lovers

Прохладный утренний сквозняк проникает в спальню через открытую настежь балконную дверь, разнося свежесть по просторной комнате. Поздний сентябрьский ветерок, становясь слабее на пути к кровати, мягким дуновением ложится на голые пятки и голени, выглядывающие из-под тёплого одеяла, и щекочет кончики тонких пальцев, которые подрагивают из-за видневшейся во сне их хозяина картинки. Край одеяла напялен аж до самого носа, а спину греет чужое горячее тело. Хочется отодвинуться подальше, но поза такая удобная, что даже жар, исходящий от Чанёля, не заставит и на сантиметр убраться от него.

Вместе с прохладой лёгкую дрёму беспокоят продирающие горло коты и ребятня, которую измученные мамочки выпустили на улицу погулять с энергичными одногодками, чтобы вдоволь наесться песка. Из-за близости к проезжей части на уши давят сигналы машин и скольжение колёс по асфальту. Бэкхён открывает один глаз и шарит рукой по тумбочке в поисках телефона. На дисплее всего восемь утра, а значит, скоро прозвенит чужой будильник, проснётся Чанёль, и никакого сна уже не будет. Бён ненавидит именно такие дни: после насыщенной ночи Пак будит его ни свет ни заря, если это можно так назвать, сваливает из его дома как можно быстрее, чтобы успеть заехать к себе, принять душ, переодеться во что-то свежее и отутюженное и отправиться с чистой совестью в свой пыльный офис, насквозь провонявший чужими духами, напитками из автоматов, краской из-под принтера и пылью. Хотя Паку ещё повезло: у него свой кабинет с цветами, которые передала мама, поэтому иногда там витает запах мокрой земли благодаря секретарше, своевременно поливающей растения.

Бэкхён некоторое время гонится за ускользающим сном, но в итоге спустя десять минут всё-таки поднимается с мягкой кровати, закрывается в душе и уже оттуда слышит омерзительную мелодию, которую Чанёль в своё время подбирал как раз для того, чтобы уж наверняка не проспать новый рабочий день. Когда он выходит из ванной, по квартире уже гоняет спешащий Пак. Он умудряется рыться в телефоне, делать огромный глоток горячего кофе и одновременно слушать левым ухом прогноз погоды по телевизору.

— Твой кофе на кухне, — сообщают хрипло. Бэкхён вяло кивает, распаренный после душа, и медленно шагает в указанном направлении, заправляя полы белоснежного халата. — Извини, я воспользовался твоим ноутбуком, чтобы отправить письмо начальнику, — совсем без сожаления говорит Чанёль, даже не поворачивая головы. — Мне пора, созвонимся, — лёгкий поцелуй в щеку и ощутимые колики от щетины, из-за чего Бэкхён начинает хмуриться, а Чанёль старается не засмеяться, ведь знает, как тот ненавидит грубые прикосновения к нежной коже, но всё равно каждый раз проделывает подобное, чтобы позлить. Так сказать, расшевелить с утра пораньше.

— Я же просил не трогать мой ноутбук.

Возмущение теряется в громком хмыканье, когда Чанёль, чтобы ещё больше разозлить нахохленного, взъерошивает его светло-каштановые волосы, с которых на шею стекает тонкими полосами вода, и, ударив ворчащего Бэкхёна по заднице напоследок, проносится в прихожую. Слышится шорох плотной ткани пиджака, стук каблуков по полу, а затем входная дверь громко хлопает, заставляя вздрогнуть. В квартире наконец начинает властвовать тишина, когда выключается телевизор и закрываются окна в спальне и гостиной. Без Чанёля атмосфера кажется намного спокойнее.

На кухне Бэкхёна — его рабочей зоне — всегда чисто, пахнет арахисовым печеньем и чаем со вкусом клубники из пакетиков. Небольшую комнату освещает внушительное окно на всю стену, открывая вид на кусочек парка и соседний дом. Он присаживается за стол, включая тот самый неприкосновенный ноутбук, надевает любимые очки с тонкой чёрной оправой и округлыми линзами и вновь хмурится, когда видит, что Пак оставил браузер открытым. Пальцы обхватывают тёплую чашку, подносят к губам — и он делает первые глотки, жмурясь от приятного вкуса. Чанёль умеет варить кофе, в отличие от Бэкхёна. Ему совсем не лень сходить лишний раз в любимый магазинчик недалеко от дома, где продают разные сорта этого напитка, чтобы порадовать себя и заодно своего друга. А ещё — при условии хорошего настроения — тот совсем не прочь захватить по пути пачку шоколадных конфет с лесным орехом.

Бэкхён задумывается над определением, данным Чанёлю, — «друг» — и фыркает, вспоминая, как началась их «дружба».

Около года назад он представлял свою крайнюю книгу. Когда Чанёль показался на горизонте, Бён медленно сёрбал шампанским из бокала и скучал, наблюдая за пришедшими на презентацию знаменитостями. Он очень сильно сомневался, что хоть кто-нибудь из них вообще возьмёт в руки экземпляр романа, но молча улыбался каждому, кто проявлял хоть малейший интерес к сюжету. Пак, честно говоря, был одним из них. Не прочитав за свою жизнь и пяти книг, не содержащих жёсткое порно, он весьма и весьма удивился целомудренности данного произведения с мелькавшим, однако, рейтингом «18+» на обложке. После нескольких бокалов на редкость дрянного мартини он уже не выдержал подобного «обмана», просто подошёл к автору, Бэкхёну, и без стеснения спросил:

— А почему в книге так мало секса? — дыхнув на него алкоголем с примесью парфюма.

— Потому что это — роман, а не скрытая эротика, — с усмешкой тогда ответили ему, не желая тратить время на необразованных неандертальцев, которые, кроме камасутры, ничего в руках и не держали.

Ответ, как оказалось, не оправдал ожиданий Чанёля — наоборот, неплохо так подбодрил мужчину, поэтому с каждым бокалом, который Пак отбирал у всех проходящих мимо официантов и вручал Бэкхёну, он заваливал писателя вопросами, ехидными улыбками и томными взглядами, когда под конец нудного вечера уже порядком выпивший Бён начал доказывать, что про секс знает даже больше, чем языкастый Чанёль.

Скажем так: это была дружба с первого секса. Ведь когда они оба проснулись утром в квартире Бэкхёна, то решили больше не терять столь ценных собеседников в заинтересовавшей обоих интимной теме, потому что Бён, как оказалось, может весьма неплохо «поддержать разговор», а Чанёль — направить его в более интересное русло.

Он приходит теперь каждую среду, потому что творческой натуре писателя нужно посреди недели отдыхать и душой, и телом, а также каждые выходные, когда Пак не приползает после работы, едва ковыляя ногами. Тогда их марафоны длятся намного дольше, чем в будний день, ведь усталость не давит на организм, а утром не нужно бежать стремглав в офис. Они практически не общаются в остальные дни, но всегда находят какие-то темы после секса. Даже самые глупые, например: «как прошёл твой день?» или: «что нового в жизни помимо позы, которую мы только что опробовали?»

И Бэкхён искренне считает, что лучшего знакомства ему более в этой жизни не видать, когда чувствует на языке вкус приготовленного Паком кофе. Он выпивает почти полчашки залпом и довольно облизывается. Всё-таки Чанёль не только для секса годен.

***

Чанёль приходит, когда его совсем не ждут, — тем же днём около полуночи.

В квартире, ранее утопавшей в тишине, сейчас негромко работает телевизор, показывая какой-то старый сериал. Тихие голоса перебивает лишь звук ударов по клавиатуре и редкий шепот себе под нос, когда писатель для себя проясняет тот или иной момент. Окна наконец открыты, потому что с улицы не доносятся писклявые голоса малышни и ор страдающих от течки кошек. Их небольшой двор наполнен лишь свистом ветра, что под вечер поднимает ввысь песок с детской площадки, и стрекотанием сверчков. Бэкхён всегда любил именно это время суток, когда занятые весь день соседи после вечера у телевизора (который орёт так сильно, что Бён слышит практически каждое слово) ложатся спать, и дом потихоньку укрывается блаженной тишиной, что помогает ему работать над новой книгой. В дневное время единственное, что отвлекает мужчину от прилива вдохновения, — небольшие часы на кухонной тумбе. Они ненавязчивой мелодией извещают о необходимости поесть, выйти прогуляться или же просто оторваться от экрана и проветрить мозги маленьким путешествием по квартире. В такие минуты Бён выходит на просторный балкон в спальне и дышит глубоко, вдыхает никотиновую пыль улиц и жмурится от яркого солнца.

Бэкхён прекращает тарабанить пальцами по клавиатуре, откидываясь на мягкую спинку стула, и поправляет съехавший с плеча халат, который с утра держится на худом теле. Он кидает взгляд на цифровые часы на микроволновке и тяжело вздыхает — без пяти двенадцать. Если продолжить так и дальше, то сон на сегодня отменится, а завтра будет ждать сильная головная боль. Потирая виски, он, шаркая мягкими тапочками в виде собак, передвигается по кухне, ставя чайник и доставая из ящика несколько кругляшков арахисового печенья. Запах сладости мягким ароматом разносится по кухне, заставляя рот наполниться слюной, а живот — заурчать. Не стоило сегодня пропускать обед и ужин.

В голове стоит лёгкий шум из-за мерного гудения ноутбука, глаза начинают слипаться по вине тусклого кухонного освещения, а расслабленное тело просит хозяина наконец лечь в кровать. Сопротивляясь ему, Бён вновь садится за стол. Справа от компьютера ставится большая пузатая чашка, вновь открывается текстовый редактор, а глаза пробегают по последним написанным страницам. Вот только все планы поработать летят коту под хвост, когда Бэкхён, совсем не ждущий в такое позднее время гостей, нехило трусит, услышав звук поворачиваемого в замке ключа. Полностью окунувшись в собственноручно придуманный мир кровавой расправы, шатен чувствует, как по спине мурашки носятся не медленнее чёртового убийцы в книге. Он тянется рукой к лежащей на мойке вилке, поправляет очки на переносице и даже привстаёт со стула, чтобы в случае чего мигом сбежать из квартиры, и плевать, что выход находится как раз за спиной пришедшего.

Дверь со скрипом открывается, и через несколько секунд из прихожей слышатся тяжёлые шаги и стук упавших на низкую тумбочку ключей. Чужие ноги грузно ступают в коридоре и наконец заводят гостя в гостиную, откуда открывается замечательный вид на кухню через широкую арку.

— О господи, Пак! — облегчённо выдыхает он, расслабляясь всем телом и прикрывая глаза.

— Бэкхён, ты дурак, что ли? — удивлённо спрашивает Чанёль, когда видит упомянутого с вилкой в руке и в весьма странной позе. Он снимает пиджак и откидывает его на спинку дивана, прежде чем пройти на кухню, вырвать из рук Бёна тот самый столовый прибор и отправить его в раковину. Пак, совершенно не стесняясь, берёт в руки одну из чашек и наливает себе клубничный чай, а потом, вновь ударив Бэкхёна по заднице, как утром, возвращается в гостиную, удобно устраиваясь на диване. — Опять эта гадость! — рука тянется к пульту от телевизора, чтобы выключить старую, весьма сомнительно снятую мыльную оперу.

— Ты чего припёрся? — Бён вырывает пульт из рук, легко стукая им мужчину по голове, и откидывает на соседнее кресло. — Мы сегодня не трахаемся. Собирай вещички и встретимся в субботу, Пак Чанёль. — Он возмущённо сдирает со спинки дивана пиджак и обматывает им чужую шею.

— Ты слишком жесток.

— Зачем только я дал тебе ключи?!

— Чтобы я мог в любой момент прийти к тебе потрахаться, — негромко отвечает Чанёль, распутывая ткань на шее и отчего-то грустно улыбаясь. Закидывает голову назад, скрещивает руки на груди и прикрывает глаза. Чанёль дышит громко и глубоко, будто пытается успокоиться, а ладони то и дело сжимаются в кулаки.

— У тебя что-то случилось? — вмиг остывает Бён и уходит на кухню почти сразу же после того, как задаёт его. Не то чтобы ему не было интересно или вообще плевать, просто, зная Пака уже целый год, он прекрасно понимает, что тот заведёт разговор, когда будет готов: когда полностью успокоится и приведёт мысли в порядок. Пока он выкладывает в вазочку остатки любимого печенья и закрывает крышку ноутбука, сохранив написанное за сегодня, Чанёль умудряется выключить-таки телевизор и освободить хозяину место на диване.

Печенье ставится на журнальный столик, а сам Бэкхён плюхается на диван, вытягивая ноги на подушках. В следующее мгновение Пак, огладив ладонью оголившуюся кожу коленок, устраивается грудью прямо на них, а подбородком — на бёдрах. Рука тянется к чужому лицу и сдирает очки, мигом напяливая их на себя. Это вызывает у шатена едва слышный хохот, потому что Чанёлю они совсем не идут.

— Вот идиот, — с мягкой улыбкой произносит он, ладонью касаясь чужих тёмных прядей и наматывая их себе на пальцы. Шелковистые волосы будто вьются меж них, неаккуратными полосками стелются на светлой коже и щекочут запястье, пока Чанёль медленно развязывает ослабленный пояс халата и проникает под него, устраивая ладони на боках, а носом утыкаясь в пупок.

От Бэкхёна пахнет арахисом, жжённым сахаром и карамельным гелем для душа. От него, немного нелюдимого автора, который далеко не всем открывает двери в свою жизнь, пахнет домашним уютом и совсем чуть-чуть семьёй, точнее — той заботой, с которой у Чанёля она всегда ассоциировалась.

— Ну что, готов поведать мне зачем пришёл?

— Дай мне ещё пару минут, — говорит Чанёль, переворачиваясь на спину. Он разводит чужие ноги в стороны, чтобы было удобнее, и подтягивается немного вверх, укладывая голову Бёну на голый живот. — Мне нужно собраться с мыслями.

Из окна доносится сквозняк, и Пак замечает, что мужчина под ним сжимает от прохлады пальцы на ногах и немного ёжится, ведь голое тело с самого утра закрыто одним лишь халатом, и то — не полностью его же стараниями. Тёплые ладони ложатся на стопы, сжимая их и растирая пальцами холодную кожу, мягко надавливая и поддевая в щекотке пальцы.

— Перестань! — смеясь просит Бэкхён, сгибая ноги в коленях и просовывая под спину Чанёлю, чтобы уйти от щекотки и согреться от жара чужого тела. Тот успокаивается на пару мгновений, расслабляется и, прикрыв глаза, говорит:

— Меня отстранили.

— Что?

— Меня отстранили на месяц за то, что я поднял руку на начальника, — вздыхая, говорит Чанёль, вновь чувствуя пальцы в волосах.

— Ну хоть не ногу, — шутка совсем не смешная, да и не шутка вовсе, потому что за Паком не заржавеет, но это всё же действует: на пухлых губах появляется улыбка, а напряжённость сглаживается. — За что ты его так?

— Он внезапно решил, что выпуск этого месяца, над которым мы работали как проклятые из-за годовщины, слишком скучный, неяркий и вообще никакой.

— Так, может, он прав?

— В том-то и дело, что нет! — Чанёль всегда ревностно относится к своей работе, пребывая на посту главного редактора модного журнала уже около трёх лет, и Бэкхён прекрасно это понял за время всех их «пост-сексовых» разговоров. Он всегда требует самого лучшего результата, полной отдачи от сотрудников и, что самое главное, не жалеет и самого себя: засиживается даже дома допоздна, проверяя статьи, рассылая журналистам проверенные наброски даже в три часа ночи и скрупулёзно продумывая оформление каждого выпуска. С таким ритмом жизни особо отношения не заведёшь, поэтому-то периодический секс с Бэкхёном спасает от нервотрёпки и позволяет выпустить пар. «Взаимовыгодное партнёрство» — как сам он это когда-то назвал. — Всё было идеально! Просто модель с обложки — его бывшая. Она ради этой съёмки чуть ли не три часа со змеями лобызалась, несмотря на то что смертельно их боится, а этот идиот потребовал провести новую фотосессию за два дня до выпуска, когда половину тиража уже напечатали. Огромные убытки! — он опять тяжело вздыхает и, чтобы привести мысли в порядок, принимается гладить коленки Бэка. Тот на это лишь смеётся, вспоминая кинутое Чанёлем во время секса: «Это странным образом успокаивает!» — Ну и за девушку немного обидно. Она ведь не виновата, что начальник оказался настоящей свиньёй.

— Рыцарь в чёрных доспехах, — с сарказмом отзывается писатель, кидая взгляд на чёрный пиджак и руками обвивая шею Чанёля, ногтями едва ощутимо задевая кадык. — И что теперь делать будешь?

— Ничего, замуруюсь дома на весь этот месяц. Следующий выпуск они подготовят без меня, а потом уже вернусь и устрою погром, — Бэкхён фыркает на подобное и слабо бьёт кулаком по его плечу. — К тому же мы сможем чаще трахаться, когда мне не нужно ездить на работу.

— В отличие от тебя, я ещё работаю, — хмыкает Бён.

— Предатель.

Они сидят так около двадцати минут. Чанёль успевает задремать, уводимый в сон бережными прикосновениями к волосам и спокойным дыханием Бэкхёна. С улицы доносится завывание ветра и звук редко проезжающих в ночи машин. Тусклое кухонное освещение, что бросает свет на их переплетенные тела, усыпляет мягкими желтоватыми краями, что стелются по полу и кидают редкие пятна на обивку дивана и их ноги. А всё тот же запах арахиса заставляет лёгкую улыбку не сходить с губ.

Бён тянет руку, чтобы снять с Чанёля свои же очки, подозревая, что спать в них наверняка неудобно, но тот не даёт, перехватывая на полпути ладонь, и, целуя косточку на запястье, укладывает её себе на грудь. Бэкхён даже не удивляется, спокойно следует его действиям, прекрасно зная, что уставший Чанёль = слишком нежный Чанёль. Он становится таким заботливым и ласковым, когда всё дневное напряжение так и давит на его плечи неподъёмный грузом, что тот не видит другого способа, кроме как выпустить его через прикосновения к другому. Оттого он поднимается на диване, заставляя Бэкхёна отодвинуться немного в сторону, к спинке дивана, и ложится рядом, поправляя скомканный халат и забирая худое тело в свои объятия. Позволяет снять наконец с себя очки, провести кончиками пальцев по двум красным линиям, оставшимся на коже из-за дужек, и откинуть их на журнальный столик к печенью.

Чанёль расстроен. Это видно. По тому, как он не хочет лишний раз смотреть Бэкхёну в глаза и выпускать наружу бесконечный запас слов. Он сильно жмурится, будто прокручивает в голове сказанные начальником слова, и часто вздыхает, сжимая сильнее рёбра Бёна. Всё-таки Чанёль принадлежит к тому типу людей, для которых работа — отдушина, даже если и настолько выматывающая. И Бэкхён его понимает, как никто другой, ведь и сам бы давно загнулся без писательства.

— Поехали к морю, — говорит он внезапно, утыкаясь Чанёлю носом в ключицы. — Ты не думай, это не из-за того, что мне тебя жалко и хочется утешить — нет, просто отец звонил сегодня и звал приехать к ним, в Пусан, пока не ударили холода и дожди. А раз уж ты теперь свободен на целый месяц, то можешь составить мне компанию, если не против. Отвлечёшься.

— Мы будем жить у твоих родителей? — удивлённо интересуется Чанёль, совсем не ожидавший такого от Бэкхёна.

— Да.

— И кем мы представимся?

— Друзьями.

— А почему же не любовниками? Боишься, что будут злиться? — тихо спрашивает и вдыхает запах мяты, что исходит от шатенистой макушки.

— Нет, просто я не привык им врать, — усмехается Бэкхён, удобнее устраиваясь в руках Чанёля: приподнимается чуть выше, чтобы их лица были на одном уровне, и кладёт под головы мягкую подушку с подлокотника.

— Но мы ведь…

— Нет, Чанёль, мы не любовники. Мы — друзья.

— Я тебя не понимаю, — сокрушённо выдыхает тот, совсем путаясь в жизненной философии, психологии и тому подобном этого странного писателя.

— Любовник, следуя старым понятиям, — это влюблённый человек. Мы же с тобой не любим друг друга, мы просто трахаемся, — завершает Бэкхён свою короткую речь, приподнимая демонстративно указательный палец и щёлкая им по носу Пака, а потом взрывается громким смехом, когда глаза напротив удивлённо распахиваются, а брови хмурятся.

— Ты знаешь, Бэкхён, твои мозги всегда оставались для меня загадкой: ты вроде бы и умный, но иногда такой глупый, что у меня дар речи отбивает.

— Почему это?

— Потому что любовник — это ещё и мужчина, в нашем случае, который находится в половой связи с кем-то, на ком не женат. Половая связь между нами присутствует, да и кольца на твоём пальце я не вижу, — он специально находит безымянный палец Бэкхёна, чтобы тыкнуть им в хозяина.

— Так ты поедешь со мной?

— А ты правда этого хочешь? — Чанёль придвигается ещё ближе, касается своим носом чужого и чувствует арахисовое дыхание на губах.

— Я бы не спрашивал, — его губы на каждом слове задевают чанёлевы, и сам он смотрит на них слишком пристально, даже в полутьме различая плавный контур. В нос ударяет волной парфюм Пака, странно отдающий древесиной, и он облизывается, когда видит, что и тот не может оторваться от созерцания его губ.

— Тогда я буду рад составить тебе компанию, — звук не переходит границу шепота, и мгновение спустя они наконец полноценно срывают друг у друга поцелуи, грубо зарываясь пальцами в волосы, сталкиваясь горячими языками, разнося по гостиной сдавленные стоны и тяжёлое дыхание. — Только придётся сдерживаться, — Чанёль отрывается, открывает глаза и видит, как Бэкхён тянется к нему, явно не удовлетворённый этой мимолётной лаской. Его ресницы трепещут, а раскрытые губы блестят от слюны. Тонкие пальцы взмывают к Чанёлю, подцепляют нижнюю губу, оглаживают уголки и проводят вслепую сплошную линию по верхней, случайно касаясь желобка.

— Не хочу сдерживаться, — и притягивает Чанёля к себе, носом проводит по его гладкой щеке и кладёт руку на шею.

Они засыпают в такой же позе, накрывшись пиджаком Пака и переплетя ноги, потому что у Бэкхёна снова мёрзнут стопы. И в этот момент он думает, что Чанёль годен не только для секса и кофе, а ещё и для того, чтобы обниматься так тесно, что никакой холодный сквозняк не может потревожить крепкий сон.

***

Чанёль сразу же находит родителей Бэкхёна очаровательными. Невысокая Бён Хана и всего на пару сантиметров выше её Бён Чжэхён производят впечатление дачных жителей с корзинками фруктов и букетом цветов с собственных грядок и палисадника наперевес. Они очень улыбчивые, говорливые и добрые. Относятся к Паку чуть ли не так же бережно, как к собственному сыну, и устроили ради него целый пир. «Потому что Бэкхённи очень редко привозит с собой друзей, даже, скорее, вообще никогда», — говорит мама Бён с совершенно милым акцентом, когда видит не на шутку ошеломлённого таким тёплым приёмом Чанёля. Сам же сынок всё время пока длились приветствия стоял с кислой миной у входа, водя глазами по чемоданам и вдыхая морской воздух, доносившийся из окон. Домик четы Бён расположен в двухстах метрах от берега, поэтому что днём, что ночью здесь можно услыхать мягкое перешёптывание волн и насладиться прекрасным видом бушующей стихии прямо из окон двухэтажного коттеджа.

Они ведут разговоры всё то время, что сидят за столом, поглощая приготовленные руками отца Бэкхёна блюда и запивая всё это настойкой из хурмы.

— Мама совсем не умеет готовить, — откровенно кидает заботливый сынок, предлагая попробовать фирменное мясо отца семейства, — поэтому за всю еду в доме отвечает папа.

Господин Бён горделиво выпирает грудь вперёд и подмигивает, пока мама семейства шутливо не щипает его за выпирающий живот и не даёт подзатыльник. И это кажется Чанёлю ещё более обворожительным, потому что сам он воспитывался хоть и в прекрасной, но очень строгой семье. Его тянет на громкий смех, к которому присоединяется и папа Бэкхёна, по-дружески ударяя его в плечо и как бы говоря: «Ты, дружок, теперь не вылезешь из этого болота». А ведь он совсем и не хочет, наоборот — вот бы побыть в этом доме намного дольше месяца, слушать рецепты Бёна-старшего, бесконечно живой и заразительный смех главной женщины этой семьи и лапать Бэкхёна за бедро, несильно сжимать его, дразня, пока никто не видит их прикрытые скатертью ноги. Стоит поблагодарить его потом за внеплановый отпуск подальше от пыльного и шумного Сеула.

— Чанёль, — обращается к нему женщина, — а ты знал, что Бэкхён начал писать именно здесь? Можно даже сказать — на этой кухне.

— Нет, я почему-то даже не интересовался у него, — виновато склоняет голову перед Бэкхёном Пак и смотрит на него так жалостливо, что тот едва сдерживает снисходительную улыбку и убеждает маму, что в этой истории нет ничего интересного.

— Только когда её рассказываешь ты. Так вот, Чанёль, — она прочищает горло, наливает себе ещё настойки и благодарно кивает мужу, когда тот накладывает ей побольше салата, — по словам моего сына, ему «просто не хватало в жизни романтики», и он решил «поучиться ей, выкладывая мысли на бумагу». На самом же деле Бэкхёна бросила девушка, потому что он был слишком «деревянный» в отношениях, не проявлял никаких знаков внимания, и даже в щёчку она поцеловала его первой! И вот загадка: кто же вообще предложил первым встречаться? — она заинтригованно хмыкает и прищуривает глаза, как те детективы из телевизора, когда на их пути встаёт нерешаемая задача, пока красный как рак Бён-младший пытается как-то протестовать, хотя все его вздохи тонут в кое-чьём громком смехе и едва ли не аплодисментах в сторону рассказчицы.

— Но насколько я помню, дебютным романом Бэкхёна был детектив, — вспоминает внезапно Пак, громко выкрикивая это засмеявшейся ещё громче женщине. Всё-таки спиртовую наливку лучше держать от Ханы подальше.

— Просто первый текст, который сынок отправил в издательство был слишком, как бы это сказать, — она чешет нос и поворачивается к мужу за помощью, и тот, мгновенно подхватывая её мысль, с доброй насмешкой в голосе выдаёт:

— Сладким. Бэкхён переборщил с романтикой, — звучит как приговор.

Почти спустившийся от стыда и смущения под стол, Бён крякает что-то в свою защиту и намеревается уже покинуть кухню под мягкий хохот Чанёля, пока тот не накрывает его руку своей, прижимая переплетение пальцев к чужому бедру.

— И даже не думай покинуть это поле боя, — шепчет томно в покрасневшее ухо и крепче сжимает тонкие пальцы.

— Скорее место моего позора, — шипит сквозь зубы ущемлённый писатель, чей ранний писательский талант наглым образом пристыдили и — что ещё хуже — раскрыли его Чанёлю.

Они больше не встревают в разговор родителей, внимательно слушают, как они жили всё то время, пока Бэкхён дышал никотином в Сеуле, и смеются над охмелевшей госпожой Бён и её более смелыми шутками. Глаза Чанёля бегают по просторной кухне, наполненной домашним уютом, запахами просто божественной еды и фотографиями. Они везде. На стенах и полках, на подоконнике и большом холодильнике. Фотографии всей семьи, Бэкхёна, его собаки (которая умерла около пяти лет назад, но он до сих пор любит её не меньше, как тот сам сказал, как только они вошли в кухню) и его медленно взрослеющей племянницы Хиён, уехавшей на несколько лет в Китай учить язык. Он то и дело поглядывает долгими секундами на своего «друга», отмечает, как Бён смеётся, громко и искренне, и сам чувствует, что уголки губ поднимаются вверх, предательски раскрывая улыбку. Любуется тем, как тот постоянно фыркает на мамины воспоминания о далёкой молодости сына и с какой любовью смотрит на расслабленную и весёлую женщину, очень подвижную и радостную из-за того, что родное дитя после нескольких лет наконец вернулось домой.

Для Чанёля сама атмосфера этого дома очень семейная, очень заботливая, она видна даже в том, как муж подсыпает жене в тарелку любимый салат, пока та не может отказать себе в участии в оживлённом разговоре, а сын отдаёт отцу последний кусочек мяса, который до сего момента берёг для себя. Но больше всего Пака удивляют стеллажи с книгами прямо здесь, на кухне, где на самой видной полке по дате издания выставлены книги Бэкхёна с автографом теперь уже известного автора. Это место очень похоже не на кухню или столовую, а гостиную — место, где вся семья собирается поздними вечерами, чтобы просто побыть вместе, и не имеет значения, будет ли стоять гам от непрекращающихся разговоров, либо же каждый будет наслаждаться тишиной, со слабой улыбкой разглядывая самых близких людей.

Бэкхён подтверждает догадки Чанёля, когда говорит, что в этой «поехавшей крышей семейке» гостиная в доме существует лишь для вида и по настоянию дизайнера, а самые значимые события и уютные вечера проводятся именно на кухне. Возле горячего чайника, что свистом и горячим паром оповещает о необходимости отведать маминого фирменного чая с сушёной клубникой и папиного арахисового печенья. И иногда на небольшом диванчике, что стоит около окна с вязаным пледом, собранным в неаккуратную кучку в углу, и потрёпанными временем подушками, годами создающими ощущение достойного возраста этого дома. И всё это кажется чем-то невероятным для Чанёля, который виделся с родителями только в гостиной, где они отдыхали после выматывающего дня на работе, посматривая разные ток-шоу по телевизору, и лениво интересовались его успехами в школе, напоминая лишний раз, что учёба — это важно, а в следующую секунду уверяли, что любят сына не за успехи, а просто желают ему лучшего будущего после окончания какого-нибудь известного университета. Чанёль прекрасно понимал их, знал, что те очень любят сына, старался во всём, но сейчас, наблюдая со стороны за семьёй Бэкхёна, он бесконечно сильно завидует ему — так, что руки сами сжали тонкие пальцы сильнее, а отчаянный вздох непроизвольно вырвался изо рта. Удивлённый шатен привлекает к себе внимание лёгким щипком в бок и вопросительным взглядом.

— Что-то не так? — шепчет он на ухо, пока родители заняты тем, что складируют оставшуюся еду в холодильник. Губы оставляют сухой поцелуй под мочкой, и Чанёль жмурится от щекотного прикосновения и мелких мурашек, прошедших по шее. Это вызывает слабую, довольную улыбку и трепетное тепло, заполняющее грудную клетку, потому что приятно, когда беспокоятся.

— Просто устал. Дорога была долгой.

И он не врёт, потому как сидел за рулём около пяти часов с раннего утра, ночью до этого принимая бесконечные звонки из редакции и контролируя в тихую процесс выпуска журнала, а сейчас уже поздний вечер, медленно сменяющийся ночью. И хотя усталость давит на плечи, спать всё равно не хочется. Тело наполнено тёплым умиротворением, которое струится по венам в медленном ритме, которое хочется удержать в себе ещё ненадолго. Такое новое, непривычное состояние, ведь раньше после загруженных суток он просто валился с ног, едва силясь дойти до кровати, морально истощённый. Он смотрит на такого же уставшего Бэкхёна и негромко хмыкает, ведь для него такое состояние привычно из-за постоянно не складывающихся в одну картинку сюжетов и лёгкой эйфории после завершения очередной книги, выматывающей физически и эмоционально.

— Почему ты не бросишь, если это так тяжело? — Чанёль сидит за рабочим столом в гостиной своей квартиры, поправляя текст одного из журналистов в текстовом редакторе, и через раз вспоминает, что сегодня вечером он всё же не один.

Бэкхён отмахивается, как всегда, отказывается идти отдыхать и лишь смеётся, потягивая крепкий горячий кофе в два часа ночи в обители Чанёля, внимательно наблюдая за тем, как хозяин пытается сложить воедино огромный паззл выпуска этого месяца, открыв сразу несколько статей на огромном мониторе.

— Зачем? Я наслаждаюсь тем, что делаю.

— Ты едва можешь держать чашку в руках из-за усталости, а цвет лица напоминает засохший цемент. Оно того не стоит, — поучительно говорит Пак, даже не отвлекаясь от чтения.

— Говорит тот, кто не дышал свежим воздухом больше двух часов за последние две недели.

— И всё же…

Чашка громко ударяется донышком о крышку журнального столика, а Бэкхён приподнимается и подходит к Чанёлю со спины, устраивая ладони на его запястьях. Тянет удивлённого мужчину на себя и ведёт к мягкому дивану у открытого окна. Они садятся совсем рядом; Бэкхён чувствует на своём бедре чужую горячую руку и блаженно выдыхает от приятной тяжести.

— Представь себе новый день. Утро. Много-много дел, написанных на разноцветных стикерах, которые ты любишь вешать на холодильник и кухонный гарнитур даже в моей квартире. Каждый час, даже минута расписаны: какие-то встречи, сбор информации, редактура, физиономия начальника, заходящего в офис всего на пару минут, чтобы отчитать тебя очередной раз перед всеми и приписать себе чужие заслуги, — Чанёль горько выдыхает, сжимая в недовольстве бедро Бёна, пока тот продолжает речь, не обращая внимания на последний жест. — Уже просто выйдя из дома ты чувствуешь себя вымотанным, уставшим, потому что едва-едва успел сделать то, что запланировал вчера. И так где-то полгода изо дня в день ты гонишься за незначительными моментами, такими себе маленькими свершениями, постоянно не успевая по времени, нередко сражаясь с разочарованием и секундным желанием бросить. Всё другое кажется крохотным, совсем незначительным. Хочется лишь сесть и уткнуться лицом в ладони, послать всё подальше и просто отдохнуть, — Чанёль фыркает и согласно кивает головой, прекрасно понимая, о чём Бэкхён говорит с таким вдохновением, что даже глаза горят. — А теперь представь вечер, даже нет, ночь этого самого дня, момент, когда приходишь домой и осознаёшь, что сделал всё, что хотел, что завершил свою «миссию» вполне успешно, — Пак улыбается как-то насмешливо, будто не веря, что такая секунда когда-нибудь вообще наступит. Но иллюзорная лёгкость всё же бьётся волнами внутри, и он облегчённо выдыхает, расслабленный от таких речей. — Даже не ощущая силу ни в ногах, ни в руках, ты, во что бы то ни стало, не закроешь глаза, не отправишься в мир снов, пока в полной мере не прочувствуешь это самое невесомое чувство маленького счастья. Ведь это оно и есть. Даже если оно будет стоить тебе лица цвета «засохший цемент». — Он негромко хохочет после этих слов, пальцами прикасаясь к чужим выбившимся прядям. — Именно поэтому я страдаю от бессонницы, а ты — от проблем с желудком. Мы, как зависимые, гонимся за «маленьким счастьем», откидывая на второй план всё остальное.

— Говоришь так, словно заучил цитату из какой-то старой книги.

— Лучше: я их сам пишу, — улыбка загорается на губах, пока он снова берёт Чанёля за запястья и заставляет встать того с дивана. — А теперь пойдём спать.

— А как же секс?

— Если только ты в настроении…

И, кажется, пришёл момент прочувствовать слова «из старой книги» в полной мере. Чанёль смотрит на такого же довольного Бэкхёна и даже без вопросов и ответов понимает, что тот чувствует то же. «Маленькое счастье». Поэтому они отказываются от предложения родителей пойти спать и проявляют инициативу в мытье посуды, ведь нужно как-то Паку отплатить за гостеприимство.

Уходя с кухни, мама Бён оставляет на затылках каждого по звучному поцелую и отчаливает вместе с мужем в ритме вальса, напевая под нос какую-то старую балладу, одну из тех, слова которых помнишь практически наизусть, но название теряется в голове среди тысяч подобных. И от этого Чанёль обожает её ещё больше: ну где найти более обворожительную женщину?! Широкая улыбка незамедлительно расплывается на губах, и он глядит на Бэкхёна с невероятной благодарностью, а потом тянется к ничего не понимающему мужчине и глубоко целует его. Просто так. Потому что захотелось. А Бэкхён отвечает. Тоже просто так. Совсем забывая, что танцующая парочка ещё не дошла до своей спальни и в любой момент может вернуться. Наверное, наливка и ему в голову ударила.

***

— У тебя замечательная семья, — говорит Чанёль, когда последние тарелки отправляются в сушку, а мягкая губка остаётся высыхать на краю мойки. Глаза начинает щипать от яркого света, что горит только над рабочей зоной кухни, и рука тянется вверх, чтобы выключить его, оставляя комнату в полнейшей темноте. Её разбавляет яркое в эту ночь лунное свечение.

— Семья как семья, — пожимает плечами Бэкхён, кидая в рот кусочек яблока. Он облокачивается поясницей на кухонную тумбу и хмыкает: — Весёлый папа, весёлая мама, бесящая племянница, которая не могла и секунды сдержаться и не шутить, когда узнала о том моём провале на любовном фронте.

— И всё же, — загорелся Пак, становясь напротив Бэка, — кто первый предложил встречаться: ты или та девочка? — Он выхватывает из пальцев очередной ломтик фрукта и съедает сам, а затем располагает ладони на краях всё той же тумбы, с двух сторон замыкая шатена, чтобы тот и не думал сбежать, не ответив на вопрос. Чанёль наклоняется ниже и укладывает подбородок на острое плечо, прикрывая глаза. В нос ударяет знакомый запах арахиса, и он блаженно щурится.

— Вообще-то, я даже не знал, что мы встречаемся, — шепчет Бён, кончиками пальцев поглаживая чанёлев лохматый затылок. — Мы с Хёмин были друзьями долгое время, а потом в школе она внезапно начала говорить всем, что я — её парень. Целовала в любой удобный момент в щеку и хихикала после. Я особо ничего не помню с того времени, но вот смех у неё был действительно раздражающим. А ещё она постоянно подмигивала. И одноклассники считали, что у неё не всё в порядке с головой.

— Какая милая история первой влюблённости.

— Не скажу, что был влюблён в неё. Мне было комфортно с Хёмин. Она не пыталась быть «слишком девушкой», следить за мной или звать на свидания. Мы смотрели фильмы вместе, делали домашнее задание и иногда выбирались в парк — в общем, делали всё то же, что входило в программу друзей, только с частыми поцелуями в щеку.

— А почему расстались? Она правда бросила тебя?

— Нет, она переехала в Канаду. Продолжать отношения на расстоянии мы не захотели.

— А ведь всё неплохо начиналось. А как это связано с тем, что ты начал писать? — Чанёль правда не понимает, почему именно этот опыт в жизни подростка Бёна заставил его взяться за перо.

— Никак. Иногда мне кажется, что мама сама придумала эту историю и поверила в неё, — он начинает смеяться, ладонью прикрывая рот, чтобы не разбудить никого в доме. — Всё началось достаточно банально: в голову начали приходить какие-то идеи, которые мне казались неплохими, и я просто записывал их. Вот Бён Хана однажды и застала меня за этим делом. А так как там была слишком сладкая атмосфера, я не придумал ничего лучше той отговорки с «романтикой на бумаге». Про Хёмин я ей ничего не говорил.

— А почему потом не признался?

— Не знаю, я смущался, что ли. Парень, который пишет романтику, — тогда это было немного постыдным в моём понимании. К тому же, зная маму, она бы разнесла моё желание писать по всем соседям. А я, как ты знаешь, не особо люблю излишнее внимание.

— Знаю, — улыбается Чанёль. Еще никогда Бэкхён не был с ним таким откровенным, не рассказывал о жизни до их встречи и тем более не открывал того, что до сих пор держит в секрете даже от семьи. И это отбивается в груди мягким покалыванием и уже второй волной тепла за этот день. — Спасибо, — говорит он, поднимаясь с чужого плеча и заглядывая в прищуренные из-за темноты глаза, — что привёз меня сюда.

— Чисто технически за рулём был ты.

— Но пригласил меня именно Бён Бэкхён. И я правда благодарен, — Чанёль кладёт руки на худые бока и сжимает мужчину в своих объятиях, придвигает ещё ближе — так, что между животами нет и сантиметра расстояния, и целует его в лоб, затем — в переносицу и в последнюю очередь — в щеку. Слишком нежно для их отношений, но Бэкхёна это совсем не смущает: он тычется носом в чужой и, отбросив яблоко в сторону, кладёт руки на крепкие плечи.

— Ты же сказал, что нам придётся сдерживаться, — говорит он, когда Чанёль принимается облизывать тонкую шею, целуя едва видный кадык, когда подхватывает Бёна под ягодицами и усаживает на столешницу.

— А ты сказал, что не хочешь, — и больше слов не нужно. Бэкхён утягивает Пака в поцелуй, принимаясь снимать с него свитер, который сразу же летит на диванчик, и расстёгивать ширинку на джинсах. Он старается не стонать, когда на ключице расцветает яркий засос, и утыкается носом в плечо, пока Чанёль с не меньшим рвением закатывает футболку до горла, открывая себе доступ к торсу, на котором мягкими бликами играет лунный свет. Он ловит губами каждое пятнышко, пока в волосы вплетаются пальцы, кажущиеся сейчас такими хрупкими. Они ласкают кожу головы, запутываются меж прядок и оттягивают их, когда зубы давят на соблазнительно вставший сосок.

Но темнота внезапно растворяется — на кухне загорается свет, а громкое шарканье маминых тапочек по полу заставляет на мгновение испугаться обоих и отринуть друг от друга.

А потом сбежать с кухни наверх, в комнату Бэкхёна, смеясь по пути, потому что матушка Бён вместо проклятий и рукоприкладства начинает причитать лишь о священности этой кухни и выгонять парней заниматься непотребствами в других, более удобных и вообще предназначенных для этого местах.

— Твоя мама замечательная.

— Я знаю.

Только вот никто ничем не занимается, потому что усталость наконец вытрясла из них весь дух и сейчас захватывает сном, как только головы касаются подушек на немного тесноватой, но очень мягкой кровати шатена. Всё заканчивается крепкими объятиями под пуховым одеялом и непродолжительными поцелуями. Но Чанёль счастлив как никогда, потому что этот день наполнен слишком большой концентрацией домашнего уюта и ласкового, настоящего Бэкхёна.

***

Морской воздух обволакивает Чанёля, проникает в его лёгкие, щекоча ноздри, и ложится солёным пологом на одежду. Он вдыхает полной грудью, выпуская наружу громкий выдох. Море так близко, оно такое спокойное сегодня и «шуршит» так приятно. Влюблённые парочки не заполонили собой, как в любой из других дней, половину пляжа, устраиваясь на толстых пледах, которые защищают от холодного песка, и не попивают медленно кофе или чай, купленные в кафе в километре отсюда. Идеальная атмосфера блаженного уединения. Сейчас они вдалеке от дома Бэкхёна, вдалеке даже от города, они давно вышли за его черту, остановились где-то в пригороде после долгой поездки, где морское побережье заполнено лишь песком, выкинутыми на него водорослями, невысокими скалами и шумом волн. Словно пейзаж, сошедший с фотографии или картины.

Бэкхён стоит рядом, кутается в длинный, до колен, кардиган синего цвета и держит в руке термос с приготовленным мамой каркаде. Через открытую крышку видно, как в горячей красноватой воде плавают кругляшки лимона и шарики какой-то пряности, и Пак подвигается к нему ближе, чтобы украсть пару глотков тёплого напитка. В уголке губ остаются капли, и Бён стирает их большим пальцем.

— Почему мы приехали именно сюда? — спрашивает Чанёль, воззрившись на море. — Твоё тайное место?

— Совсем нет, просто в это время здесь не так много людей из-за того, что слишком долго ехать. Весь пляж в нашем распоряжении. И я просто люблю это место, что ли, — он чешет нос и поворачивается к мужчине, пожимая плечами. — Особой причины нет.

— Вы часто сюда ездили с родителями?

Чанёль необычайно любопытен. Скрытный Бэкхён в привычной атмосфере дома становится не в пример говорливым и открытым, и Пак бессовестно пользуется этим при каждой выпавшей возможности. Он уже успел узнать о детских годах друга, просто просидев с его мамой за чашкой утреннего кофе, пока тот ещё спал. Привычку просыпаться рано на работу никак не вывести, но госпоже Бён это, кажется, даже нравится в новом знакомом: у неё теперь есть собеседник на то время, когда все ещё бродят во снах.

Оказывается, Бэкхён был просто чрезвычайно язвителен для своих пятнадцати лет, и, вспоминая это время с широкой улыбкой, Бён Хана воодушевлённо делилась желанием вырвать любимому сыну язык, чтобы меньше строил из себя невесть кого. «Маленький засранец», — материнским тёплым голосом говорила она, рассматривая каждую фотографию, на которой изображён Бэкхён. А потом внезапно начинала смеяться, когда в голове всплывало что-то очень интересное, что-то навсегда хранимое в сердце любящей матери — то, чем делишься лишь с теми, кто прошёл проверку либо ею самой, либо Бэкхёном, и Пак почему-то чувствует гордость и, наверное, счастье оттого, что вошёл в круг избранных.

— Да. Лет, наверное, десять назад, — Чанёль возвращается в эту вселенную и обращает внимание на Бёна-младшего. Тот начинает смеяться, и Пак, непроизвольно расплываясь в улыбке, вопросительно смотрит на него. — Я тогда не умел плавать совсем, и отец решил это исправить: мы отъехали от берега как раз на то расстояние, где я при всём желании не достал бы до дна, и скинул меня в воду якобы случайно. Не знаю какой придурок ввёл этот приём в оборот, но я просто смертельно испугался, и только жажда к жизни заставила вспомнить всё, чему меня учили родители. Кажется, я тогда не разговаривал с отцом и его другом около месяца, — он трёт подбородок кончиками пальцев, задумываясь. — Пока дядя Мин на свой день рождения не попросил меня в качестве подарка обратить внимание на родного папу.

— Ты был каким-то дьявольским ребёнком.

— Возможно, — Бэкхён пожимает плечами и переводит взгляд на водную даль. — Я никогда этого не отрицал, а мама никогда об этом не умалчивала. Меня воспитывали без капли строгости, полная свобода: делай что хочешь, как и где, но только потом сам отвечай за свои решения, поэтому-то мозги у меня на место быстро встали, когда родителей в первый раз вызвали к директору. Они стояли и краснели по моей вине, потому что нечего было сказать в оправдание, — он хмыкает и продолжает с улыбкой: — Я расплакался из-за этого перед директором и умолял его не отчитывать родителей, ведь сам во всём виноват. Они потом целую неделю смеялись надо мной и моей опухшей физиономией. А я краснел от стыда, когда мама с папой заваливались в комнату и в красках принимались рассказывать, какой я «умный, честный и достойный мальчик». Это были самые тяжёлые вечера в моей жизни.

— Я тебе завидую, — Чанёль говорит тихо, так же смотрит на море, внимательно следит за пенными завитками на волнах и блекло улыбается чему-то своему. Бэкхён делает глоток из термоса и ждёт, когда Пак отважится начать говорить. — Я люблю своих родителей и всегда любил, они обеспечили меня всем, чего только душа желала, но не своим вниманием. Работали тяжело, отдыхали мало. И преимущественно перед телевизором, а не со мной. Я не обижался, но втайне мечтал, что мы уедем с ними куда-нибудь далеко от Сеула и просто проведём время вместе.

— Где они сейчас?

— Переехали в небольшую деревеньку в районе Сокчхо*, когда я начал сам себя обеспечивать. Зовут к себе на лето каждый раз, но на работе такой завал, что все планы идут прахом уже около пяти лет. Теперь я, как видишь, сам не уделяю им внимание.

— Скучаешь?

— Очень.

— Почему тогда не поехал в отпуск к ним, а замуровал себя здесь на целый месяц?

— Потому что я хотел поехать с тобой, поехать к тебе. Почему-то сейчас мне больше хочется быть вдалеке от всех знакомых мест. Просто погрузиться во что-то новое, отдохнуть от всего… Знаю ведь, что родители всё также будут сидеть перед телевизором каждый вечер просто потому, что привыкли; что ужинать я не буду, привыкнув питаться посреди ночи; что утром они уйдут на прогулку с соседями пока я сплю, потому что не захотят будить меня. Я скучаю по ним, но не по прежней жизни.

Его голос постепенно затихает, а вскоре и вовсе перестаёт разноситься над ухом. Чанёль смотрит вдаль, туда, где линия горизонта сплошной полосой разрывает море и небо, что затягивают тёмные тучи. Бэкхён замечает, слышит его дыхание, тяжёлое и торопливое, видит, как часто вздымается грудная клетка, пытаясь набрать в лёгкие как можно больше этого солёного с привкусом водорослей воздуха. Он подходит вплотную, погрязая пятками кед в песке, и, с минуту поколебавшись, прикладывает ладонь к солнечному сплетению Чанёля, чувствуя кожей вязаный узор тёплого свитера. Термос откидывается в сторону, мягко приземляясь на песок, и вторая рука ползёт под полы раскрытого лёгкого плаща, обвивая чужой торс. Он прижимается как можно сильнее, ближе и без лишних слов смотрит на удивлённого мужчину.

У Чанёля щёки и нос немного покраснели от резко упавшей за ночь температуры, волосы развеваются от порывов ветра, тёмный взгляд, любопытный и заинтригованный, упирается в Бэкхёна. А руки ответно тянутся к нему и устраиваются на лопатках, пальцы мягко гладят напряжённую от холода спину, и Бэкхён довольно жмурится. Он сам не понимает почему, но стоять вот так вот с Паком очень хорошо. Их не волнует сильный ветер, им плевать на то, что ноги утопают в песке, а волны, становясь всё больше, оглушают. Почему-то все эти мелочи отошли на второй план, а желание чувствовать сейчас друг друга таким способом наполняет до краёв. Колючий свитер неприятно царапает подбородок, когда Бён кладёт его на грудь Чанёлю, смотря прямо в глаза, пока тихий смех не прекращает их — что неожиданно — приятное молчание, когда кое-кто не может в нужный момент удержать язык за зубами:

— Вот сейчас мы очень похожи на любовников, хотя ты так яро это отрицаешь, — говорит Пак и подмигивает на ответное фырканье.

— Я просто поддерживаю тебя чисто по-дружески, — Бэкхён будто не хочет оставаться в долгу, оттого ехидно отзывается на неожиданный комментарий, где-то внутри понимая, что никогда и на за что не подарил бы даже близкому другу такие объятия, — они слишком интимные для него, выходящие за рамки дружеской ноты, слишком особенные, чтобы дарить кому-то просто так. Однако Чанёль — он словно исключение, которое явно не входит в круг приятелей, но получает столь многое, по мнению Бэкхёна.

Он покидает свои же мысли, слишком смелые пока что, не для этого момента, и мягко отстраняется от мужчины. Под его недоумённый взгляд стаскивает с себя кардиган, откидывая его куда-то к термосу, и, наступая на пятки кед, снимает обувь. Стоит на мокром песке в странных, но тёплых цветастых носках, которые настойчиво подсовывала утром мама, сетуя на внезапные похолодания. А затем вновь приближается к Паку вплотную, ухватывается руками за края его плаща, медленно спуская его с крепких плеч и рук.

— Даже не думай, что я помогу тебе снимать обувь, так что займись-ка делом, — говорит он язвительно, бросая верхнюю одежду на всё ту же кучку у термоса.

— Что ты задумал?

— Сейчас поймёшь, — хватая Чанёля за холодную руку, отвечает Бён. Он идёт ближе к морю, утопает пятками ещё больше в песке и ведёт за собой к воде, хихикая над непонимающим ничего Паком. — В нашей семье говорят, что осеннее море самое лучшее.

— Почему? — Чанёль будто очарован. Он знает, на что его толкают, знает, что вряд ли это будет так приятно, как обычно бывает у них в постели, но всё равно не может устоять перед настойчивостью Бэкхёна. А тот словно знает это, поэтому так спокойно заводит в холодную воду, даже при условии, что трусится на сильном ветру.

— Мама говорит, что нет ничего лучше картины моря в такую пасмурную погоду, когда на небе сходятся тучи и волны гонят пену к берегу. Оно словно показывает своё величие и выгоняет зрителей после трёхмесячного тёплого приёма. Папа, начитавшись всяких странных историй, которые я таскал ему раньше из Сеула, считает, что именно осенью море выпускает наружу всякую нечисть со дна, чтобы очистить воды от пагубного влияния человеческой крови, — Бэкхён прислушивается к своим ощущениям, к тому, как ноги постепенно привыкают к температуре воды, и облизывает губы, пристально смотря Чанёлю в глаза, ожидая от него одобряющий кивок, чтобы завести ещё дальше в солёные объятия.

— А ты? Что думаешь ты? — Паку кажется, что они сумасшедшие, раз действительно решились на подобную глупость. Он чувствует, как мурашки идут по ногам и рукам, поднимаясь вверх к затылку.

— Я думаю, что море прекрасно только осенью, потому что только в это время оно манит к себе с особой силой и начинает отдавать прохладой, — влага касается его закрытых одеждой икр. Бэкхён тянет за собой мужчину ещё резвее, откидывая на дрожащую от ветра водную поверхность маленькие плески, и продолжает разговор, только когда холодное море впитывается в плотную ткань свитеров на торсе: — к которой можно привыкнуть, только если прижаться друг к другу и не отходить и на миллиметр, — он шепчет последние слова в чужие губы, подтянувшись на носках, что будто проваливаются в мягкое песчаное дно, и схватившись для равновесия за плечи Чанёля. Широкие ладони скользят по его бокам, скрепляясь пальцами в крепкий замок на его пояснице, и прижимают к себе ещё ближе.

Другим они бы показались сейчас по меньшей мере странными, потому что не каждый день можно увидеть, как два парня стоят в море по пояс и, прижавшись друг к другу, целуются, не обращая внимания на то, как сильный ветер пронизывает до костей, вместе с холодной водой грозя привести к больничной койке с воспалением лёгких. Но ни Чанёля, ни Бэкхёна это сейчас не волнует. Пак лишь делает их объятия ещё крепче и, приподняв худое тело, заставляет наступить на его ноги, чтобы было легче пробираться ещё дальше, настолько, что он останавливается только когда волны ударяют ему в грудь, а Бэкхёну омывают шею. Они отрываются друг от друга всего на несколько мгновений. Ловят безумный взгляд, затянутый каким-то странным, непонятным и неведомым доселе желанием сделать что-то необычное, что-то такое, что останется в памяти этой поездки надолго и позже будет оседать на губах тёплыми солёными улыбками.

Секундная мысль, идея короткого мгновения находит своё исполнение в следующий же миг, когда Чанёль, вводя их в очередной поцелуй, подхватывает Бэкхёна под ягодицами, заставляя его обвить себя ногами. Тот слушается беспрекословно, жмётся как можно ближе и выдыхает испуганно в горячий рот, когда вода смыкается над его головой, а они стремительно уходят ко дну. Пак держит его очень крепко, не даёт разорвать соприкосновение губ, чтобы не терять драгоценный кислород. Бэкхён открывает глаза под водой, смотрит сквозь мутную завесу на его лицо, на нечёткое подмигивание и чувствует, как темп поцелуя ускоряется. Больше не мягкое касание — теперь уже нетерпеливое желание насладиться таким недолгим мгновением, пока недостаток кислорода не заставит их вернуться на поверхность. Бэкхён прикрывает глаза и полностью отдаётся чужому напору, ощущая, как хватка руки на его боку усиливается, а вторая устраивается на щеке, вызывая почти незаметную улыбку из-за нечёткого поглаживания большим пальцем по виску.

Они сидят в воде до последнего (Бэкхён даже чувствовал пару раз, как бёдра бились о дно, когда Чанёль намеренно пытался их «потопить»). Наслаждаются своей рисковой выходкой до последних капель воздуха в лёгких, до тех самых пор пока Бён не начинает бить кулаком по крепкому плечу, и они не выскальзывают резко наружу, тяжело дыша и не открывая глаза. Их лбы соприкасаются, лёгкие будто разрываются, губы горят оттого, что ветер бьёт по мокрым подушечкам наотмашь, а по щекам стекают ручейки холодной воды со слипшихся в некрасивые сосульки прядей. Бэкхён роняет голову на плечо Чанёлю, утыкаясь носом в его шею. Ему холодно. Очень холодно. Но даже так совсем не хочется вылезать из воды и из этих крепких объятий. Будто помутнение какое-то, что заставляет жаться всё ближе и ближе. Глаза наконец открываются, и он видит, как у Чанёля движется кадык, когда он сглатывает слюну.

— Ты с ума сошёл, — бурчит он тихо, вопреки всему сжимая руки на плечах Пака и скрещивая ноги за его спиной только крепче. Тот послушно держит его, благодарит выталкивающую силу, и только иногда поддёргивает Бёна чуть вверх, чтобы было удобнее, пока оба приходят в себя и избавляются от раздирающего ощущения в лёгких.

— Ты сам это начал, — отвечают Бэкхёну, и он, к своему удовольствию, чувствует в чужом голосе улыбку. Он сам это начал. И как же не хочется, чтобы этот день заканчивался.

Чанёль впервые видит Бэкхёна таким: по-детски озорным и непослушным. Как только их дыхание пришло в норму, а тяжесть перестала давить на лёгкие, тот быстро оторвался от мужчины и отплыл от него подальше, чтобы вспомнить далёкое детство и покувыркаться в солёной воде вдоволь — «раз уж всё равно одежду намочили и заработали себе как минимум насморк и больное горло». Он смеётся очень громко, прилипчиво — как умеют по большей части только дети, и зовёт присоединиться к нему, чтобы напасть на каждую волну, что пытается пробраться к берегу, хватануть ртом солёной воды, неудачно задержав дыхание, или же на перегонки поплыть к одежде, валяющейся на песке. Чанёлю кажется, что Бэкхён словно на пару часов попал в тот самый мир, из которого вышел вечно недовольным, язвительным писателем около пятнадцати лет назад. И он очень сильно старается оставаться равнодушным к таким поистине глупым просьбам, потому что стоит только ему сорваться — и они не выберутся из воды ещё как минимум час, потому что даже просто смотреть на такого Бэкхёна удивительно приятно и тепло.

Хотя они всё же покидают этот пляж (на который Чанёль выторговал себе возвращение очередными поцелуями) спустя минут двадцать. Они трясутся сильно на ветру, возмущаются на тяжёлую из-за воды одежду и пытаются согреться один под плащом, а второй — под кардиганом, пока бегут до припаркованной недалеко машины Пака. Влетают в салон, включают поскорее кондиционер и отбивают руки друг друга в стороны под громкий смех, чтобы подольше подержать их под тёплой струёй воздуха. Когда Бэкхён начинает снимать с себя всё, что до этого стесняло движения и холодило кожу, Чанёль смотрит на него недоумённо и самим взглядом спрашивает, что он вообще вытворяет. Кардиган откидывается на спинку его сидения, тонкий свитер приземляется на приборную панель, чтобы высушиться как можно скорее возле работающего кондиционера, а штаны с мамиными носками выкидываются на коврик.

— Я не собираюсь ехать в этом несколько часов! — наконец отвечает он на немой вопрос и фыркает. — Подождём, пока одежда немного просохнет и потом вернёмся.

Он перелазит на заднее сидение, ищет что-то в багажном отделении и едва ли не с ликованием достаёт оттуда припасённый Паком плед. Он видел его несколько раз, когда Чанёль забирал Бэкхёна из редакции или отвозил домой после ночи в его квартире, и не использовать сейчас серое, плотное и очень тёплое на вид полотно было бы глупо.

— Ну же, иди ко мне, — зовёт он всё ещё не раздевшегося и с удивлением смотрящего на него Чанёля, пока устраивается поудобнее посередине заднего сидения и укутывается плотнее в плед, прикрывая его краем половину лица.

Когда Пак отхватывает у него небольшую полоску ткани, развязывая хитроумный кокон, Бэкхён вздрагивает от прохлады и посмеивается гаденько, когда видит его нижнее бельё с меткой Бэтмена на самом интересном месте. Как только мужчина устраивается, тонкая ладошка мгновенно умащивается у него на груди, нога закидывается на тощие бёдра, да и сам Бён скукоживается поудобнее под чужим боком, носом утыкаясь в его шею. Бурчит что-то, пока ладони Чанёля скользят по его пояснице, и вздыхает тяжко, уставший после насыщенного дня. Тело Пака нагревается очень быстро, и уже через несколько минут он с удовольствием ощущает, как этот жар передаётся и ему. От них всё ещё пахнет солью и водорослями, в ушах стоит сильный ветер, а губы пекут неистово, обветренные после неожиданного погружения.

За окнами машины начинает темнеть, и редкие фонари включаются вдоль дороги, тусклым светом достигая салона. Здесь льётся тихая музыка, что-то из классики, которую наносил в эту машину Бэкхён, потому что под современные песни ездить ему не нравится и вообще из-за взрывных моментов «голова раскалывается». Работает негромко кондиционер и редкие прохожие показываются за тонированными стёклами, рассказывая что-то весёлое друг другу, если держат путь компаниями, и посмеиваясь над удачной шуткой либо же над внезапной репликой «в тему».

— Ты точно не жалеешь, что поехал со мной, а не навестил родителей? — спрашивает Бэкхён, отвлекая от рассматривания окрестностей. — Я даже не спросил тебя о других планах, хотя следовало бы…

— Не стоит, Бэкхён. Я рад, что оказался здесь, в твоём родном городе. Рад даже тому, что сижу сейчас почти голый после купания в холодном море, и меня не расстраивает возможная простуда, предугадывая твой следующий вопрос, — он улыбается широко, наклоняется к Бёну, давая тому несколько секунд, чтобы заглянуть в тёмные глаза и увидеть, что ему не врут. Тонкие губы ответно растягиваются в довольной усмешке, а глаза прикрываются, стоит чужому носу зарыться во всё ещё влажные волосы на макушке.

— Я слишком предсказуем?

— В жизни — да. А вот в книгах я никогда не мог схватиться за настоящего преступника вплоть до самого конца.

Они замолкают ненадолго; укутанные теплом и приятной музыкой, поддаются собравшейся на плечах за весь день усталости и постепенно уносятся в лёгкую дрёму, возвращаясь к реальности лишь на некоторые минуты, которые стремятся заполнить разговорами, чтобы не остаться в таком положении на половину ночи.

— Расскажи мне что-нибудь о своём детстве, — просьба немного странная и неожиданная. Чанёль припомнить не может, когда Бэкхён вообще интересовался его жизнью до встречи на той самой презентации, куда его занесло по чистой случайности. Изначально он должен был взять интервью вместо уволившегося журналиста, но всё обернулось тем, что Пак нашёл… друга, необычного, со своими тараканами, который явно по ночам переходит в другое звание (от которого Бён яростно отпинывается), но такого честного и искреннего, что все органы сводит судорогой, а в грудной клетке поселяется тепло. — Ты знаешь обо мне уже слишком много, а вот я о тебе — почти ничего, — объясняет он свой порыв и тулится всё ближе, чуть ли не залезая на чужие колени.

— Я не знаю, что тебе рассказать, — ответить «нет» он просто не может, даже несмотря на то что каких-то радостных или весёлых историй у Чанёля на самом деле просто нет в наличии, а выдумывать — не вариант. Он кладёт руки Бэкхёну на плечи, крепко обнимая и прижимая к себе. — Хотя есть всё же одна история. Она совсем неинтересная, но в тот день я был очень счастлив.

— Первая любовь ответила на признание положительно, и вы встречались до конца старшей школы, пока разные университеты не разлучили вас?

— Писатель, угомони свой мозг, всё совсем не так, — говорит он, вздыхая. — Это случилось, когда я учился в средней школе, кажется, зимой. Тогда по городу ходил страшный вирус, косил людей буквально десятками. И я, конечно, попал в их число. Пришлось целых две недели сидеть дома, пить таблетки пачками и иногда прерывать сон на еду и редкий просмотр глупых передач по телевизору. И вот однажды я проснулся, и в квартире уже не стояла тишина. На кухне чем-то шумели, громыхали…

— Ты испугался?

— Безумно, — усмехается Чанёль, зарываясь пальцами в чужие волосы и творя в них полный беспорядок. — Подумал, что кто-то из воришек ворвался в дом и хочет что-то украсть. Но оказалось, что это мама отпросилась с работы, чтобы посидеть со мной. Она готовила мой любимый пирог с замороженной ежевикой и так сильно испугалась, когда я внезапно зашёл в кухню со шваброй в руках, что уронила форму с тестом на пол, и оно растеклось по всей комнате. Мы потом долго смеялись, заново готовили вместе и дегустировали, изображая кого-то из особо неприятных знакомых, — в его голосе слышится тёплая грусть, а губы исказила ненастоящая улыбка. Бэкхён видит, что больше всего Чанёлю сейчас хочется просто замолчать и хотя бы на мгновение вернуться в тот редкий момент, когда он смеялся с мамой. — А потом пришёл отец, — продолжает мужчина, — как выяснилось, он тоже ушёл с работы пораньше, чтобы сын не сидел в одиночестве. Я был невообразимо счастлив! Мы испачкали весь гарнитур соком ежевики, тестом и сахарной пудрой, а потом пошли доедать остатки в гостиную, смотря какой-то старый мультик Диснея. До сих пор помню, как громко все смеялись. Вот по таким вечерам я скучаю, — Чанёль будто подводит итог тому, что говорил ещё днём, пока они просто стояли на берегу, — и по таким эмоциями.

Он заканчивает тихо и как-то опустошённо. Пальцы перестают играться с прядями на голове Бэкхёна, и он думает, что нужно что-то сделать, чтобы вызволить обычно весёлого Пака из состояния болезненной ностальгии. Поэтому он приподнимается на коленях, заставляя плед с плеч съехать на поясницу, и усаживается на его бёдра, привлекая к себе внимание. Тонкие ладони ложатся на щёки Чанёля, большие пальцы нежно очерчивают скулы под лёгкую улыбку, которая появляется на губах Бёна, и ползут лениво вверх, аккуратно прикрывая дрожащие веки. Кончики пальцев следуют морщинам на лбу, разглаживая их невесомыми движениями, давят на нахмуренные брови, перебираются на кончики ушей, отчего щекотка мурашками пробирается по чужому затылку, и Чанёль как-то сразу втягивает от этого голову в плечи. Приятно. Его шею обвивают руками, на грудь наваливается нелёгкое тело, и горячее дыхание разбивается о его губы. Пак сжимает худые бока ещё крепче, устраивая голову на голом плече.

— Хочешь устроить марафон Диснея ночью, как только вернёмся? — спрашивает Бэкхён, оставляя влажный поцелуй на щеке и прижимаясь к ней своей. — Пирога у нас нет, но можно стащить из папиной заначки несколько пачек чипсов и зефира. Я не умею готовить кофе так вкусно, как ты, но мамин чай получается вполне неплохо. А ещё я видел, куда она прятала наливку в прошлый раз, так что мы можем и её приговорить. Потом, правда, нам уши оторвут за такой ценный товар, но оно того будет стоить, — он смеётся заговорщицки и мысленно выдыхает облегчённо, когда его подхватывает Чанёль.

— Я не хочу становиться врагом твоей мамы.

— Думаю, тебя она простит. Она к тебе, знаешь ли, пригорела… Ну так что, сделаем эту ночь полной сказок, принцесс, глупых принцев и королей?

— А как же секс?

— Если только ты в настроении, — прыскает он и пытается вырваться из рук, которые норовят защекотать вплоть до слёз на глазах и громких криков, которые слышно даже за пределами прогревшегося салона.

В итоге всё вновь заканчивается ничем, как в тот день, когда их поймала на кухне Бён Хана. Они засыпают прямо в машине, всё в таких же крепких объятиях, сопят друг другу в уши после череды плавных поцелуев в губы и ненавязчивых касаний к оголённому бледному плечу. Приезжают домой только под утро, входя на цыпочках в дом, чтобы не разбудить чутко спящую матушку Бён. Ползут по лестнице, не расцепляя рук, и едва сдерживают смешки, потому что никто из них и не думал, что придётся вот так скрываться от родителей в их-то возрасте.

А потом лежат до рассвета на мягкой кровати Бэкхёна, обсуждают какие-то мелочи, пристально всматриваясь в шоколад радужки и темноту зрачка друг друга. Чанёль слушает внимательно, боясь хоть на секунду оторваться от «очень важной» темы и очень разговорчивого Бёна, который бесконечным потоком слов пытается до конца поддерживать веселье в Паке. Кажется, стены этого дома действуют на постоянно недовольного в Сеуле писателя успокаивающе и возвращают к жизни прежнего школьника Бэкхёна, над стыдливой физиономией которого долго смеялись родители. В этот момент Чанёль чувствует себя зависимым от него: почему-то хочется слушать откровенные глупости и дальше, до тех пор пока вся усталость прошедшего дня не навалится на веки непомерной тяжестью. Но, как ни странно, страдать от подобной зависимости приятно. Приятно до мурашек на спине от хрипловатого тихого голоса и едва заметной улыбки, спрятанной в вихре светло-каштановых волос.

***

Две недели проходят со скоростью звука, загребая Чанёля в круговорот рутины их городка. Бэкхён, с детства живущий в таком ритме, быстро возвращается к подростковой повседневности, а вот Пак немного даже теряется. Кажется, что здесь, вдалеке от центра, где в основном живут годами уже пары в возрасте, событий происходит больше, чем в деловом и вечно подвижном Сеуле. Матушка Бён успевает познакомить нового члена семьи почти со всеми соседями и подругами, представляя его после неловкого покашливания как «друга нашего Бэкхённи», пока её дорогой сынок стоит в стороне, сгибаясь в три погибели от смеха, и даже взглядом умудряется поиздеваться над ничего не подозревающим Чанёлем. А тот просто с ума сходит, когда его практически каждый день водят на дружеские застолья и пичкают до безобразия вкусной едой практически до отвала, а молодые дочери новоприобретённых знакомых строят глазки «этому молодому человеку из столицы» — как обычно про него и говорит лучшая подруга мамы Бэкхёна.

Пак на эти провокации, понятное дело, не ведётся и только с каждым разом всё крепче сжимает под столом руку Бёна-младшего, когда тот намеренно и в открытую тыкает тонким пальчиком в очередную ярко и по-столичному накрашенную девчонку. И шепчет на ухо о том, какая она подходящая кандидатура для такого завидного холостяка с хорошей должностью, квартирой и кошельком.

— Ты доиграешься, — шипит в его сторону сквозь зубы Чанёль во время одного из таких ужинов, куда Хана потащила их всего на пару часов, потому что какая-то там по счёту знакомая может обидеться, если малыш Бэкхённи не придёт. Они сидят в самом краю, куда даже тосты не долетают, растворяясь в гулкой атмосфере громкого смеха и звона бокалов. Едят что-то безусловно вкусное на вид, но щедро пересоленное на вкус и обсуждают какая из дочерей этой уважаемой женщины успела влюбиться так сильно, что не пожалела на блюдо пачки соли.

— Потерпи ещё немного, а потом я отработаю все свои шалости, — отвечает Бэкхён и игриво подмигивает, разражаясь громким смехом на недоумённый взгляд.

— Ты что задумал?

— Потом увидишь, — говорит Бён и отворачивается, потому что дядя Сон внезапно вспомнил очень интересную историю, связанную с подростком Бэкхёном. Он рассказывает что-то до жути неловкое, заставляет краснеть, смущаться главного героя и оправдываться, как старшеклассника какого-нибудь, перед всеми собравшимися. И странно признаваться, но даже такой ажиотаж приводит Чанёля в своеобразный восторг, особенно когда раскрываются всё новые и новые подробности — желательно смущающие — из жизни всем знакомого в этих краях проказника и шутника, который одними только постыдными репликами доводил учителей до ручки и указки, которой те били о доску так, что мел осыпался с выведенных красивым почерком слов. Все собравшиеся громко смеются над ставшим более зрелым пареньком, который бурчит себе что-то под нос и неловко тыкает пальцем Паку в бок, когда тот присоединяется к марафону историй и посмеивается со всеми за компанию.

А потом, когда никто не видит, а матушка Бён, уронив на пол палочки-тарелку-половину стола, подаёт условный сигнал, — о котором договорились заранее, — они покидают громкое застолье, чтобы под шумок скрыться в коридоре, пытаясь в темноте разобраться с кучей обуви, сваленной в стороне. Шикают друг на друга, когда сталкиваются руками, схватившись за один и тот же ботинок, смеются, как дураки, когда кто-то из них рискует свалиться, подпрыгивая на одной ноге, а затем шустро выбегают из дома, услыхав в коридоре заинтересованную шумом девушку. К слову, одну из самых докучливых.

Дом семейства Бён встречает их тишиной, теменью и всё ещё не выветрившимся запахом арахисового печенья, которое Хана готовила вместе с мужем за несколько часов до выхода. Чанёль, уже понадеявшийся сходить быстро в тёплый душ и забраться следом в кровать, быстро забывает о своих планах, когда Бэкхён, схватив стоящий до этого в стороне рюкзак, закидывает его на плечо и выводит друга мгновенно из дома, потащив за руку в сторону дороги.

— Что здесь происходит?

— Ну я ведь обещал отработать сегодняшние шалости…

— И поэтому сейчас тащишь меня неизвестно куда? — немного напрягается Чанёль, но скорости не сбавляет, да и останавливать Бэкхёна совсем желания нет: просто отработав столько лет на должности главного редактора, он привык держать всё под контролем и знать обо всём, что происходит. А сейчас всё идёт совсем не по плану — по крайней мере не по его — и это заставляет чувствовать растерянность и пробивающееся сквозь него любопытство.

— Я… — Бён медлит немного, опуская взгляд на их руки, и внезапно отрывается от предплечья Чанёля, чтобы схватиться за его пальцы и крепко переплести со своими. — Я лишь хотел отвести тебя в одно место. Там тихо и спокойно, и лучше идти прямо сейчас, пока нас не заметили, — он мелко вздрагивает, когда тёплые пальцы сильнее стискивают его.

— Мы собираемся вломиться куда-то? — будто ничего секундами ранее не произошло, спрашивает Пак, приближаясь к шатену чуть ближе, — так, чтобы их плечи соприкасались.

— Вроде того, — он кивает размашисто и ускоряется, волоча за собой огромное тело и пряча улыбку в лёгком шарфе, который заставила надеть матушка.

Чанёль и подумать не мог, что тем самым местом, куда им предстоит вломиться, будет школа. Кажется, та самая, в которой учился когда-то Бэкхён, раз он так быстро привёл мужчину сюда, особо не раздумывая над дорогой. Тихо пробравшись в здание, они буквально на носках и коленях пробираются мимо поста охраны, где старичок лет шестидесяти с копейками удобно развалился на мягком стуле и сейчас похрапывает в такт звучащего из динамиков небольшого телевизора сериала. Только на втором этаже, куда и ведут свой путь, они позволяют себе выдохнуть всё напряжение, скопившееся в мышцах и мыслях, и прыскают одновременно, быстро проходя по коридору.

Бэкхён останавливается возле последней классной аудитории, достаёт из кармана ключ, явно стыренный где-то в учительской, и около пяти минут пытается с помощью фонарика открыть этот «чёртов замок, чем они его только там заклепали». В итоге над ним шаманит Чанёль, торжественно пропуская Бэкхёна в уютное помещение спустя несколько секунд.

— Просто эти пальцы годятся только для клавиатуры и детективных историй, — горделиво замечает Бён, для вида вытягивая руку прямо перед носом Чанёля. Тот усмехается, хватает его за запястье, разворачивая на сто восемьдесят, и прижимает к себе со спины. Его ладони устраиваются на полоске свитера, что виднеется через раскрытые полы куртки, а голова укладывается на плечо так, что носом он утыкается в мягкую, холодную после мороза на улице щеку.

— Откуда у тебя ключи? — низкий голос приятно щекочет слух, расслабляя.

— Школьный приятель одолжил на пару дней запасной экземпляр. Он теперь здесь учителем вкалывает и продал мне эту дороговизну за автограф на книге для его дочери, — он пускает наружу тихий смешок и опускает свои ладони на чужие, сжимая на пару секунд тёплые руки Чанёля, а затем, словно бы решившись после громкого вздоха, пытается «расколупать» его пальцы, чтобы просунуть через них свои, сделать из этого переплетения прочный замок и замереть так на долгие минуты.

Здесь, в этом классе, который Бэкхён помнит совсем другим, совсем нет света из-за закрытых вертикальных жалюзи и царит идеальная тишина. Даже их дыхание едва-едва слышится в царящей атмосфере. В воздухе витает запах книг — школьных учебников, которые под пылью хранятся на полках и навесных шкафах годами, и моющим средством, которое ученики выливают немереным количеством в воду, чтобы хоть как-то отомстить за долгие уроки и постоянную зубрёжку. Всё так же стоит всего несколько больших парт, потому что этот класс изначально предназначался не для обычных уроков, и экран проектора огромным пятном выделяется на противоположной стене.

— Что мы здесь делаем? — подаёт голос Чанёль, начиная раскачиваться из стороны в сторону и подгоняя Бэкхёна под заданный им темп.

— Отдыхаем, — отделывается одним словом Бэкхён, прежде чем расплести с видимым сожалением их руки и отстраниться от Чанёля, пройти дальше по комнате к небольшому ноутбуку, что стоит на столе. Быстрые махинации с техникой приводят к тому, что через несколько минут на экране проектора появляется чёрная заставка, а сам писатель берёт в руки небольшой пульт и возвращается к Паку. — Помоги мне подвинуть парты, — кидает он, и Чанёль подчиняется мгновенно, помогая поставить все три парты посреди помещения, образуя одну огромную. Скрип от железных ножек создаёт бо́льший шум, чем ожидалось, и они притаиваются через каждые пять секунд, чтобы прислушаться: не поднимается ли кто-то по лестнице, чтобы проверить одну конкретную аудиторию.

— Зачем это всё, Бэкхён?

— Сейчас увидишь, — негромко говорит Бён и тянется к своему пузатому рюкзаку, чтобы достать оттуда два тонких пледа, какие-то контейнеры и два термоса, о которые он успевает даже погреть руки пару секунд. Чанёль внимательно наблюдает за тем, как шатен откладывает всё в сторону, а затем тянет руки к его куртке и кивком головы просит снять её.

— Зачем?

— Не задавай лишних вопросов.

Первый плед лёгким движением стелется по сооружённому из парт лежбищу, скомканные в небольшие мягкие кучи две куртки кидаются сверху, у воображаемого изголовья, представляя собой подушки, как догадывается Чанёль, смотря на это безобразие. Последний штрих — второй плед — с лёгкой подачи Бэкхёна накрывает организованную за минуту композицию, а затем он смотрит на Пака с гордостью в глазах за своё «детище» и приглашает ненавязчивым взмахом руки устроиться поудобнее. Он сам «устраивается поудобнее» ближе к окну и принимается открывать принесённые контейнеры и термосы.

Чанёль, наконец осмелившийся присоединиться к нему, любопытно заглядывает в небольшие пластмассовые ёмкости и с приятным удивлением обнаруживает испечённое мамой Бэкхёна то самое арахисовое печенье, что аккуратными полосками сложено в несколько рядов. Из термоса щекочет ноздри сладковатый клубничный чай, который литрами потребляют в доме семейства Бён, а плавающие в нём дольки лимона примешивают к приятному сочетанию совсем чуть-чуть кислинки.

Бэкхён берёт в руки пульт, что до этого лежал у него в кармане, и, взглянув мельком на огромный экран, нажимает на «плей», подсвечивая себе фонариком. Затем поворачивается к Чанёлю и усмехается, когда видит, как тот не может оторваться от фирменной заставки Диснея. Голубой свет мягко ложится на его кожу, а знакомое звуковое вступление вызывает непроизвольную улыбку.

— Кажется, мне полагается пирог, — говорит он, оторвавшись от проектора, и, прищурившись, смотрит Бэкхёну в глаза.

— Я не хотел вытеснять те воспоминания, — прочистив горло, реагирует на такого рода замечание Бён и протягивает Чанёлю несколько печенюшек на раскрытой ладони. — Подумал, что лучше создать новое, не семейное, а наше общее, хоть и с каплей плагиата, — намекая на мультфильм, продолжает он, — я всё-таки чувствую себя немного виноватым за то, что отнимаю у тебя время, которое можно было спокойно потратить на свою семью, а не чужую.

— Долго ты это планировал? — Чанёль никак не реагирует на последние слова Бэкхёна, потому что понимает, что если тот втемяшил себе в голову какую-то глупость, то вывести её оттуда практически не представляется возможным. Вместо этого он берёт печенье из его рук и откусывает небольшой кусочек, пробуя ароматную сладость.

— На самом деле нет. Идея пришла мне в голову сразу, только вот чтобы реализовать её понадобилось время. А с мамиными походами по всем знакомым и соседям его совсем не было, — он снимает быстро обувь, поудобнее устраиваясь на твёрдой поверхности, и накрывает их обоих вторым пледом, кидая его на плечи и придвигаясь к Чанёлю ещё ближе. Вручает ему в руки один из термосов и переключает всё внимание на экран, где милая девушка Белль идёт по узкой улочке, вытягивая высокие ноты красивым голосом.

— Спасибо, — говорит Пак, не отвлекаясь от мультфильма. — Мне это было нужно, — его голос серьёзный, а на губах нет и намёка на улыбку, которую он показывает даже в самые неловкие моменты. — Вот такой тихий вечер без лишних глаз и ушей, которые окружали нас последние дни, — Чанёль берёт ещё одно печенье, благодарно кивая, когда Бэкхён подаёт ему контейнер.

Вкусный чай сладостью оседает на языке и согревает пищевод. Без снятой куртки в прохладном классе, куда не каждый день заходят ученики, горячий чай кажется спасением, потому что тонкий плед помогает лишь самую малость. И мужчине очень хочется поблагодарить Бёна за подобное горячительное, да и не только за это. Даже просто за то, что мысль провести вечер мультфильмов в школе родилась в его голове, а старый знакомый оказался учителем. Чанёль уверен, что Бэкхён и не представляет насколько он замечательный, насколько затягивает в себя, насколько крепко привязывает к себе невидимыми путами, сам того не осознавая. Он будто олицетворяет для Пака тот дом, в который хочется возвращаться день за днём; место, где тебя ждут, хоть и с мимолётным возмущением о непредупреждённом визите, но всегда с готовыми пакетиками чая и не таким вкусным, как у его мамы, арахисовым печеньем, наверняка купленным в торговом центре во время прогулки по огромным залам в поисках чего-то интересного. Поглощённый в свои идеи писатель, не очень-то часто выходящий на контакт с кем-то, невольно становится центром внимания, не прикладывая к этому особых усилий.

И Чанёль безумно сильно хочет поделиться с ним этим, но почему-то не может и слова из себя выдавить; просто пялится без отрыва на Бэкхёна: следит за движением языка по влажным губам, когда он собирает им крошки от выпечки, смотрит на аккуратные ресницы и незаметно для себя расплывается в улыбке, когда тот дёргает несильно головой, чтобы убрать чёлку, что падает на глаза и щекочет веки.

Он тянется рукой к непослушным волосам и убирает их чуть в сторону, привлекая этим к себе внимание. Бэкхён поворачивается внезапно, явно взятый врасплох неожиданным прикосновением, но потом вмиг расслабляется, когда понимает, что это Чанёль, а не игра воображения из-за темноты.

— Что такое? — тихо спрашивает он, не желая затмевать громкой речью реплики персонажей из мультфильма.

Вместо ответа Пак просто подсаживается к нему ещё ближе, явно наплевав на происходящее на экране, и, уложив ладони на скрытые свитером бока, притягивает вплотную к себе, утыкаясь носом в голую шею, ведь мамин шарф был откинут минутами ранее из-за того, что мешал есть, оставляя ворсинки на губах. Чанёль снова чувствует запах жжёного сахара и оставляет на коже горячее дыхание.

— Ты чего?

— От тебя пахнет домом, — он ведёт носом выше, обводит линию подбородка и останавливается на губах. — И арахисом.

— Это из-за печенья, — Бэкхён хватает пальцами сладость и зажимает зубами, чтобы раскусить, совсем не ожидая того, что Чанёль, улучив момент, схватится за вторую половинку, помогая разломать. Крошки падают на язык, разнося вкус ореха по ротовой полости и оставляя на верхней губе обоих пятнышки от сахарной пудры. Бён смотрит в чужие глаза, не отрываясь, и ждёт, что последует далее.

Он чувствует, как уголка губ касается что-то горячее и влажное, ласково обводя маленькую родинку чуть сверху. Скользит по всей губе, собирая белые сладкие разводы, и оставляет на нижней почти невесомый чмок. Бэкхён жарко, как-то судорожно выдыхает, и ловит кончиком языка чужой перед тем, как втянуть мужчину в полноценный поцелуй. Он аккуратно отставляет термос в сторону, стараясь не разлить напиток, и тянется тёплыми от горячего чая ладонями к шее Чанёля. Зарывается пальцами в волосы на затылке и старается притянуть его к себе ещё ближе.

Какие-то фразы из мультфильма теряются, тонут на фоне их неожиданной близости. Образуют лишь галдящий шум и заставляют мелкие улыбки проявляться на губах, когда какие-то особо неподходящие случаю реплики пробираются в их сознание.

— Мы сейчас пропустим всё самое интересное, — отрываясь от Пака, возражает Бэкхён, пока они пытаются отдышаться. — А ведь мы забрались сюда именно из-за мультфильма.

— Не знаю, как ты, но я забрался сюда ради тебя.

— С самого начала планировал устроить что-то эдакое? Высокорейтинговое и не для всех глаз? — его смех разносится по небольшой комнате, перекрывая даже действия на экране, пока Чанёль медленно приподнимает его свитер и снимает вещицу аккуратно, чтобы не задеть сильно уши.

— Нет, я просто хотел побыть с тобой, и мне было всё равно где именно, — обвивая пледом сразу покрывшегося мурашками Бёна, отзывается мужчина, пожимая плечами. Его взгляд останавливается поочерёдно на изящных ключицах, светло-розовых сосках и бледной коже торса. Несколько родинок россыпью расположились на рёбрах, прямо под сердцем, и Пак не может удержаться от того, чтобы не обвести некоторые из них. Тонкие пальцы ответно пробираются по рельефной груди вниз, к кромке вязаного свитера, и совсем медленно поднимают его. Руки пробираются по бокам к спине, скрепляясь надёжным замком на пояснице. Бэкхён прижимается к крепкому телу, закидывая свои ноги на бёдра Чанёля, и тыкается носом ему в шею.

— Тепло, — шепчет он, пока губы оставляют совсем невесомое прикосновение на кадыке.

Они сидят так пару минут, до того момента, как Бён чувствует, как на его макушке рассеивается чужой тяжёлый вздох, а на боках внезапно усиливается хватка широких ладоней. Чанёль отстраняет его от себя и после игривого подмигивания укладывает аккуратно на соображённую кровать. Голова утопает в мягком материале куртки, а сам писатель смеётся громко, когда щекотка от кончиков пальцев Пака, что следуют невидимым полосам на его рёбрах и животе, проходит дрожью по спине и кончикам пальцев на ногах. Штаны стягиваются с ног совсем незаметно; Бэкхён понимает, что что-то не так, только когда прохлада гладит голые ноги и расстилает по ним порции лишних мурашек.

Чанёль смотрит на него, будто загипнотизированный. Отмечает для себя каждую родинку и шрам, которые и до этого знал идеально, но всё равно каждый раз старается не обделять вниманием ни одну из точек и небольших кривых. Поддаётся чужим рукам, когда те пытаются стянуть с него одежду, и выкидывает её на пол под довольный смешок. Губами стелет себе дорогу от пупка до самой шеи, приятно лаская себе слух прерывистым, тёплым дыханием Бэкхёна и его же прикосновениями к своим плечам. Короткие ногти шкрябают по коже, оставляют белые полосы на бронзовом в таком тусклом свете полотне. Спускаются ниже, к выступающим лопаткам, и влажными ладонями давят на них, чтобы на лишние секунды Чанёль приблизился к нему, заглянул сумасшедшим взглядом в заполненную зрачком радужку, и, подарив очередное касание к губам своими, влажными и мягкими, вновь вернулся к исследованию жаждущего тела.

И кажется, что прижаться к чужому телу — просто необходимо. До колючек, что несуществующими иголками бередят подушечки пальцев и растягивают по внутренностям сладкое, непреодолимое желание зарыться друг в друге до самого остатка. Почувствовать тепло Чанёля и окунуться в прохладу кожи Бэкхёна, уложив руки на его поясницу, и соприкоснуться грудными клетками.

Бён обнимает его одержимо: стискивает кольцо из рук на его теле всё сильнее и сильнее, прижимаясь к нетерпеливым губам, отдаваясь пьянящему поцелую со всей страстью. Едва успевает ловить носом капли воздуха, чтобы ни в коем случае не прерывать эту прекрасную пытку, мазать по чужому языку своим и таять под мужчиной что морально, что физически до ощущения ватных ног и рук. И с Чанёлем это не кажется странным или переходящим условленные границы: почему-то именно сейчас, в этой тёмной классной комнате, где в воздухе до сих пор витает запах пыли, только уже с мелкими вкраплениями арахиса и лимона, Бэкхён понимает, что больше дружбой не отмажется, что даже его воспалённый мозг не решится выкинуть в сторону Пака то самое уверенное когда-то: «мы — просто друзья». Потому что тягу к нему уже невозможно измерить, потому что даже от простого прикосновения давно знакомых рук к бедру ему хочется кричать от всей палитры эмоций, что захватывают рассудок. Потому что Чанёль нежен как никогда, а его бережные касания вкупе с хриплым смехом и мягким шёпотом на ухо — «я здесь, держись за меня, дурачок» — пускают ток по переплетению сосудов.

Лопатки ломит от твёрдой поверхности соединённых парт, когда надеяться на помощь тонкого пледа особо нельзя. Поясницу тянет от напряжения, а горло раздирает будто бы царапинами, что нанесли острыми когтями по нежным стенкам, потому что стоны вылетают один за другим, заполняя собой всё пространство небольшого помещения, отбиваясь от стен и блуждая по ним тонким эхом. Нечёткий ритм, мутные картинки перед глазами, какофония звуков, что сливаются в одну непонятную кучу, разбавляют только неизменно обжигающие кожу прикосновения родных пальцев и непрекращающийся шёпот низким голосом на ухо.

— Как же это романтично — кончить во время превращения чудовища в человека и их страстного поцелуя, — смеётся Бэкхён, пока пытается отдышаться от взрывного удовольствия, что до сих пор пожаром горит внутри. Он едва чувствует собственные ноги и никак не может заставить себя открыть глаза и посмотреть на Чанёля.

— Ты всегда видишь романтику в чём-то странном, — говорят ему с насмешкой, пока руки порхают по бёдрам, влажными салфетками, найденными в глубине рюкзака, вытирая сперму.

Он ложится рядом с Бёном, рукой прижимая его к своему боку, и накрывает снова пледом, пока последние минуты мультфильма мелькают на экране, а затем он и вовсе потухает, сменяясь чёрной заставкой. Они лежат в темноте, на часах уже давно стрелки перешли за полночь, и даже телевизор охранника наверняка выключился давно. Но вставать, собираться и уходить пока что не хочется. Странное тепло, что никак не может покинуть их тела, заставляет оставаться на месте и наслаждаться редкой за последние дни близостью.

— Не хочу уезжать отсюда, — подаёт голос Чанёль, когда Бэкхён поворачивается к нему лицом, опуская взгляд и подушечки пальцев на ключицы. На косточках виднеются красные следы его нетерпения, и он плавно обводит каждое пятнышко. — Осталось всего две недели…

— Мы можем приехать сюда ещё раз… Как только тебе захочется, — он прыскает внезапно и спешит объясниться: — Или как только ты снова замахнёшься на начальника.

— Я почему-то не очень хочу повторять этот опыт. Там наверняка полный кавардак без меня творится.

— Забудь о работе, — советует Бэкхён, пока его ладонь устраивается на чужой щеке. — Думай только обо мне и об этом месте, — его голос очень тихий, интимный какой-то, и Чанёль совершенно не удивляется, когда ведётся на него, мигом расслабляясь.

— Нам пора уже идти.

— Да. Наверное.

Они собираются в полнейшей тишине, медленно убирая всё, что устроили здесь. Снова расставляют парты на свои места, собирают вещи в рюкзак Бэкхёна, удивляясь, как в него столько всего помещается. Отключают технику и тихонько выходят из класса, снова шаманя над замком.

Ночь в этот день действительно обворожительна — не такая, как в Сеуле, а сельская немного и по-настоящему осенняя. Лёгкий мороз садится на щёки, щипая их неприятно, заставляя зарываться в уже известный шарф и ворот свитера, тёмное небо разбавляет полная луна, а улицы — включённые вдоль всей дороги фонари и совсем уж редкие яркие фары проезжающих машин. Под их ногами шуршит опавшая листва, сменившая давно цвет с золотистого на тёмно-коричневый, а лёгкий ветер доносит до ушей приятный шёпот морских волн, что виднеются уже вдали, как и дом семейства Бён, где в окнах до сих пор горит свет на кухне.

— Наверное, мама всё ещё ждёт нас и хочет рассказать о том, какой фурор произвёл поданный ею сигнал.

— Или же чтобы уличить нас в каком-нибудь непотребстве, — предлагает свою версию Чанёль, когда они заходят домой, натыкаясь на читающую на мягком диване матушку Бён.

— Детишки вернулись! — восклицает она радостно, откладывая книгу на подлокотник, и спешит скорее к плите, чтобы нагреть воду для очередной порции чая.

Этот день у них заканчивается на рассвете. Хана успевает рассказать до конца историю про поход к гостям, тем самым заставляя Бэкхёна мерно засопеть на плече Чанёля, крепко-крепко сжимая его руку под столом, и жаться к его боку, чтобы не терять тепло. Матушка Бён снова раскрывает что-то из ряда «очень неловких историй» из жизни своего сына, как только видит, что тот уже явно не в этой комнате, и хохочет вместе с Паком, прикрывая рты изо всех сил ладонями, чтобы не потревожить.

Они прощаются и желают друг другу крепких снов, когда солнце возвышается над горизонтом ярким диском, а Бэкхён начинает недовольно мычать из-за того, что щека болит. Они поднимаются в его комнату, ловя сонные тела друг друга на лестнице, и валятся на мягкую кровать тяжёлыми мешками, как только она появляется в поле зрения. Бён долго возится из стороны в сторону, не в состоянии нормально улечься, и заставляет Чанёля выпустить улыбку сквозь дрёму, когда чужие руки просятся в объятия, а губы шепчут куда-то в ключицы: «верни мне себя».

— Это совсем не по-дружески, — замечает он, даже не надеясь на ответ.

— Я знаю, — уверенно и с явной улыбкой в голосе тонут слова в шелесте одеяла и оседают каким-то безграничным счастьем внутри.

***

Чанёль задремал несколько минут назад прямо на кухонном диване, пока пытался прислушаться к чужим словам, хотя ещё только утро, а они встали с кровати около сорока минут назад. Громкий кашель, который Бэкхён подхватил на тех самых партах во время киносеанса, уже несколько дней не даёт всему дому нормально спать по ночам, пока Бён дерёт глотку в ежечасных приступах. Наверное, поэтому, думается ему, родители с такой радостью согласились уехать на какой-то фестиваль в пригород, как только соседи заикнулись о лишних билетах, оставляя их с Чанёлем на четыре дня одних.

Он кладёт руку на лоб мужчины, убирая чёлку в сторону, чтобы та не мешалась, и ненавязчиво ускользает из ослабевших объятий, давая возможность выспаться без его ворочания под боком. Тёплое одеяло, изъятое из глубин шкафа в его комнате, мягко ложится на широкие плечи, полностью укрывая крепкое тело, а сам он тихонько покидает кухню, закрывая за собой дверь, чтобы сквозняк не принёс в этот дом ещё одного больного.

Ступеньки едва слышно скрипят под его ногами, реагируя на малейший перенос центра тяжести, и прерывают стоявшую в гостиной тишину. Такую непривычную, что Бэкхён даже перестаёт ощущать себя в своей тарелке, привыкший к постоянному шипению нового блюда на кухне и папиному смеху из-за возмущений мамы. Он поднимается на второй этаж, медленно следует по широкому коридору, проходит мимо своей спальни, которую сейчас они делят с Паком на двоих, и останавливается у дверей старого отцовского кабинета. Чжэхён не использует его уже целую вечность, во время учёбы Бэкхёна передав кабинет в его собственность, а потом и вовсе разрешил жене превратить свою бывшую крепость в подобие кладовки для старых книг. Ручка издаёт неприятный скрежет, стоит надавить на неё ладонью, и открытая дверь пропускает в небольшого размера комнату, где у окна в половину стены стоит старый деревянный стол с множеством выдвигающихся ящичков и набором для письма на крышке.

Здесь пахнет всё так же: старой бумагой, пылью и — Бэкхён готов поклясться — ромашковым чаем папы, который он пил в те времена, когда клубничный ещё не прописался на полке в кухне вечным гостем. Этот аромат буквально врезался в каждый сантиметр бежевых обоев и запутался в складках на занавесках. А ещё здесь пахнет самим Бён Чжэхёном, его любимым одеколоном с горьковатым привкусом. Всё это, помимо ностальгии, вызывает сожаление и стыд. Потому что Бэкхён не появлялся в этом доме слишком давно и рискует забыть навечно эти мелочи своей старой жизни.

В стеллажах у стены до сих пор стоят журналы пятнадцатилетней давности и вырезки из каких-то газет. Подушечки пальцев касаются каждого потрёпанного корешка купленных когда-то учебников, и мужчина вспоминает, зачем он вообще сюда пришёл.

Понимание того, что он немного отвык от писательской жизни, приходит к Бэкхёну, когда тот приближается к своему старому компьютеру, похороненному под слоем пыли, которую матушка Бён боится стирать из страха что-то сломать в этом «новом слове техники». Он подключает системный блок к сети, нажимает на выпуклую кнопку и выпускает улыбку, когда тот издаёт знакомое суровое рычание и выплёвывает на монитор картинку спустя долгих десять минут. Древние иконки, ярлыки каких-то документов на небольшом экране и заполненная до сих пор корзина окунают в пучину воспоминаний об университетских годах. Тогда он носился с разного рода проектами, презентациями и выступлениями в конце учебных семестров, закрывал долги и пропуски, клепал преподавателям различные статейки, как истинный журналист, и проклинал каждый вечер клавиатуру, когда та давала сбой в момент особого прилива вдохновения.

Сейчас же она практически моментально реагирует на плавное нажатие клавиш и выстраивает из требуемых букв название нового документа. Сам файл открывается долгую минуту и являет наконец старую версию популярного текстового редактора, с которого и начался когда-то путь известного ныне писателя.

Новая идея пришла в голову совершенно спонтанно. Она держится там прочно уже второй день, даже не требуя различных стикеров, чтобы зафиксировать тот или иной момент. Совсем незаметно слова разрастаются в целые предложения, расширяются до абзацев и так легко парят по странице, что Бэкхён буквально не может оторваться. Как в старые добрые времена. Главный герой так и стоит перед глазами, не требует часовых раздумий над своим характером и повадками, не ждет, когда же ему позволят примерить очередной сюжет. Он словно иллюзией стоит возле Бёна и шепчет ему на ухо то, кем является, и без помощи хозяина диктует свои правила игры.

Горло начинает снова першить на начале новой главы, следующей за прологом, и Бэкхён покидает своё временное рабочее место, чтобы отправиться в спальню родителей и поискать в семейной аптечке среди кучи ненужного хлама что-то от горла. Стоящий здесь же графин с водой помогает проглотить огромную таблетку и немного успокоить неприятную боль. Перед уходом он задерживается возле невысокого комода на пару мгновений, чтобы посмотреть на фотографии, что мама собирала годами и для каждой выискивала красивые рамки по всем магазинчикам в округе. Здесь, среди огромного количества лиц, ярко выделяется одна, совсем недавняя. На ней изображены они с Чанёлем, решившие испытать на работоспособность старый фотоаппарат, даже не предполагая, что их дурачества в объектив когда-нибудь увидят свет. Он ставит её на место и с лёгкой улыбкой выходит из спальни.

Ступни неслышно прикасаются к полу благодаря мягким носкам и ведут обратно в кабинет. Ладонь ложится на ручку, хотя Бэкхён не помнит, чтобы он закрывал дверь, и снова раздаётся неприятный скрежет. Глаза мигом натыкаются на знакомую спину, что удобно налегает на спинку мягкого стула. Чанёль читает уже написанный текст, колёсиком на мышке передвигая страницу. Своим опытным глазом он даже успевает замечать некоторые ошибки и по ходу дела исправлять их, чтобы писателю потом было проще.

— Впервые кто-то видит черновой вариант книги до моего редактора, — ехидно подмечает Бэкхён, наваливаясь на косяк и скрещивая руки на груди.

— Я сочту это за честь, несмотря на то что пробрался сюда и тайком начал их пересматривать, — слегка вздрогнув от неожиданности, отвечает спустя секунду мужчина, оборачиваясь. — Ты чего ушёл?

— Не хотел будить тебя. По ночам приходится выслушивать мои концерты, нужно ведь хоть днём дать тебе выспаться.

— Но мне без тебя совсем не спалось, — говорит он с наигранной грустью и встаёт со стула, чтобы подойти к Бэкхёну. — «Любовники» — какое интересное название, — он прищуривается и берёт за руку Бёна, чтобы потянуть его на себя и зажать в тисках своих объятий. Острый подбородок утыкается ему в грудь, а пальцы сжимаются сзади, на кромке свитера. — Почему твой главный герой так похож на меня?

— Давай выпьем? Мама так и не переставила никуда свою наливку, — заманчиво шепчет он, пропуская вопрос мимо ушей, и хихикает, когда на его предложение реагируют многообещающим хмыканьем.

— Ты ведь болеешь.

— Вот как раз и согрею больное горло, — Бэкхён подмигивает и, расплетая их объятие, тащит Чанёля в сторону застеклённой веранды.

Там в небольшой тумбочке, что стоит сиротливо в углу, Бён без лишних заминок находит припрятанную матушкой наливку. Чанёль стоит недолго в дверях, рассматривая часть дома, что скрывалась от его глаз слишком долго. Здесь даже слишком уютно. Пока за окном царит непогода и дождь стучит каплями по окнам, в этой комнатке царит тишина и тепло. Посередине стоит два мягких кресла друг напротив друга, упираясь ножками в ворсистый ковёр, и журнальный столик между ними. И больше ничего. Чанёль растерянно озирается по сторонам, силясь увидеть хотя бы фотографии или цветы, но тщетно.

— Это место принадлежит Хиён, — вспоминая с улыбкой племянницу, объясняет Бэкхён непривычный минимализм. — Она выпросила у родителей разрешение переделать балкон, а потом запрещала всем сюда заходить, хотя, как ты понимаешь, охота проникнуть была, — он достаёт стеклянный сосуд, похожий на кувшин, и ставит его на журнальный столик. — Но как только она уехала, мы перестали сюда соваться. Словно Хиён утащила всю атмосферу за собой в Китай.

— А почему она живёт с ними? Где её родители?

— Если в двух словах, то её отец и мой двоюродный брат в одном лице сейчас в Канаде, занимается своей фирмой. Он содержит Хиён издалека и видится с ней буквально два раза в год, когда в школе каникулы, — Бэкхён усаживается на одно из кресел и сгибает ноги, устраивая подбородок на коленях. — Её мать мы никогда не видели. Кажется, она забеременела в семнадцать, отдала ребёнка моему брату и сбежала куда-то из-за давления родителей. Дядя с тётей давно умерли, а брат не сильно хотел сидеть с малышкой на руках, когда нет ни денег, ни дома, поэтому мои родители забрали её к себе и помогали Чжиу первое время, — он вздыхает тяжело, вспоминая родную девочку, с которой когда-то давно играл в её комнате, чтобы отвлечь от грустных мыслей об отце. — В каком-то смысле Хиён была нежеланным ребёнком, «залётом». А Чжиу был слишком молод, чтобы хотя бы притвориться, что это не так, поэтому отношения у них, мягко говоря, ужасные. Хиён считает своими настоящими родителями моих маму и папу, а с биологическим общается только потому, что это в какой-то степени правильно и необходимо.

— Чжиу не женился случайно в Канаде? — Чанёль садится на второе кресло и с любопытством смотрит на Бёна.

— Нет. Насколько я знаю, он долго искал маму Хиён, но всё безрезультатно. Кажется, он так сильно её любил, что до сих пор не думает о ком-либо другом.

— А ты? Ты кого-нибудь так сильно любил? — Паку действительно интересно. Этот вопрос уже какое-то время теплился где-то внутри, просясь наружу, но всё никак не было повода. А сейчас желание узнать этот небольшой факт из биографии Бэкхёна растёт в его голове с неведомой ранее скоростью.

Бэкхён наливает немного наливки в стаканы, взятые из тумбочки вместе с напитком, и передаёт один Чанёлю, чтобы после небольшой паузы выпить несколько глотков и сказать на выдохе:

— Нет.

Чанёль, если честно, чего-то похожего и ожидал. Образ жизни Бэкхёна, его постоянная увлечённость работой, которая просто не давала времени на какие-то серьёзные отношения. На подобные сильные чувства, что испытывал, а может, и до сих пор питает Чжиу к маме Хиён. Но всё равно что-то внутри неприятно сжимается. Закручивается в колючий комок и ударяется о грудную клетку болезненным спазмом.

И похоже, что это написано у него на лице, раз Бэкхён смотрит непривычно внимательно и будто тянет из мужчины какие-то слова, что застряли склизким сгустком в горле. Чанёль знает, помнит, что между ними есть всего лишь секс. Всего лишь приятные «разговоры» дважды в неделю и, может быть, чаще, если у Пака после выхода журнала выдавался свободный денёк. Они так договорились, хотя вслух не было произнесено ни единого слова, а график установился сам собой. Они — друзья, как не устаёт повторять Бён из раза в раз, показывая, что дальше им зайти просто не судьба, потому что один не хочет, а второй не будет настаивать. И всё же во время этой поездки, за эти три с лишним недели, что пролетели словно несколько дней, Чанёль что-то почувствовал.

Это не похоже на крепкую дружбу — больше не похоже. Потому что, будучи наедине даже с самыми близкими приятелями, Паку никогда не хотелось прикасаться к ним. Не обычным рукопожатием или ударом по плечу во время удачной шутки, а более интимно: ощущать ладонями нежную кожу, что бархатом дразнит его уже долгое время, губами сбивать чужое дыхание и просто наслаждаться теплом Бэкхёна, когда тот жмётся к нему близко-близко, пока никто не видит, шепча на ухо что-то смешное и до безобразия пошлое; млеть от мурашек, что бегут по коже непослушными табунами, когда знакомые тонкие пальцы мажут нежно по его предплечьям, чтобы привлечь внимание ради какого-нибудь несущественного пустяка.

Чанёль понимает и принимает тот факт, что он влюбился.

Влюбился в угрюмого писателя, которого знал целый год, но чью настоящую личину узнал только за последние три недели, пока тот расслабился, сдал себя со всеми потрохами в родном окружении, с людьми, помнящими каждую его ошибку и смущающий момент. Которые, сами не представляя, что делают, открыли глаза на совсем другую сторону Бэкхёна, такую притягательную и завораживающую, буквально приводящую в восторг и рождающую тихий трепет в груди.

И это, чёрт возьми, не вывести из Пака. Не выгнать даже по возвращении в Сеул, потому что залегло настолько глубоко, что простыми «разговорами» он уже не будет довольствоваться.

Чанёля вырывает из раздумий громкий стук донышка пустого стакана о журнальный столик. Он снова фокусирует взгляд на Бэкхёне и видит, что тот до сих пор гипнотизирует его. Будто и сам окунается в чужие мысли, медленно выводя их на нужный лад.

Бён встаёт с кресла и, отшвырнув в сторону тапочки, без промедления усаживается на колени Чанёля. Его руки по привычке занимают своё место на крепких плечах, а кончики пальцев останавливаются на затылке, едва-едва касаясь линии роста волос.

— Я вижу, что ты хочешь спросить что-то ещё, — хриплый шёпот рассыпается на пухлых, влажных от наливки губах, смешиваясь с горячим дыханием.

— Почему… почему твой главный герой так похож на меня? — этот вопрос сейчас кажется очень глупым. Уже не имеющим особой актуальности и всё же любопытство не усмирить… Найти состыковки в чертах характера, привычках и болезненной одержимости работой не составило труда и вызвало скорее гордость за перенесённые на бумагу его черты. Но вот другой отрывок… Чанёль вспоминает волнующие его слова из новой книги, что покоится незакрытым файлом на старом компьютере в кабинете, и чувствует, как дыхание медленно начинает сбиваться.

Он особенный. Убивает себя, отдавая частицы другим.

Самый искренний из всех, он смешон и волшебен, но только для близких.

Попробуй испить его до дна, и твой рассудок опьянеет до вывернутой наизнанку души и блаженной улыбки на устах. Ведь…

Он удивителен, необычен. Приводит в восторг одним только улыбающимся взглядом, разделёнными в безднах морей поцелуями и магией старой истории любви красоты и уродства.

Он заставит тебя утонуть в нём.

Чанёль помнит эти слова так, будто они выбиты на его веках вечными фотографиями. Он едва запомнил скудные описания внешности, которые явно сгенерировал мозг Бэкхёна за считанные секунды, но не может вывести из памяти неосознанно вставленное в текст: «он — моё маленькое счастье» .

— Почему? — снова спрашивает он, и знать ответ сейчас представляет жизненную необходимость.

— Потому что ты — мой идеальный главный герой.

Несколько мгновений они сидят в тишине, смотря друг другу в глаза, пока Бэкхён не осмеливается продолжить мягким шёпотом, опустив голову к чужому плечу:

— Потому что ты — моё маленькое счастье.

— Это звучит совсем не по-дружески.

— Я на это и рассчитывал. И… пока ещё нет…

— О чём ты?

— Я пока ещё не любил так сильно, как Чжиу, — добавляет он после небольшой заминки. — Но, кажется, я сейчас как раз на пути к этому, — робкая улыбка разряжает собравшееся неприятным узлом напряжение. Радость, сверкающая искрами на дне зрачков Пака, смущает его почему-то, но стелется бархатной нежностью где-то внутри.

Он не умеет признаваться по-другому, думает Чанёль, чувствуя, как прохладные пальцы чертят что-то на его шее, а тихое дыхание оседает жаром под ухом. Только такими, немного обходными, путями, которые в конце концов всё равно приведут к цели. И становится сразу так легко. Волнение, что чёрными лапами перемешивало все внутренности, улетучивается наконец и дарит желанное спокойствие, какую-то приятную и твёрдую уверенность в том, что по возвращении домой их будет ждать что-то новое.

— Ты ведь понимаешь, что теперь всё будет по-другому? Я больше не собираюсь просто «разговаривать» с тобой, Бэкхён. Мы больше не друзья. Теперь мы…

— Любовники, — заканчивает за него Бён и, приподнимая голову, довольно тянет губы в улыбке. Оставляет на чужих губах сухой поцелуй и совсем не удивляется, когда Чанёль, недовольный такой короткой лаской, завлекает его в другой, глубокий и ненасытный. Словно подтверждающий ранее сказанные слова.

Теперь всё намного глубже, интимнее. Не просто желание провести ночь вместе, а ещё и разделить с этим человеком своё утро, плавно переводя его в совместный вечер, переходя от стадии «пост-сексовых» разговоров в полное вливание в жизни друг друга. И от осознания этой серьёзности происходящего у обоих в груди взрываются заряды, мощным потоком разносят обжигающий трепет по внутренностям. Руки хаотичными движениями пытаются будто вжать в себя, скользя по всему торсу и спине, стараясь не упустить и миллиметра родного тела. Сдавленные стоны разлетаются по комнате, отбиваясь от стёкол, за которыми до сих пор нетерпеливо хлыщет дождь. Всё вокруг них будто теряет чёткие линии, какими-то расплывчатыми картинками теряясь на заднем фоне и переставая существовать вовсе.

Сейчас есть только они в реальности друг друга.

И почему-то от этого хочется внезапно разорвать сладкий поцелуй, чтобы на уровне одних только взглядов прочувствовать необузданное счастье, заполняющее грудную клетку до краёв.

***

Бэкхёна будит громкий смех, что звонко разлетается по первому этажу. Чанёль, видимо, снова проводит всё утро с матушкой, выслушивая какие-то странные истории про его детство и юность. Он лениво спускается на кухню, где к смеху добавляется бубнёж телевизора и негромкий шум вытяжки. Мама явно решила положить им еды в дорогу, совсем забывая, что ехать всего лишь несколько часов, а не пару суток.

Он привычно наваливается на дверной косяк и с улыбкой наблюдает за тем, как Пак помогает Хане собирать в контейнеры «безумно вкусную рыбу, которую Бэкхён умудрился однажды прожарить почти что до костей». Его мама никогда не меняется.

И Чанёль тоже. Бён наконец видит всё то, что скрывалось долгое время. Так ясно и чётко, будто после долгого ожидания и гроз, солнце вышло из-за туч, освещая каждый уголок. Он смотрит на родную спину, облачённую в старую толстовку, которую они нашли в квартире Пака ещё месяц назад, и в голову в этот морозный день приходит только одно: тёплый. Такой, что согревает его одним своим взглядом и грозится сжечь до пепла заботой, которую, кажется, готов проявлять ежесекундно. Хочется вернуть Чанёлю всё в двойном размере, но даже этого будет недостаточно.

Мельтешащие кулинары отрываются от своего занятия после громкого покашливания и обращают внимание на пришедшего соню, который успел проспать всё утро и даже немножко захватить обед.

— А где отец? — спрашивает Бэкхён, внимательно осматривая весь беспорядок, что устроила эта парочка, пока папа вне зоны досягаемости.

— Проверяет мою машину, чтобы мы нигде по дороге не застряли, — объясняет Чанёль, вытирая руки полотенцем и приближаясь к Бэкхёну. Его ладони согревают открытую шею, а невесомый поцелуй лаской оседает на сухих после сна губах. — Доброе утро.

Бэкхёну безумно сильно хочется улыбнуться, но вместо этого он откашливается вновь и с притворным возмущением отчитывает Пака:

— Совсем уже не стесняешься никого, — намекая на маму, которая с умилением смотрела на подобный выпад Чанёля, бурчит он.

— А зачем? Твоя мама, кажется, знает больше нас самих, — подмигивая очарованной женщине, гордо подмечает мужчина и мягко смеётся. Щёки Бэкхёна заливает смущённый румянец, а взгляд опускается в пол, когда он чувствует тонкие пальцы, что зарываются в беспорядок на макушке, и полюбившийся запах чужого одеколона. — Собирайся, мы скоро выезжаем, чтобы успеть в Сеул до вечера, — шёпот разносится над ухом, когда матушка Бён покидает их, чтобы проверить мужа.

— Не хочу уезжать отсюда, — признаётся Бэкхён. — Я даже не осознавал, что так сильно соскучился по дому, — он прижимается к Чанёлю всем телом, скрепляя замком руки на его пояснице и с удовольствием ощущая жар его ладоней на спине.

— Ты можешь вернуться сюда снова. Мы ведь уезжаем не навсегда.

Это успокаивает немного и позволяет оторваться от мужчины, чтобы снова вернуться в свою старую спальню и с долгими заминками собрать сумку. Он осматривает прежнюю обитель ещё раз, останавливаясь взглядом на каждой картине, повешенной маминой рукой. Вдыхает запах порошка и пыли, чтобы под громкие крики с улицы выйти из комнаты и тихо закрыть за собой дверь.

Мама обнимает его крепко, говорит на ухо что-то милое и вытирает слёзы, как только Чжэхён заставляет расцепить наконец руки и выпустить сына на свободу. Сам он ограничивается быстрым объятием и крепким рукопожатием с пожеланиями удачной дороги и просьбой позвонить, «чтобы мать на нервы не изошлась».

Они с Чанёлем кивают согласно и садятся в машину, пока начавшаяся морось ещё не совсем промочила им одежду.

Долгая дорога мельтешит перед глазами серым асфальтом и надоевшей немного классикой из колонок. Лёгкая дрёма, как назло, не переходит в состояние сна, и Бэкхён просыпается каждые полчаса, чтобы увидеть перед глазами всё тот же пейзаж.

— Долго нам ещё ехать?

— Около часа. Скоро будем на месте, — с улыбкой заверяет Чанёль, и Бэкхён не может не ответить тем же. А ещё подтянуться к нему совсем близко и подарить влажный чмок в щеку и ухо.

Остановка на пару минут на обочине не кажется Паку такой уж проблемой, поэтому он уверенно крутит руль, чтобы уже спустя пару мгновений прижимать Бэкхёна к себе и дарить ему порцию внеочередных поцелуев на опущенных сидениях. Это отвлекает от надоевшего асфальта, приевшейся музыки и немного угнетённого в связи с отъездом состояния.

Разорвав трепетное соприкосновение, Чанёль шепчет ему в губы всего пару слов, совсем не удивляясь счастливой улыбке:

— Поехали к морю.

Снова.

В следующем году.

Сразу после поездки в Сокчхо.

Чтобы испробовать маминой наливки с хурмой, папиных блюд и, возможно, познакомиться с Хиён.

Notes:

Сокчхо - небольшой город, расположенный на берегу Японского моря на северо-востоке Южной Кореи.

Archive of Our Own

Actions

Work Header

lovers

chikilod

Summary:

Notes:

Work Text:

Notes:

Actions

Kudos

Comments

Footer

About the Archive

Contact Us

Development