влезть в пальто, сам поправил на нём шарф и, дождавшись, пока он не закроет столовую на ключ, закурил:

— А мне как раз книгу Михаилу Анатольевичу занести надо.

— Мише, он ненавидит, когда его по отчеству за пределами класса величают, — отозвался Серёжа и тоже из кармана пальто пачку папирос достал, слыша, как Дима с готовностью спичкой чиркнул.

Прячась от ветра, Серёжа наклонился к трепещущему между диминых ладоней огоньку и зачем-то глаза поднял. Освещённое жёлтым язычком пламени, димино лицо было очень близко — видны были и побелевшие на кончиках волоски в бороде, и мелкие морщинки под глазами, такими синими в глубокой удмуртской ночи, и мягкий изгиб потрескавшихся от мороза губ. Казалось, что за пределами этого тёплого кружка света ночь только темнее, и нет ничего, кроме вечной мерзлоты и тьмы, а здесь рядом с огнём — и рядом с Димой — и есть жизнь.

Серёжу и самого напугала эта мысль, и он торопливо затянулся, отнял папиросу ото рта и, держа её на отлёте, легонько дунул на пламя. Стало темно так, что Серёже показалось, что он зажмурился резко — под веками поплыли круги, голубые, как димин взгляд, а потом откуда-то из иссиня-чёрной ночи проступили и покачивающиеся под ветром на проводах фонари, и отдалённые голоса сержанток на воротах, и ропот шевелящихся ёлок за забором.

— Идём? — почему-то шёпотом спросил Серёжа, и Дима, такой же заворожённый, только кивнул и, усмехнувшись, галантно подставил Серёже локоть, за который тот с готовностью уцепился.

Бок о бок они дошли до барака, постояли там немного, поглядывая на жёлтый прямоугольник света от окна на снегу и разговаривая. Серёжа нёс какую-то чушь про то, как правильно варить гороховый суп, который сегодня в меню был, а Дима слушал его так внимательно, будто тут ему все тайны вселенной открывались разом.

— Замёрз же, — вдруг перебил его Дима, услышав третье за минуту шмыганье носом, и зубами стащил с руки варежку. Тёплой ладонью он обхватил серёжины пальцы, к лицу поднёс и дохнул, согревая, а у Серёжи мурашки под воротником пальто пробежались — не столько от тепла, сколько от того, как Дима это вообще без размышлений сделал. — Идём внутрь уже.

В «пятёрке» не спали. Миша проверял тетради, то и дело шумно отхлёбывая горячий и пахший листьями смородины чай из большой кружки чешского фарфора. Юр-Толич с незажжённой папиросой в пальцах высокомерно смотрел на шахматную доску с расставленными фигурами, а напротив него пыхтел над королевским гамбитом Паша Прилучный. Заметив его, Серёжа покосился на угол у двери, где, разумеется, появилась новая табуретка, ещё блестящая свежим лаком. Табуретки Паша строгал для квартиры в посёлке, которую по ордеру сдать должны были через месяц: Миша пойдёт завучем в школу для детей инженеров газопровода, а Паша — на вышку работать. Это уже было делом решённым, и Серёжа смотрел на них, таких взрослых (у Миши в светлых волосах седых прядей уже было столько, что ужас), и только головой качал, не веря, что и такое бывает. Хотя Пушкин и писал, что «любви все возрасты покорны», Серёжа чаще слышал это про школьные влюблённости, а не про неожиданную нежность, с которой Миша походя коротко остриженный пашин затылок узкой ладонью оглаживал.

— Книжку возвращаю, Мих… Миша, — кашлянул от порога Дима и показал вынутый из-за пазухи том в самодельном картонном переплёте. На картоне бледно проступали выведенные пером буквы: «Мастер и…»

— Разувайся, чай будешь? — едва подняв от тетрадей взгляд, спросил Миша, но Дима только головой качнул и оставил книгу на новенькой табуретке заглавием вниз:

— Пойду, мне ещё сегодня моим добрым молодцам разбор полётов неформальный проводить.

— Постарайся уложиться за полчаса, — хмыкнув, сказал Паша и пояснил для недоумённо замершего с полуснятым пальто в руках Серёжи: — Они от нас за стенкой живут, и когда товарищ Чеботарёв их чихвостит, Юра потом от грусти и тоски играет на своём баяне что-то до жути унылое, а я после разгрома на шахматном поле выносить проклятого Стравинского просто не могу.

— Это аккордеон, — поправил его Дима и, снова надев варежки, улыбнулся Серёже: — До завтра… До завтра, товарищи, — добавил он, повернувшись к комнате, и толкнул дверь комнаты плечом.

— И не полчаса, товарищ Прилучный, — рассеянно добавил Серёжа, будто продолжая димину реплику. Он бросил взгляд на доску, а потом тут же выглянул в окно, за которым видно было, как Дима, чуть наклонившись против искрящегося снежинками ветра, топает к соседнему бараку. — У тебя мат через четыре хода.

Мат Прилучному Юр-Толич поставил за три, потом выдал утешительный ванильный сухарик с вареньем и, накинув дублёнку на плечи, вышел на крыльцо курить, а Серёжа, подумав секунду, вышел следом, чтобы оставить Мишу и его расстроенного поражением лесоруба наедине.

С козырька кисейной вуалью тянулся мелкий сухой снег, и Серёжа невольно вспомнил и тепло диминого дыхания на кончиках своих пальцев, и горячий язычок пламени между ними — вспомнил и плечами повёл, прогоняя неловкость, а потом, глядя в затянутое облаками небо, спросил:

— Юр-Толич, а как вообще можно понять любовь?

Тот только закашлялся сухо, будто за этим кашлем не то смех, не то всхлип прятал, и коротко на Серёжу над поднятым воротником дублёнки глянул:

— Вопросы у тебя, товарищ Горошко, конечно, на вес золота.

— Нет, я серьёзно, Юр-Толич, — запальчиво проговорил Серёжа. — Не с мамой же мне об этом говорить.

— Да, нетелефонный разговор, — уклончиво ответил тот и, вскинув голову, выдохнул дым под козырёк крыльца. — Прости мне мой цинизм, Серёж, но любовь — это болезнь. У каждого своя. Вон, у Миши с товарищем Прилучным — как хронический синусит: жить не мешает, если не переохлаждаться, и больничные брать можно, чтобы немного от рутины отдохнуть, и суп горячий тебе всегда принесут, если ты вдруг обострение схлопочешь. У этих, вон, — он кивнул на возвращавшихся от ворот кружным путём Лёню Бичевина и его жену, — растёт и укрепляется, как плод во время беременности.

— Это ж разве болезнь…

— Загляни ко мне как-нибудь, расскажу, как беременность и роды на женский организм влияют, вмиг хохмить отучишься и к женщинам проникнешься должным уважением и благоговением, — отчитал его Юр-Толич и Лёне рукой помахал, а Серёжа вдруг наугад спросил:

— А у вас?

— Аппендицит, — коротко ответил доктор и щелчком пальцев отправил окурок в банку из-под тушёнки. — Вырезать и забыть.

Серёжа вспомнил толстые конверты, которые Ваня Юр-Толичу порой приносил и отдавал тайком, и вопросов больше задавать не стал. Уставившись на освещённую тропинку, исполосованную синими и зыбкими тенями деревьев, Серёжа вдруг подумал, что у него к Диме — что-то вроде перелома: так же резко и неожиданно Серёжу этими чувствами прихлопнуло, и казалось, что без Димы эта трещина срастётся неправильно и мешать будет потом всю жизнь. От этого Серёже стало вдруг очень страшно, и он, зябко поведя плечами, предпочёл сменить тему:

— Как вы думаете, мы достаточно им времени наедине дали? — Юр-Толич усмехнулся, руку протянул, будто хотел Серёже волосы надо лбом взъерошить, но вместо этого громко раскашлялся и, повернувшись к окну, звучно сказал:

— Ну-ка в тепло, товарищ повар, а то завтра весь день будешь чихать в кастрюльки.

— Так у меня ж завтра выходной, — шёпотом заметил Серёжа, и Юр-Толич совсем по-мальчишечьи ему подмигнул:

— Так я и не для тебя это говорю.

Когда уже выключили лампы в «пятёрке», Серёжа устроился под тёплым одеялом и, повернувшись на бок, уставился на рыжую щель заслонки в печи поверх застеленной ваниной кровати. Он смотрел на отсветы печного пламени, а вспоминал тот крошечный огонёк спички, в котором димины черты казались ещё более резкими. Надо было его тогда поцеловать: быстро задуть спичку, податься вперёд и холодными губами ткнуться в его губы. За ворот ватника удерживая, на себя потянуть, почувствовать, как щекотно подбородку от диминой бороды, зажмуриться…

Думать об этом было одновременно и немного боязно, и так же приятно. Серёжа сюда вообще-то приехал нормальной работой заниматься, людям помогать, а не амуры крутить, но среди тяжёлого, до костей пробирающего холода тем сильнее хотелось тепла.

Серёжа и сам не заметил, как задремал под треск поленьев в печи и воспоминания о негромком димином голосе. Из дремоты, неглубокой и зыбкой, он вынырнул совсем скоро, заслышав голоса за окном.

— Высокое начальство должно сейчас спать в специально приготовленной для него комнате и грезить составлением отчётов об отчётах, а не шляться в ночи по пустому посёлку.

— В гробу я видал эти отчёты, — хохотнув, ответил Ване ревизор, к которому Серёжа всё ещё настороженно относился, и Ваня, явно покачав головой так, что выбившаяся из-под шапки чёлка туда-сюда мотнулась, протянул ласково:

— Ох, товарищ Жизневский, не слышит тебя политрук…

Голос у Вани был непривычно мягким, и над товарищем Жизневским он явно подтрунивал, так что Серёжа высокому начальству невольно посочувствовал. С ним Ваня становился будто бы не собой, точно он роль какую-то играл заученно: пропадала привычная колючесть, за которой Ваня прятал обычно искреннюю заботу, все движения становились до балетного плавными, выверенными, а в голосе и в повороте головы сквозили изящество и хрупкость. Серёжа сперва смотрел на это с изумлением, с восхищением даже — сам он так переключаться не умел, а потом это даже немного раздражать стало. Ваня нарочно Жизневского поддразнивал: сталкивался с ним то и дело походя, специально заговаривал с кем угодно, кроме него, показательно его не замечая, и вообще вёл себя совершенно не по-комсомольски. Но на ревизора это действовало — точно гипноз: прищурившись, он смотрел только на Ваню, следил за ним, будто пытался угадать, когда этот напускной образ исчезнет, и можно будет увидеть живого человека. Того, который самозабвенно тискает столовского кота, поставленного ловить мышей, но разжиревшего на халявной тушёнке. Того, который до слёз смеётся над рассказами Зощенко и от шикающего на него Миши попросту отмахивается. Того, который упрямо встаёт в чёртову рань и хлещет дефицитный в посёлке кофе кружками, чтобы только подменить свою напарницу Софью на коммутаторе и дать ей выспаться.

— Видел я вашего политрука, нормальный мужик, — прогудел Жизневский совсем рядом с окном, и тут же потянуло табаком: видимо, они с Ваней остановились на тропке, чтобы покурить на прощание. — Спорим, он со мной согласится?

— Спорить я не буду, — резковато отозвался Ваня, — у нас тут уже одни поспорили, потом разгребать это всё.

Скрипнул снег громко, как несмазанная дверь, и шаги отдалились, а потом хлопнула приглушённо дверь барака, щёлкнул замок «пятёрки», и Ваня, стараясь ступать неслышно, прошёл в комнату. Зацепился ногой за новую табуретку, выругался тихонечко на Прилучного и его золотые руки и, повесив полушубок на крючок, сел на корточки перед печкой, протягивая к ней руки.

Он сидел так, опустив голову, и отсветы пламени на его встрёпанных от шапки волосах прыгали, делая их совсем уж золотыми. Плечи Вани вздрогнули, и Серёжа явно услышал судорожный какой-то вдох, будто Ваня пытался рыдания сдержать. Он сделал уже движение, чтобы подняться, но быстро остановился, притворился, что ворочается во сне, и даже почти натурально всхрапнул, поворачиваясь на другой бок. Так он Ваню не видел, но слышал, как тот замер, прислушиваясь, и снова уставился на пламя, стараясь дышать ровно и размеренно, чтобы никак больше не выдать свои чувства.

«Пневмония», — подумал Серёжа. — «У Вани к этому товарищу Жизневскому пневмония: с лихорадкой, болью в груди и целым букетом осложнений».

За Серёжей Дима ухаживал профессионально. Ваня, который сам такие приёмчики уже много раз использовал, к Диме даже уважением проникся. От поставленного Котковым срока оставалось ещё два дня, а Серёжа уже при звуке диминых шагов в коридоре барака светиться начинал, как огонёк электросварки. А Дима входил, стряхивал снег с ватника и Серёже в ответ улыбался так, что у Вани аж зубы сводило.

Серёжу Ване было, пожалуй, немного жаль: он приехал сюда, в суровый и заснеженный дикий край, явно не просто на силе комсомольского запала. У них в «пятёрке» вообще нормальных людей без скелетов в шкафу не водилось — Юр-Толич с его письмами, Миша с припрятанными самиздатовскими книжками и слишком уж профессорским для простого учителя вечёрки выговором, да и сам Ваня — сын и внук тех людей, кого упоминают только лишь с придыханием и воздетым к потолку пальцем. Так что и в Серёже, хоть он и оттаял немного за время с приезда, всё равно чувствовался какой-то скрытый надлом и осторожность в разговорах с другими людьми. Но к Диме тот, похоже, испытывал не мальчишечью влюблённость, а что-то посерьёзнее.

Ваня даже думал, что стоило бы сказать Серёже, но момента подходящего всё не находилось: то в комнате был Миша со своим обострённым состраданием, то Серёжа возвращался с прогулки с Димой таким румяным и смеющимся, что говорить ему о споре было всё равно что лопатой по лицу съездить, а то у Вани просто слов недоставало.

— А ты завтра пойдёшь? — спросил Серёжа, кивая на наклеенную на фанерный щит у администрации афишу, обещавшую кинопоказ «Дерсу Узала» перед традиционными пятничными танцами. Они вместе только-только вышли с завтрака, и Серёжа, который так и не научился занимать себя чем-нибудь полезным в свои выходные, видимо, решил не отходить далеко от Вани, пока тому на работу идти не надо будет.

— Книга лучше, — буркнул Ваня, отводя взгляд. Он примерно представлял, что будет на танцах: Дима весь вечер протанцует с Серёжей, чтобы отчитаться перед Котковым о своём выигрыше в споре. Видеть это своими глазами Ване не очень хотелось. — Да и не от меня это зависит, если Сонька захочет перестать смотреть на зимний лес за окном и посмотреть на зимний лес на киноэкране, то это её право.

Серёжа смешно сморщил нос, но ничего не сказал — нахмурился и глянул Ване за спину:

— Здрасьте, товарищ ревизор, — недовольно проговорил он. Ваня так и не выяснил, что они там не поделили, но на Тихона Серёжа всегда смотрел презрительно и одновременно с опаской. — А вы в кино завтра пойдёте?

Подойдя ближе, Тихон задумчиво смерил взглядом афишу, зацепился взглядом за слово «танцы» и на Ваню глянул, но быстро тут же перевёл глаза на нарисованного тигра и фыркнул:

— Книга лучше.

Смешка Серёжи ни Ваня, ни Тихон не ждали, но тот рассмеялся, Ваню по плечу варежкой похлопал и двинулся в сторону администрации.

— Ты куда?

— В библиотеку за книжкой, — дерзко отозвался он через плечо, и Ваня только руками развёл:

— Ну что за молодёжь нынче пошла!

— Пожалуйся его пионервожатому, — доверительно посоветовал Тихон, подхватив его тон.

— Учитывая, как он себя ведёт, скорее — командиру его звёздочки.

Они переглянулись так, как могли смотреть друг на друга только очень близкие люди, и рассмеялись — тоже вместе, и у Вани снова сердце дрогнуло от этого. Он прекрасно понимал, что Тихон скоро закончит свои ревизорские дела, прыгнет в поезд и уедет обратно в Ленинград, а оттуда — в очередную какую-нибудь командировку на очередную большую комсомольскую стройку, и Ваня его больше не увидит примерно никогда. От этого «никогда», даже и про себя произнесённого, Ване отчего-то было очень больно.

— Что у тебя стряслось, товарищ Янковский? — спросил Тихон, заметив, как у Вани взгляд поменялся, и тот привычно выпрямился, головой тряхнул, смахивая со лба выбившуюся из-под шапки чёлку:

— Ничего такого, что я не мог бы рассказать товарищу Колесникову.

Тихон снова хохотнул, гулко и заразительно, и Ваня невольно улыбнулся в ответ, хотя улыбка и вышла невесёлой. Он нахохлился, засовывая руки в карманы полушубка, и поморщился, нащупав там так и не вытащенные и не переданные адресатам письма. И если перед Юр-Толичем ему стыдно не было (тот всё равно эти толстые конверты не вскрывал ни разу), то Серёжа, наверное, ждал от друга сообщения и хотел, может быть, с ним поделиться своими переживаниями из-за Димы.

— Я просто очень устал, — вдруг сказал Ваня, чувствуя, что не может больше флиртовать, поддразнивать и вообще — держать лицо. Тихон взволнованно на него посмотрел, наклонился, в глаза заглядывая, и даже руки поднял — за лицо обхватить, но тут же справился с собой и просто Ваню за руку взял. — Ты никогда не замечал, что в маленьких посёлках, вот таких, вроде нашего, — свободной рукой Ваня обвёл кругом утоптанную площадку, почти пустовавшую по случаю разгара рабочих смен, — всё совсем не так, как в Москве или Ленинграде, да даже не так, как в Молотове каком-нибудь.

— В Перми, — поправил его Тихон машинально и тут же кивнул: — Да, замечал.

— Людей меньше, концентрация всех этих хитросплетений человеческих отношений — плотнее, и это невероятно — просто до ужаса — утомительно.

Вздохнув, Тихон вытащил из кармана пачку рижской «Элиты», достал две и одну Ване протянул. Щёлкнул зажигалкой, от которой кисловато пахло бензином, и, затянувшись, посмотрел в небо. Щурясь на белый кругляш солнца, он негромко, будто себе, проговорил:

— И встречи короче, а оттого — ярче, да, Ванько?

От такого обращения Ваня так и застыл с сигаретой в руке. Странно это было: вековые деревья вокруг, солнце в белёсом от снега небе, перелай сторожевых собак у забора, далёкий гул лесоповала — всё это не изменилось, а Ване всё равно показалось, что земля из-под ног ушла. На него, точно из ушата, вылилось осознание, что Тихон, которого он и знал-то меньше недели, понимает его лучше, чем те, с кем он бок о бок в посёлке почти пять месяцев провёл, и даже лучше, чем некоторые давние знакомые. Таких людей (да что там — конкретно Тихона) Ваня из своей жизни отпускать не хотел.

— Да, — сказал он хрипло, затянулся, не чувствуя вкуса табака, и бросил окурок в притулившуюся у афиши урну, единственную на весь посёлок, обходившийся преимущественно банками из-под тушёнки. Он, наконец, вынул озябшую руку из тёплой и широкой руки Тихона, позволив себе сжать кончики его пальцев напоследок, и, снова нащупав в кармане письма, попросил: — Подожди минутку тут.

Он быстрым шагом дошёл до администрации, взбежал по заснеженным ступенькам крыльца и тут же из холла, теперь молчавшего, прошёл в медицинское крыло. Тронув костяшками пальцев дверь кабинета с выписанной поблёкшими чернилами фамилией Юр-Толича и громкой должностью «Главврач», Ваня прислушался, но в кабинете было тихо, так что он толкнул скрипнувшую и рассохшуюся от постоянного холода дверь и просунул в кабинет голову. Доктора не было — обходил, видимо, немногочисленных простуженных пациентов, и Ваня, озираясь, выложил на его стол оба конверта: и его, и Серёжин. Он прекрасно знал, что Юр-Толич не будет вскрывать Серёжино письмо, но хотел показать вот так, что имя его загадочного корреспондента больше не является тайной — ни для Вани, ни, возможно, для Серёжи. Кто знает, рассказал ли Серёже его друг, что он не единственный, кому тот пишет в этот посёлок.

Развернувшись на пятках, Ваня так же быстро, как и пришёл, выбежал из кабинета, из медкрыла и из здания — чтобы только не остановиться и не струсить, забрав письма с собой. Тихон поймал его на последней ступеньке за миг до того, как Ваня поскользнулся бы на налипшем снеге. Они замерли оба — Тихон, поддерживающий Ваню за талию, и Ваня, засмотревшийся на рыжеватые точки в светлых глазах Тихона. В кино в такие моменты обязательно крупным планам показывали поцелуй под красивую музыку, а в жизни Ваня на полшага отступил, кивнул благодарно и, одёрнув полушубок, бросил взгляд на висевшие над воротами часы.

— Ты приходи всё-таки в кино, — сказал он, и Тихон, вдруг нахмурившись, кивнул:

— Ага, напоследок, — сказал он, отводя от Вани взгляд, будто своих слов стеснялся, — и спросят меня там, — он многозначительно поднял брови и потыкал указательным пальцем в небо, — а чем товарищ Жизневский в последний день перед отъездом занимался, а я им отвечу — приобщался к хорошему и правильному советскому кино!

— Напоследок, — повторил Ваня одними губами и, снова глянув на часы, заторопился к бараку.

Он не очень помнил, как шёл: в голове крутилось только одна мысль — Тихон скоро уедет.

Совсем скоро.

Послезавтра.

Ввалившись в комнату, он стряхнул с ног валенки, криво повесил полушубок на крючок и, свалив комом шапку и шарф на табуретке, плюхнулся на кровать ничком. От подушки пахло тем неуловимым казённым запахом, к которому за долгие годы командировок Ваня, казалось бы, привыкнуть должен был, но сейчас он только раздражал, щекотал нос, и от него тоже хотелось спрятаться. Где-то сбоку скрипнула половица, потом — лязгнули, прогнувшись, пружины в кровати Серёжи, и прошелестели страницы в закрываемой книге.

— Могу ли я чем-то тебе помочь, Иван? — спросил Миша негромко, и Ваня, всё так и не отрывая лица от подушки, помотал головой. А потом, отвернувшись к печке, глухо проговорил:

— Наш ревизор уезжает послезавтра, — голос у него предательски дрогнул, и Ваня торопливо, будто его прорвало, как трубу от мороза, всё тем же ровным, профессионально-телефонным голосом продолжил: — Я знаю, как зовут человека, чьи письма Юр-Толич уже полгода жжёт. А Чеботарёв за Серёжей увивается не просто так, а потому что с Котковым поспорил, что охмурит его за неделю, — он устало провёл рукой, всё ещё пахшей рижскими сигаретами, по лицу, будто мог стереть усталость, и сел, глядя на Мишу исподлобья: — И чем ты мне тут поможешь, товарищ учитель вечерней школы?

Миша только брови поднял, ничем больше не выказывая своего удивления. На его вытянутом лице заметны были рыжие отсветы пламени из печки за ваниной спиной, и оттого спокойное его выражение напоминало золочёные иконы — Ваня видел рублёвскую «Троицу» в Третьяковке и знал, с чем сравнивать. На миг поджав губы, будто раздумывая, Миша сказал тихо:

— Мы с Пашей познакомились ещё в пятьдесят втором под Норильском, — Ваня только и смог хмыкнуть: он неплохо помнил то послевоенное тревожное время, когда закручивались гайки, а отец возвращался домой поздно и с серым от усталости и отчаяния лицом. Миша кивнул, подтверждая его догадку: — А в пятьдесят третьем нас обоих амнистировали, как раз в апреле. Ему тогда было меньше лет, чем сейчас — Серёже.

Узкой и холодной рукой Миша легонько сжал его плечо, и Ваня устало спросил:

— Думаешь, сказать ему?

— Не знаю, про кого конкретно ты сейчас говоришь, — Миша мягко улыбнулся, и Ваня подумал, что не зря тот в школу пошёл работать: с наставлением на правильные мысли он справлялся просто отлично. — Но думаю — да, сказать. Возможно, даже всем троим. В этой стране и так молчали довольно долго — так и привыкнуть к молчанию можно, а допускать этого решительно нельзя.

Снова подхватив книгу, Миша встал, разгладил машинально покрывало на серёжиной кровати и вернулся за стол к своей стопке тетрадей и красным чернилам в чернильнице. Вновь зашелестели страницы, и Ваня, помотав гудевшей от мыслей головой, встал, чтобы налить себе кофе. На вернувшегося с двумя томиками Арсеньева Серёжу он даже не посмотрел. На сегодняшний день откровений ему было достаточно, да и собственные чувства к Тихону занимали его гораздо больше, чем серёжины — к Диме.

Приготовление кофе Ваню всегда успокаивало: бульканье воды в турке, оседающая на пальцах и столе мелкая кофейная пыль, запах, гудение примуса — всё это было похоже на настройку инструментов перед выступлением симфонического оркестра. Расщедрившись, Ваня плеснул кофе и в кружку Серёжи, поставил её, звякнувшую дном, на тумбочку рядом с устроенной на ней книгой, и, снова накинув полушубок, вышел на крыльцо с папиросой.

То, как он незаметно для себя впаялся в Тихона, позволил ему пробраться со своим заразительным смехом и тугими кудрями под все заслоны, которые Ваня так долго вокруг себя выстраивал, конечно, поражало его самого. Так, наверное, лёгкая простуда от сквозняка, недолеченная, перерастает в двустороннюю пневмонию, вырывающую лёгкие кашлем.

Он залпом, обжигая и без того першащее от табака горло, допил кофе, вернулся в «пятёрку» и, оставив кружку на столе, вышел из барака. Впервые за много месяцев Ваня шёл на работу не только раньше положенного срока, но и позабыв про свою привычку к белоснежным рубашкам. Это сейчас волновало его гораздо меньше, чем желание спрятаться ото всех в знакомых стенах коммутатора под бессмысленные разговоры остальных жителей посёлка.

Ему удалось избегать и своих соседей по комнате, и Тихона до самого возвращения с работы: ни в столовой, ни на тропках он с ними не встретился. Да и с утра он старательно притворялся спящим, когда сперва Серёжа, а потом и Юр-Толич, оба непривычно молчаливые, ушли на свои посты. Свои талоны на завтрак Ваня ещё с вечера передал Соньке, которая опять упросила его подмениться на пятничные танцы, поэтому у Вани получилось спрятаться ото всех и днём. А вот вечером он возвращался домой он с тяжёлым сердцем.

В «пятёрке» в этот раз оказался только Серёжа, тоже отпросившийся с последних часов смены, чтобы прихорошиться перед танцами. Напевая что-то себе под нос, он склонился над стоявшим на табуретке тазиком и намыливал рыжие волосы. На его голой спине, всей покрытой мурашками, видны были те же светлые пятнышки — как материки на карте мира, и позвоночник пересекал их, как экватор. Склонив голову набок, Ваня от двери посмотрел на него и снова (который уже раз за эту неделю) засомневался, стоит ли говорить Серёже правду про спор, или лучше пустить всё на самотёк.

— Вань? — не поднимая головы, спросил Серёжа, и Ване пришлось угукнуть, громко стащить валенки и подойти ближе. — Вань, тебя сегодня наш ревизор искал: допытывался у меня весь завтрак и весь обед, где ты пропадаешь.

— На коммутаторе, — отозвался Ваня хмуро, хотя сердце его и забилось чуточку быстрее.

Серёжа помолчал немного, отжал волосы и вслепую нашарил оставленное на столе полотенце. Замотав волосы им, как тюрбаном, он выпрямился и на Ваню прямым и открытым взглядом посмотрел:

— Ты им вертишь, конечно, как хочешь, — медленно, будто сомневаясь в своих словах, проговорил он, и Ваня поморщился: со стороны, наверное, действительно так казалось, и обижаться на Серёжу смысла не было, но Ване всё равно было обидно. — Но он уедет сейчас и по дороге поймёт, что ты его за нос водил всё это время, а это и на весь посёлок повлиять может.

— Дурак ты, Серёжа, — устало проговорил Ваня в ответ. — И в людях совсем не разбираешься. Тихон совсем не такой человек, чтобы по одному своему впечатлению и без доказательств циферки в отчёт лепить…

— Да разбираюсь я, — буркнул Серёжа и снова наклонил голову, протирая подсохшие волосы сырым полотенцем. Он перебрался к печке, сел на ещё один табурет пашиного изготовления и наклонился к приоткрытой заслонке, чтобы жар огня помог волосам быстрее высохнуть.

— И в Чеботарёве разбираешься? — не своим каким-то голосом спросил Ваня, понимая, что его немного заносит: серёжины слова про Тихона задели его сильнее, чем он вообще мог представить, и сейчас ему хотелось как-то уколоть Серёжу в ответ.

— Конечно, — уверенно отозвался Серёжа, поворачивая голову то одной, то другой стороной к огню. — Это же Дима.

— Дурак ты, — снова повторил Ваня. — Он, если хочешь знать, просто с товарищем Котковым поспорил, что сможет охмурить тебя за неделю.

Выпалил — и тут же язык прикусил, потому что у Серёжи закаменела пятнистая его спина. На плечи с ещё влажных, торчащих смешными сосульками прядок капало, но Серёжа не обращал на это внимания: всё так же не поворачиваясь, он смотрел в огонь, хотя, кажется, и не видел его пляски.

— Поспорил? — севшим вмиг голосом переспросил он, и Ваня, ненавидя себя за сказанное, кивнул. — А на что?

— Без понятия. На интерес, кажется.

— На интерес… — эхом повторил за ним Серёжа и встал, не замечая, что полотенце с его колен шлёпнулось прямо на пол.

Он подошёл к своей кровати, посмотрел на аккуратно разложенную выглаженную рубашку и сдвинул её в сторону. Прямо на голое тело он натянул свитер, рассеянно потрогал так и не просохшие волосы и, пятернёй убрав их со лба, надел шапку.

— Серёж, — окликнул его Ваня, но тот упрямо сунул ноги в валенки, накинул пальто и, не застёгиваясь, толкнул плечом дверь комнаты. — Да твою же ж мать, — выругавшись, Ваня тоже натянул обувь, сдёрнул с крючка полушубок с затолканной в рукав шапкой и, не запирая дверь, побежал следом за Серёжей.

У Серёжи в голове звенело — не то от холода, который под шапку к мокрым волосам подбирался, не то от новости, которую Ваня так буднично произнёс. Ване Серёжа поверил сразу же — за то короткое время, которое он провёл в «пятёрке», он успел уже понять и прочувствовать каждого своего соседа, и Ваня, хоть и казался эдаким колючим пижоном, которому наплевать на чувства окружающих, был на самом деле очень заботливым и честным человеком.

После его слов Серёже показалось, что время вокруг него застыло и осталась только горячая, жгущая рёбра изнутри обида. Все димины улыбки, нежность его, с которой он смотрел иногда на Серёжу (чуточку покровительственно, но больше — с каким-то удивлённым восхищением, как на звездопад в ясную ночь), все его неловкие попытки взять Серёжу за руку — всё это снова пронеслось перед серёжиным внутренним взором, а потом рассыпалось, как брошенный на пол стакан.

Он не помнил, как встал со стула, как надел пальто и вышел из комнаты. Очнулся он только на крыльце администрации, где уже потихоньку начали собираться люди.

— Да стой ты, — услышал он и почувствовал, как его за локоть хватают. — Серёж.

Ваня, раскрасневшийся от бега и встрёпанный, смотрел на него снизу вверх, встревоженно шаря глазами по его лицу, и Серёжа невольно усмехнулся:

— Не переживай, морду ему бить я не буду, — губы у него сами собой скривились, когда он добавил: — Бить ударника труда — как-то не по-комсомольски.

Он и правда не собирался Диму бить. За эту неделю он достаточно к нему присмотрелся, что бы там Ваня ни говорил про его умение разбираться в людях, и знал, что слова — особенно слова спокойные — заденут его сильнее.

Ваня, наверное, снова хотел обозвать его дураком, но, пошевелив губами беззвучно, только кивнул и руку Серёжи выпустил. Серёжа его взгляд спиной чувствовал, когда в двери администрации проходил. Не раздеваясь и не стряхнув толком снег с валенок, он прошёл сразу в ещё полупустой зал и заозирался, выглядывая среди редких и нарядных людей Диму. С ним здоровались, кто-то что-то говорил, но Серёжа с каменным лицом проходил мимо, слыша только, как Ваня за его спиной извиняется за его немногословие.

Дима стоял чуть в стороне у стеночки. Подумалось, что он нарочно пришёл раньше, чтобы с Серёжей встретиться, и от этого по сердцу снова резануло отчаянием. Опустив голову и хмурясь, Дима мял в пальцах папиросу и смотрел, как табак из неё на носки его сапог осыпается. Он словно бы не замечал ни шума вокруг, ни взрывов смеха, ни прилипчивого мотива, который кто-то на проигрывателе включал снова и снова. Он и Серёжу-то заметил не сразу, хотя тот и встал ровно напротив, заслоняя собой свет из люстры под потолком зала.

— Привет, — подняв голову, сказал он, но не улыбнулся, как делал это обычно. В глаза Серёже он тоже не смотрел, уцепившись взглядом за вылезшую из ворота свитера нитку. У Серёжи же горло перехватило от боли, поэтому он и смог-то только кивнуть в ответ. Оглядевшись по сторонам под недоумённым диминым взглядом, Серёжа заметил у двери клубного зала, где над сценой уже натягивали простыни для показа фильма, товарища Коткова. Протянув руку, он взял Диму за рукав свитера и потянул за собой.

— Товарищ Котков, — дрогнувшим голосом позвал он, подведя к нему Диму, и Роман Игоревич немного побледнел, суетливым жестом поправил очки и оглянулся, будто сбежать хотел.

— Ордера закончились, — не поздоровавшись, выпалил он, и Серёжа только головой покачал, подтолкнув к нему Диму:

— Не понадобится, — коротко сказал он. — Не знаю, на что вы спорили, но он выиграл.

Дима оглянулся на него так резко, что у него даже шея, кажется, хрустнула. Во взгляде его Серёже даже почудилась та же боль, что и он сам чувствовал, но он тут же глаза к потолку поднял: под веками защипало, а ком в горле стал совсем уж труднопереносимым.

— Поздравляю, — сипло сказал он, пожал безвольно опущенную руку Димы и, резко развернувшись, быстрым шагом пошёл к выходу, едва не сбив Ваню с ног.

По дороге к бараку он всё-таки разревелся. Плакать из-за такого было не стыдно — не из-за двойки в школе же, но Серёжа всё равно не стал заходить внутрь — остановился у крыльца, чуть в сторонке, чтобы не столкнуться с остальными жителями, собиравшимися в кино. Протёр ладонью мокрые щёки, потрогал потеплевший от слёз нос, потом, наклонившись, зачерпнул пригоршню снега и приложил её к лицу. Кожу немедленно обожгло холодом, отрезвляюще и даже чуточку приятно. Он долго так стоял с закрытыми глазами, чувствуя, как за шиворот стекают холодные капли талой воды, а потом вздрогнул, услышав скрип снега под чужими шагами и лёгкое покашливание.

— У тебя всё хорошо, товарищ повар? — голос ревизора был хоть и насмешливым, но встревоженные нотки в нём всё равно проскакивали, и Серёжа, протерев шапкой снег с лица, посмотрел на него устало:

— Разве я похож на человека, у которого всё хорошо?

Хотелось, конечно, сорвать боль, обиду и раздражение на товарище Жизневском, но он нравился Ване — кажется, по-настоящему нравился, что бы там Миша про гордость и вертихвосток ни говорил, и Серёжа, сцепив зубы, покачал головой:

— Нет, товарищ проверяющий, у меня не всё хорошо, но я, наверное, справлюсь.

В глазах Тихона мелькнуло что-то, похожее на уважение, и он вмиг посерьёзнел и перестал лучиться этим своим непривычным для человека из ЦК дурачеством.

— У тебя голова мокрая, простудишься, иди в тепло.

— Не напрашивайтесь меня провожать, Тихон Игоревич, Вани в комнате всё равно нет — он в администрации собирается смотреть кино и танцевать.

Прищурившись, товарищ Жизневский на Серёжу посмотрел подозрительно, почуяв сарказм в его голосе, и Серёжа вздохнул, сглатывая ком в горле:

— С вами танцевать, товарищ проверяющий, — как стажёру, пояснил он и, потерев ладонями замёрзшие уши, пошёл к бараку: — Идите уже…

Он подумал, но не стал добавлять, куда именно ему хотелось послать Жизневского. Толкнув дверь барака, он вернулся в незапертую «пятёрку», стащил с себя пальто и ничком упал на кровать, ткнувшись лицом в подушку. Что-то такое он чувствовал, когда не нашёл своей фамилии в списке зачисленных на курс в театральном: опустошение и полное непонимание того, как жить дальше. Как вставать за окошко раздачи и просто брать талончики из диминых рук. Как смотреть на его фотографию на доске почёта в администрации. Как у Коткова под роспись накладные на тушёнку и овощи получать, в конце концов.

Вообще, продержаться нужно было ещё полтора месяца: старт бурения и строительства цеха назначили на вторую половину марта, когда земля хоть немного оттает, и к этому моменту бригады лесорубов должны будут закончить свою часть работы и уехать на какой-нибудь другой объект. Полтора месяца — это, по сути, не так уж и долго, всего-то в шесть раз больше, чем неделя, которую Серёжа с Димой провёл.

Хлопнула дверь, и Серёжа, вскинув голову, ладонью задел мокрое пятнышко от слюны на наволочке. За пределами фонарного света за окном было уже совсем темно, и откуда-то со стороны администрации доносилась витиеватое пение аккордеона. Серёжа понял, что задремал, вымотанный переживаниями, и только сейчас от звука шагов проснулся. Закрыв дверь, Ваня прижался к ней спиной, ткнулся в неё затылком и, заметив, что Серёжа не спит, негромко, будто ему тяжело было говорить, произнёс:

— Чеботарёв за тобой ломанулся, но я подумал, что сейчас ты не будешь готов с ним разговаривать, и посоветовал попробовать позже.

Серёжа только кивнул молча. Он встал, подкинул дрова в печь и сел на краешек ваниной кровати, глядя в огонь:

— Да мировая коммунистическая революция раньше свершится, — проговорил он негромко, и Ваня грустно усмехнулся:

— Не слышит тебя товарищ Колесников.

— Нет, правда, Вань, — просто и спокойно ответил Серёжа, чувствуя на щеках тепло от печки. Он не поворачивал головы, смотрел только на огонь, будто хотел запомнить только его, вытравив из памяти крошечный язычок пламени между ладоней Димы. — Как он мог вообще так поступить?

Ваня не ответил. Отлепившись от двери, он медленно и путаясь в рукавах снял с себя полушубок, повесил его на крючок за ситцевой занавеской. Присев на табуретку, снял валенки и ровно, точно по линеечке, поставил их у стенки, а потом подошёл к столу и зашуршал бумажным свёртком с кофе. Серёжа проследил за ним взглядом: Ваня стоял, опустив голову, и в прямоугольнике фонарного света от окна видны были его проступающие под клетчатой фланелью лопатки.

— Мне кажется, — проговорил Ваня, подумав, — что Дима и сам не рад, что ввязался в этот спор. По крайней мере, когда ты ушёл, он выглядел так, будто ему падающим деревом ногу придавило.

Вообще, от того что Дима страдает, Серёже, вроде как, полагалось радоваться и мстительно улыбаться, но от ваниных слов у него сердце защемило: всё-таки, за Диму он по-прежнему переживал. Как бы ему ни хотелось злиться, он чувствовал только боль.

— В общем, вам бы поговорить, — подытожил Ваня. Он снял турку с огня, поставил её отстаиваться на лоскутную подставку и повернулся к Серёже. — Нас с детства учили, что показывать свои намерения нужно делом, но, честно, сказать что-то важное иногда сложнее, чем вышку пробурить.

— Тебя твой проверяющий-то нашёл? — от этого вопроса Ваня вздрогнул, снова отвернулся и сосредоточенно, тонкой струйкой принялся вливать кофе в чашку, а Серёжа кивнул, сказав будто себе: — Нашёл, значит. И как, помогли вам разговоры?

Ваня не ответил: взяв кружку, он снова накинул на плечи полушубок и вышел из комнаты, даже не оглянувшись. А Серёжа, почистив над стоявшим в углу тазом зубы, разделся и снова лёг на кровать, накрывшись с головой одеялом. Он лежал в колючей и душной темноте, но сон не шёл: думалось и думалось о том, что Ваня прав, что стоит поговорить, и надежда на то, что Дима во время выполнения условий спора влюбился взаправду, может оказаться не напрасной. От этой гаденькой, предательской какой-то надежды, Серёже было немного противно: он закрывал глаза — и видел перед собой побледневшее и с надломившимися от боли бровями лицо Димы, и хотелось прямо сейчас встать и хоть босиком по снегу пройти в соседний барак и Диме лицом в плечо ткнуться.

Резко повернувшись на другой бок, Серёжа зажмурился и принялся про себя талдычить ГОСТы мясной промышленности, пока не вырубился окончательно.

Утром Серёжу разбудил Юр-Толич: тронул за плечо, палец к губам приложил и указал взглядом на сопящего в своей кровати Мишу. Вани уже не было, и Серёжа был тайком этому рад: встречаться с Ваней и снова слушать его (дельные, в общем-то) советы Серёжа пока был не готов. Он сел, потирая слипшиеся глаза, и бросил взгляд на стоявший на тумбочке будильник. До его смены ещё оставалось больше часа, но доспать уже не получилось бы.

— Что-то случилось? — шёпотом спросил он у Юр-Толича, и тот, вцепившись в спинку серёжиной кровати до побелевших костяшек, кивнул:

— Даже две вещи, Серёж, — он протянул Серёже сложенные стопочкой штаны и свитер и отошёл к столу, на котором стояли уже две кружки с чаем, над которыми пар поднимался. Вздохнув, Серёжа принялся одеваться. После вчерашних событий и тревожного, поверхностного сна он чувствовал себя разбитым, но с кровати встал, набросил небрежно покрывало и нога за ногу поплёлся к столу. Юр-Толич подвинул к нему тарелку, на которой лежал намазанный маслом и малиновым вареньем хлеб, и строго на него через стол посмотрел. — Во-первых, я вчера вынужден был выписать товарищу Чеботарёву настойку валерианы, а у меня её не то чтобы много. К тому же душевные переживания могут привести к снижению когнитивных функций, и наш ударник лесоповала по случайности рискует прибить кого-нибудь падающей ёлкой. Так что я уже готов пойти к товарищу Колесникову и потребовать у него выдать тебе партийное задание.

— Какое? — не до конца прожевав, хмуро спросил Серёжа. — Бегать по делянке и кричать «Поберегись! Тут дерево!»

Юр-Толич посмотрел на Серёжу, как на больного, и потянулся уже к ложке, видимо, чтобы Серёжу по лбу постучать, но сдержался:

— Перестать мотать сопли на кулак, — резким свистящим шёпотом выпалил Юр-Толич. С длинным и острым носом и сердитыми глазами он напоминал какую-то хищную птицу, и Серёже даже спорить с ним расхотелось. — Я, в силу некоторых причин, одной из которых является спиртовая основа настойки валерианы, знаю подробности вашего с товарищем Чеботарёвым конфликта…

— Это не конфликт, — проворчал Серёжа, накладывая на кусок хлеба ещё ложку варенья. — Просто нельзя спорить на живых людей. Мы ж не при царе с крепостным правом живём.

— Короче, Серёжа, — перебил его Юр-Толич устало, — просто выслушай димину версию событий.

— Обещать не буду, — честно сказал Серёжа, снова оглянулся на часы и взял ещё один бутерброд с маслом, подвинув к себе банку варенья. — А вторая?

Вздохнув, Юр-Толич дрогнувшей рукой выложил перед Серёжей на стол два пухлых конверта. Подписаны они были знакомым денискиным почерком: он всегда писал буквы кругленько, как первоклассник, и все друзья над ним за это посмеивались, хотя и признавали, что списывать у него было проще, чем у того же Женьки Шварца с его непонятными завитушками и сокращениями. На одном конверте было — ожидаемо — серёжино имя, а на втором, почему-то без обратного адреса, имя Юр-Толича.

— Но… — протянул Серёжа удивлённо и взял своё письмо в руки. — Но почему он пишет вам?

У Юр-Толича нервно щека дрогнула, он отвёл глаза в сторону и, чтобы хоть куда-то деть руки, взял свой конверт со стола. А у Серёжи в голове щёлкнуло: Денис в прошлом году умудрился подхватить где-то ветрянку, которую переносил ужасно тяжело — с температурой, ломотой во всём теле и, конечно, с вымазанными зелёнкой пятнышками по всему телу. Тогда его положили в инфекционное отделение, куда друзей не пускали — они только под окна приходили постоять и помахать грустно выглядывающему в форточку Денису. После больницы тот вышел худющим, осунувшимся и будто даже немного грустным, но все списали это на последствия болезни. Однажды под распитый после учёбы армянский коньяк, который Серёжа принёс, потратив на него всю свою стипендию, Денис проговорился, что пьёт — чтобы забить холодные серые глаза. Серёжа тогда не придал этому особого значения, списав на чрезмерную театральность Дениса. А теперь всё встало на свои места.

— Это вы его тогда от ветрянки лечили? — спросил он, и Юр-Толич кивнул, по-прежнему крутя в пальцах конверт. — И его письма вы жжёте иногда? — тот снова опустил голову, подтверждая эту догадку, и Серёжа только головой покачал: — Вот вы дурак, конечно, хоть и доктор.

Не допив чай, он сунул письмо в карман штанов, надел валенки и, натянув на голову шапку, с порога обернулся на так и сидевшего за столом Юр-Толича:

— Это письмо хоть прочитайте, — громким шёпотом сказал он и вышел, хлопнув дверью.

Подставив лицо холодному, щиплющему за щёки ветру он усмехнулся и снова покачал головой:

— Ну, хоть у Миши с его Прилучным всё нормально, — пробормотал он прыгающим по перилам воробьям. Те от звука его голоса порскнули прочь, а Серёжа, застегнув пальто до горла, сбежал по ступенькам и пошагал сквозь едва-едва посветлевшее утро к столовой.

Тихон уехал.

Прямо с утра, когда Ваня едва-едва на работу пришёл, за забор выехал грузовичок, увозивший в сторону «Молотова» почту — и постоянно оглядывавшегося назад товарища ревизора. Ваня точно знал, когда это случилось — о каждом ввозе и вывозе почты охранницы сообщали на коммутатор по установленному в их дежурке телефону. Поставив время выезда грузовика в специальном журнале, Ваня опустил голову на скрещенные на столе руки и зажмурился.

Тихон уехал.

С утра Тихон поймал его на тропке к коммутатору. Он молча облапил Ваню за плечи, притиснув к себе — надетое перед отъездом драповое пальто, тонкое и пижонское, кольнуло ванину щёку. Потом Тихон отшагнул немного, насколько позволяла ширина прокопанной в полуметровых сугробах тропинки, и, обхватив ванино лицо холодными ладонями, наклонился и ткнулся ему губами в уголок рта. Кожу царапнуло светлыми и колючими усами, и Ваня, зажмурившись, на цыпочки привстал, отвечая на поцелуй. Сбив шляпу с головы Тихона, он пальцами зарылся в кудри на его затылке и долго не мог разжать руку, даже когда Тихон, прижавшись лбом к его лбу, бесцветным голосом напомнил:

— Время, Ванько.

Ваня едва приметно кивнул, отстранился и развернулся на пятках. Он быстрыми шагами прошёл по тропе в горку до самого коммутатора и ни разу не оглянулся, хотя и представлял, как Тихон смотрит ему вслед, а потом наклоняется за шляпой и, ссутулившись, идёт к воротам, где уже урчит прогретым мотором почтовый грузовик.

Тихон уехал, а Ваня — остался, и посёлок казался ему сейчас слишком пустым.

Это не должно было случиться: Ваня совсем не собирался влюбляться (ни конкретно в Тихона, ни вообще), он планировал просто немного развлечься, флиртуя с ленинградским выскочкой из ЦК, чтобы было что вспомнить, а вышло иначе. Вышло, что Тихон как-то с первого взгляда рассмотрел под напускным ваниным лоском его настоящего, и, в отличие от всех остальных, от кого Ваня свои мысли и прятал, Тихон его понял. За эту неделю ежедневных прогулок, долгих разговоров, десятков совместно выкуренных сигарет и трёх танцев после унылого кино Ваня понял, что оставаться тут без Тихона он попросту не может. Да, его тело с партбилетом в кармане будет по-прежнему ходить на работу, щёлкать тумблерами, разбирать почту, ругаться с инженерами про расчёт количества телефонных линий для посёлка и варить Юр-Толичу кофе по утрам, но жизнью это назвать можно будет только с натяжкой.

За эту неделю Ваня уже успел пару раз стыдливо представить, как они с Тихоном едут сперва в Ленинград, а оттуда — вместе — к Ангарску, под Каракол или хоть к Дальнегорску в очередную командировку, чтобы строить ту страну, в которой каждому из них хотелось бы жить. В этих мечтах у Тихона солнце в кудрях путалось, и он много смеялся, обнимая Ваню, переживал из-за поджимающих сроков сдачи стройки, ругался на чересчур осторожных местных чиновников, но всё равно весёлого своего настроя не терял, а Ваня просто был рядом и делал то, что умел лучше всего: прокладывал телефонные сети через пустыни, болота и горы, чтобы любой человек мог с кем угодно в стране поговорить вживую, а не отстукивая телеграммы.

В мечтах этих Ване нравилось всё, кроме их невозможности. Потому что Тихон уехал, Ваня остался, а на хрупкое оргстекло, которым были прикрыты графики и памятки на столе коммутаторной, с ваниных ресниц уже упали две горячие капли. Под ними оказалась схема заземления коммутатора в случае пожара, и ровные линии чертежа перекосило, как в линзе.

Услышав сигнал междугороднего звонка, Ваня ещё несколько секунд не мог понять, что происходит, а потом выпрямился, надел наушники и, кашлянув, чтобы прогнать ком из горла, ровным голосом проговорил дежурное:

— Вуктыл-Первый, слушаю.

— Здравствуйте, а соедините с главврачом, товарищем Чурсиным, пожалуйста, — голос был молодой, звонкий, хоть и сонный немного, и Ваня, вспомнив пухлые, подписанные круглым почерком письма, усмехнулся:

— Соединяю.

Он щёлкнул тумблером, послушал гудки, точно представляя, как у Юр-Толича на столе аппарат дзынькает, и, едва тот поднял трубку, Ваня быстро сказал:

— Юр-Толич, из Ленинграда вызывают.

— Лаборатория? Я там анализы товарища Домогарова (ну, ты знаешь, прораба со стройки) отправлял, должны были ответить…

— Не лаборатория, — перебил его Ваня. Про то, что прораб симулировал, но продолжал прикидываться больным, лишь бы не пострадать за возможную задержку сдачи посёлка, знали все — и все же относились к этому со всем спектром эмоций от презрения и брезгливости до открытой ненависти. Слушать про это ещё раз Ване совсем не хотелось. — Некий молодой человек со звонким голосом и почерком первоклассника.

Юр-Толич замолчал так резко, будто ему плохо стало, и тут же скрипнул его стул.

— А как ты по телефону его почерк узнал? — пряча за ехидством свою растерянность, спросил Юр-Толич, и Ваня плечами пожал:

— Интуиция. Соединять, или ты на осмотре? — Чурсин молчал несколько секунд, за которые Ваня, кажется, даже не дышал, загадывая про себя: вот если тот сейчас согласится и поговорит со своим юным обожателем, то и у Вани, может, получится с Тихоном ещё раз увидеться.

— Какой к бесам осмотр… — проворчал Юр-Толич и, судя по шелесту в трубке, по лицу ладонью провёл, а потом добавил: — Соединяй.

И Ваня соединил, тут же отключившись от разговора. Ему, конечно, было любопытно, но слушать, о чём они разговаривают, было совсем не то, что подслушивать беседы малознакомых инженеров с их семьями. Тем более история со спором Чеботарёва на Серёжу показала Ване, что не все вещи ему хочется знать. Да и отъезд Тихона оставил в его жизни дыру размером с самого Тихона, заполнить которую чужими тайнами всё равно не получилось бы, так что Ваня опустил наушники на шею и подвинул к себе ящик с письмами и бандеролями, которые с утра доставил грузовик, увёзший от Вани Тихона.

Днём прибежала Соня, оглядела педантично рассортированные по ячейкам письма и заполненный по всем правилам отчёт в конторской книге и Ваню по спине сочувственно погладила:

— Хочешь, я у Кости про него что-нибудь узнаю? — спросила она, присаживаясь на край стола и заглядывая Ване в лицо. — У тебя просто глаза такие, будто тебе кости по живому ломают, Ванечка.

Ваня только головой мотнул, тряхнув чёлкой, убрал её суетливым жестом со лба и на Соню снизу вверх посмотрел:

— Я пораньше сегодня приду, — сказал он, подумав. — Сейчас поем, кофе выпью и вернусь. Работа, знаешь ли, помогает отвлечься.

— Знаю, — понимающе кивнула Соня. — Я, честно, тоже сегодня собиралась так отвлечься, но отчёт ты за меня сделал.

— Я ещё и чертёж коммутатора на заводе просмотрел, правда, по диагонали пока, — он не глядя вынул из верхнего ящика стола второй том мартыновских «Звездоплавателей», — так что тебе придётся отвлекаться этим.

Сонечка сморщила нос и вытащила из авоськи бережно обёрнутую газетой книгу:

— Мне Михаил Анатольевич Булгакова дал почитать, так что убери это, — она двумя пальчиками отодвинула от себя «Сестру Земли», и Ваня, хмыкнув, вернул её в стол. — И кстати, а что случилось с Чеботарёвым? Я его на завтраке видела, он сам не свой, а Зайцев с Борисовым вокруг него — как две несушки кудахчут. Заболел?

— Ага, перелом сердца, — Ваня встал, галантно подвинул для Сони стул и вышел в тамбур, где обмотал шарфом горло. — Куда там Булгакову и его Мастеру.

Запахнув полушубок и натянув шапку, он заглянул к Соне и махнул ей рукой на прощание. Он вышел на крыльцо коммутатора, посмотрел в сторону ворот, за которыми давно истаял снежный след, поднятый почтовым грузовиком, и направился к столовой. Сегодня была смена Серёжи, и Ваня даже готов был свернуть к бараку и пожарить на примусе яичницу, только бы не видеть его сочувствующий и понимающий взгляд, но для этого нужно было возиться со сковородкой, отмывать её потом ещё — сил на это у Вани не было, поэтому он всё-таки дошёл до столовой. Шли последние часы завтрака, и зал был почти пуст — только одна из медсестёр в белой шапочке с красным крестом торопливо скребла ложкой по дну алюминиевой миски да у самого окошка сидел Дима, неотрывно смотревший на раздачу. За окошком Серёжа, судя по тому, как часто в крошечном прямоугольнике мелькал его заляпанный борщом и чаем фартук, развил бурную деятельность, чтобы занять себя хоть чем-то.

Вздохнув, Ваня оставил полушубок на крючке и, подойдя к медсестре, тронул её ладонью за плечо, глянув на вышитую над карманом халата фамилию:

— Привет, товарищ Коняшкина, там Юр-Толичу из Ленинграда позвонили, он занят будет какое-то время, может помощь понадобиться с пациентами.

— Чёрт, — прошептала та, и Ваня сочувственно ей улыбнулся:

— Я посуду уберу, беги.

Он отнёс тарелки медсестры и подошёл к раздаче. Оглянулся на Диму, кивнул и постучал костяшками пальцев по фанере.

— Не дам я вам добавки, товарищ Чеботарёв, — отозвался Серёжа, не оглядываясь, — вы у меня и так всю гречку сожрали.

— Не сожрал, а съел, — поправил его Ваня, и Серёжа, ойкнув, подошёл к окошку.

Выглянул, рассматривая всё так же сидевшего за столом Диму, и взял из ваниной руки талончики. Он выдал Ване его завтрак, заменив полагавшийся по меню кофейный напиток на компот, доваривающийся к обеду, и положив на край тарелки два пирожка, только-только вынутых из печки. Смотрел он на Ваню сопереживающе, и это было немного забавно — ровно настолько, чтобы непрошенное сочувствие не раздражало.

— Сидит? — спросил Ваня, кивнув в сторону Димы, и Серёжа кивнул, а сам в ответ спросил:

— Уехал?

Моргнув, Ваня кивнул, чувствуя, как снова становится холодно под рёбрами.

— Ты всё-таки несправедлив к нему, страдает же человек.

— Страдает! А я, значит, не страдаю? — встряхнув поварёшкой, как мечом, громким шёпотом отозвался Серёжа, и Ваня, пытаясь подобрать слова, проговорил:

— Ну, я не знаю, у вас всё так по-дурацки получилось, чисто шекспировская история. Но он и вправду страдает, и вовсе не от своей дурости. Ты на него посмотри, а потом на себя — в зеркало. У вас же на лице одинаковое отчаяние написано, — Серёжа слушал, всё ниже опуская голову, и Ваня, вдохновлённый этой его нерешительностью, добавил: — Ну испытай его…

— Он что, трактор, чтобы его испытывать?

— Скорее — бензопила, — усмехнулся Ваня и, забрав свои тарелки, отошёл от раздачи.

Проходя мимо стола Димы, он наклонился и негромко сказал:

— Иди, я дверь покараулю.

Он и правда придвинул ко входу стол и расставил на нём свой завтрак. Нашёл висевший на гвоздике ворох табличек на разноцветных шнурках, выбрал из него ту, на которой было написано что-то про санобработку, и, высунувшись на улицу, повесил её на дверь снаружи. Сам он сел спиной к раздаче и нарочно громко застучал ложкой о миску с кашей. Гречку он терпеть не мог, но у Серёжи она получалась вполне пристойно, так что Ваня старался тщательно жевать и концентрироваться только на алюминиевом стуке ложки, вкусе каши и мягком тепле, идущем от пирожков, а не на приглушённых голосах от окошка.

— Ненавижу тебя, — вдруг громко выпалил Серёжа, и Ваня поморщился, но тут же улыбнулся в стакан с компотом, потому что Дима спокойным и ровным голосом ответил:

— Очень жаль, потому что я люблю тебя.

Прихватив последний пирожок и оставив посуду на столе, Ваня на цыпочках вышел на крыльцо и посмотрел в седое от снега небо. Об этой дурацкой истории хотелось рассказать Тихону — в красках расписать, как у Серёжи от гнева и смущения щёки покраснели, и светлые пятна на его лице стали заметнее, а у Димы глаза потеплели от надежды, и, наклонившись, он принялся Серёже что-то втолковывать. И как они целовались потом, согнувшись, через окошко раздачи — два ярких пятна на фоне выкрашенной белым стены, как на картинах Пименова. А затем ещё рассказать о том, как Юр-Толич после долгого разговора со своим юным Денисом на крыльце курил и подставлял едва пробивающимся сквозь снег лучам солнца осунувшееся лицо. И добавить ещё о том, что мишин Прилучный, хоть и был похож на бандита, в Норлаг загремел не за это, а по политическому — вот оно как бывает.

Если всё это ему расписывать, письмо получилось бы толстым, даже если бы Ваня и не стал дописывать, что скучает, ужасно скучает, и пришлось бы лепить на него пять дополнительных марок. Вот только у Вани даже адреса его не было — не писать же в ЦК.

Дожевав пирожок, он вздохнул и, громко стукнув в дверь, снял с неё табличку и прошёл в зал. Дима оглянулся на него через плечо, кивнул благодарно (Ваня только отмахнулся, мол, так даже лучше всем будет) и от окошка отлепился, чтобы помочь Ване вернуть на место стол.

— Спасибо, — сказал Ваня, сам не понимая, за что именно благодарит Диму: за помощь со столом, за то, что тот поговорил с Серёжей, который после этого наконец-то перестанет напоминать тень самого себя, или — вообще за то, что позволил посмотреть на то, как у людей может всё получиться, даже если у самого Вани жизнь потихоньку разваливалась, едва собравшись. Дима, кажется, понял его и без пояснений. Он коротко сжал ванино плечо, и тот, отнеся посуду обратно к раздаче, помахал Серёже рукой и вышел из столовой.

Глянув на часы над воротами, он хмыкнул и пошёл обратно к коммутатору, выгонять Соню с Булгаковым домой и заново учиться жить без Тихона.

— Слушаю, — сказал Ваня, подняв трубку внутреннего телефона.

Звонили с охраны, и от этого немного ёкнуло сердце. За три недели с отъезда Тихона он всё ещё жил как в тумане. Вокруг потихоньку оттаивала земля: весна, пришедшая ровно по календарю, развесила по кромкам крыш бахрому сосулек, потеплевшие лучи солнца проделали в сугробах мелкие ноздреватые дырки, а товарищ Котков ещё и открыл в администрации прокат лыж, так что по субботам не только в пределах забора, но и за ним, в лесу, то и дело раздавались смех и песни. Все радовались, а Ваня, наменяв у Сони смен, всё больше и больше времени проводил на работе.

— Вечерняя почта, Вань, — доложила сержантка Люба. Ваня её знал, потому что она каждый день после сдачи поста приходила в кабинку звонить по межгороду своей жене в Москву, и Ваня порой подключался к их разговорам, чтобы послушать, как их дочь выучила новое слово или придумала очередную историю приключений своему плюшевому слону. После их разговоров Ваня ещё пару минут ловил себя на том, что улыбается, так что Люба ему нравилась, и он вместе с ней ждал, когда сдадут дом с положенной им квартирой, и они наконец-то увидятся. — Принимай коробку.

— Спасибо, Люба, — Ваня положил трубку и, убрав в ящик стола книгу (третий том всё тех же удивительно скучных «Звездоплавателей», которых он всё домучить пытался), вышел в тамбур за полушубком. Он уже знал, что водителю с ящиком нужно примерно три минуты чтобы дойти от ворот до коммутатора, чтобы получить у Вани положенную роспись в квитанции, так что у него было время, чтобы покурить на крыльце.

Солнце уже едва виднелось за верхушками ёлок, но воздух всё равно пах весной и талым снегом. Где-то оглушительно чирикали воробьи, а у Вани на душе по-прежнему было паршиво: вот как смёрзлось всё под рёбрами, когда почтовый грузовик увёз Тихона на станцию, так и не оттаяло до сих пор и вряд ли оттает уже. Затягиваясь «Элитой», на которую спускал чуть ли не четверть зарплаты, он посмотрел в сторону ворот и вздрогнул.

У человека с ящиком была до ужаса знакомая походка. И кудри, выбивавшиеся из-под тонкой шапочки. И улыбка, которую в розоватом закатном свете Ваня видел отчётливо.

Не глядя отбросив едва прикуренную сигарету в банку из-под тушёнки, Ваня пулей скатился по ступенькам крыльца и по подмёрзшей скользкой тропинке побежал навстречу Тихону.

А тот поставил ящик прямо в снег и сделал шаг вперёд, раскрывая руки навстречу Ване, чтобы поймать и больше уже не отпустить никогда.