Work Text:
У Эйджиро за спиной — ничего кроме пустоты и вычеркнутых навсегда имён. У Эйджиро – новый город, новый дом, новый цвет волос и новая жизнь. У Эйджиро в единственном рюкзаке ноутбук, бельё и пара футболок, зарядка для телефона и бумажник. В голове – задумки для сценариев и желание забыть старые обиды. Всё время, пока едет поезд, за окном льёт дождь.
Дождь не прекращается совсем, так что Город его встречает мрачной атмосферой детских страшилок, и у Киришимы нет зонта, так что он просто надеется, что дождевик не подведёт. Вроде не подводит – ну и дом, часть которого теперь будет для Эйджиро пристанищем, находится не так уж далеко от вокзала.
Сосед Эйджиро в атмосферу ужастика вписывается прекрасно, потому что тоже напоминает неведомую хтонь. По крайней мере, когда ему открывает дверь человек с бездонными синяками под глазами, Киришима пятится назад. Слышит громогласное «мяу» и успокаивается. Котам он доверяет – потому что коты милые и тёплые.
Тепло – то, чего в прошлой жизни Киришиме определённо не доставало.
За пару дней Эйджиро успевает понять, что, хотя взгляд у Хитоши и без синяков тяжёлый, в принципе он не то чтобы какой-то чересчур ужасный человек. Просто молчаливый, ну и свечи ароматические у себя в комнате жжёт. С кем, собственно, не бывает?
Кота зовут Шота, он очень любит спать и не любит посторонних людей, по словам хозяина. Вопреки этим словам, в первый же день кот укладывается Киришиме на колени, пока тот отсылает заказчикам предварительный вариант сценария для пилотной серии небольшого ток-шоу.
На третий день Киришима понимает, что сидеть взаперти не вариант: посещать только ближайший продуктовый – не очень нормально. Тем более, вечно прятаться от людей не входило в его изначальные планы, несмотря ни на что. Больше его некому выгонять из дома, если только Шинсо не решит, что аура Киришимы как-то мешает рунным свечам. Эйджиро искренне надеется, что не решит. Ведь три – счастливое число, так? Третий дом, пусть найденный впопыхах на форуме, может стать его настоящим домом, правда?
Эйджиро понятия не имеет, куда идёт, кутаясь носом в шарф, просто тратит своё время на попытки запомнить красивые места. Несмотря на холодный ветер, погода солнечная, и он наслаждается солнечными лучами, играющими с чуть пожелтевшими листьями.
К моменту, когда его путь упирается в красивое большое здание, Эйджи успевает найти несколько милых кофеен рядом с центральной площадью, уютный книжный магазин и даже кинотеатр. Неприятный осадок подкатывает к самому горлу от осознания собственного одиночества, так что он успевает познакомиться и с очень милой парой заведующих кофейней, и с владелицей книжного – обеспеченной коллекционеркой, получившей своё дело по наследству. С каждой новой улыбкой ему становится немного легче на душе.
Театральные афиши у входа заставляют его чуть ли не прыгать от радости – Киришима обожает театр в любых его проявлениях. Он начинал когда-то именно с коротких сценариев для школьных постановок, и, несмотря на то, что сейчас пишет совершенно для разных проектов, любовь к театру только приумножились за годы. Именно поэтому он, не задумываясь, покупает билет.
Театр встречает его полутьмой даже в коридорах, пустым гардеробом и совсем небольшим количеством зрителей. Театр встречает его сквозняками и тёмно-красными бархатными занавесками, от него не спасающими. Театр встречает его хрустальной люстрой, огромный размер которой слегка пугает в небольшом пространстве главного холла. Театр встречает его залом с креслами, обитыми чёрным бархатом – и чёрным же занавесом у сцены.
А потом Эйджиро пропадает – буквально проваливается в историю, поставленную на сцене. Сюжет кажется ему интересным, хотя он сразу профессионально подмечает некоторые косяки. Труппа совсем небольшая, и Киришима отмечает, что, скорее всего, ребята совсем молодые. Наверное, студенты, думает он, хотя, конечно и очень прилежные, но будто… недостаточно активные.
Самым живым оказывается, что удивительно, актёр, играющий монстра, которому живым то по сюжету не сильно быть положено, но на мимику этого актёра Эйджиро начинает залипать неосознанно ещё в начале спектакля. Выраженные скулы, заметные даже за страшным гримом, сильные руки – Эйджи внимательно следит за движениями пальцев, смыкающихся на горле одной из актрис. Монстр приковывает к себе внимание – Киришиме кажется, будто именно он забирает всю энергию, весь свет в зале для себя одного и тех эмоций, что он выдает. Тем не менее, не переигрывает ни в чём.
Они встречаются взглядами – Эйджи вздрагивает от этого, потому что глаза у «монстра» тоже красные, яркие-яркие.
В этом взгляде – внезапно – нет огня.
Нет жизни.
Нет ни-че-го.
Наваждение спадает с Киришимы, как только монстр поворачивается к своему создателю – их секундная связь рвётся, оседая липким страхом у Эйджиро на сердце. Попытки отвлечься на сюжет спектакля не приносят плодов, и всё оставшееся время Киришима следит исключительно за игрой актёра с красными глазами. Ему немножко стыдно – как с профессиональной, так и с любительской точки зрения – но сделать с собой ничего не выходит.
Поклоны выходят сухими и слишком быстрыми – Киришима даже не успевает подойти к сцене, чтобы поблагодарить труппу словесно, как привык делать в небольших театрах ещё в детстве. Пока занавес закрывается, в голове Эйджиро вертится мысль, что движения актёров на поклонах были неестественно похожи. К горлу внезапно подкатывает тошнота – ощущения слишком похожи на неприятный сон.
По дороге домой Киришима запоминает несколько цветочных магазинов.
***
Киришиму в театр тянет с неведомой силой, и несколько раз он себя ловит на том, что совершенно неосознанно в результате прогулки приходит к уже знакомому зданию. В итоге, когда Эйджиро замечает новую афишу, он покупает билеты – на все предстоящие спектакли сразу.
В кафешке, разговорившись с одним из бариста, он узнаёт, что труппа театра совсем небольшая, так что иногда они ставят даже моноспектакли. Моноспектакль, правда, пока доверили, по словам бариста, только Бакуго. Кто из них Бакуго, Эйджиро не знает, он не знает даже, на какие постановки купил билеты, и понимает это только во время разговора.
Доставая билеты из книжки – чтобы не помялись, конечно, потому что Эйджиро забывает про существование портмоне и кошельков каждый день своей жизни – он любуется вручную отрисованными сюжетными картинками с именами артистов, каллиграфическим почерком поверх них. Эта деталь, как и многое в небольшом городке кажется Киришиме невероятно уютной.
Оказывается, что один из спектаклей будет тот же, что он смотрел в первый раз – Киришима рад этому несказанно из-за возможности, наконец, нормально посмотреть второй акт. И конечно же, по какому-то грёбанному умыслу злых сил, он держит в руках билет ещё и на моноспектакль – и что-то подсказывает Эйджиро, что Бакуго, указанный на билете в главной и единственной роли – тот самый. Ожиданием ему мучиться недолго – всего пару дней.
Конечно же, это «что-то» в его голове оказывается право на все сто процентов, поэтому два часа Эйджи старается даже не моргать лишний раз. Он ловит каждую эмоцию, каждый взгляд, и перестаёт понимать совершенно: никакой пустоты и ничего неживого в Бакуго нет, всё совсем наоборот. Сведённые брови, яростно сжатые кулаки, слеза, скатывающаяся по щеке от отчаянья – от всего этого у Эйджиро мурашки по коже и спёртое дыхание. От бутафорской крови на руках, от того, как актёр эту руку закусывает, чтобы не кричать. Киришиме хочется реветь, но он не может – как будто нет сил даже на это, будто силы только чтобы смотреть, смотреть, не отрываясь и не думая ни о чём.
Спектакль тяжёлый очень, он о смерти и предательстве и заканчивается главным героем, сидящим на коленях в полной тишине. Зрителей много для небольшого городка – почти весь зал заполнен, и он буквально взрывается аплодисментами, когда актёр поднимается, чтобы поклониться. Эйджиро думает, что не зря зашёл в цветочный, хотя ему немного неловко – он кроме себя больше никого с букетами не замечает. Преодолевая несколько рядов, он протягивает небольшой букет.
И цепенеет.
Ни единого движения мышц. Кожа будто выкрашена дешёвой краской. Стеклянные глаза, не выражающие ни единой эмоции. Рука поднимается с огромными усилиями, рывками, пальцы по одному сжимаются вокруг букета и скрипуче-хриплый голос бьёт по ушам.
– Не делай так больше.
Перед ним чёртова марионетка в человеческий рост. Марионетка, которая только что была живым человеком. Неживое, совершенно точно неживое существо.
Закричать не получается – горло сжимает подступившей паникой, так что Киришима просто выбегает из театра, пытаясь забыть увиденное, достаёт книжку, в которой до сих пор лежат все билеты театра. Яркие бумажки выпадают на асфальт и мокнут тут же, приходя в негодность.
На всякий случай, Эйджиро рвёт мокрую бумагу, лепит из неё комок, выкидывает в мусорку, и идёт домой в надежде, что сможет заснуть. Разбираться с тем, показалось ли ему – второй раз уже – или нет, он не в состоянии.
На следующий день он обнаруживает в книжке целые, сухие билеты. Даёт себе обещание, что никогда там больше не появится, в этом зале с чёрным бархатом, в этом холле с огромной люстрой.
И через неделю идёт туда снова.
***
Это продолжается долго: Эйджиро после каждого спектакля становится всё сложнее воспринимать реальность, всё кажется ужасным сном, в котором он застрял. Теперь он знает всех актёров пофамильно. И яркий, громкий Каминари, и высокий Серо, игравший доктора Франкенштейна, и замечательно поющая Джиро, даже пластичная Мина – все они, как и Бакуго, становятся буквально деревянными, как только заканчивается спектакль.
Киришиме страшно очень, но он каждый раз вручает покорившему его актёру букет цветов. И каждый раз замирает от искусственного голоса, так непохожего на услышанное буквально пару минут назад. Он в такие моменты будто сам превращается в куклу: мышцы деревянные, никакого контроля над телом, и есть только желание оказаться где-то далеко-далеко.
Его тянет в театр снова и снова, и Эйджиро прекращает врать себе самому, понимая, что его тянет к Бакуго. Он хочет узнать его имя, хочет понять причину происходящего, хочет… Поговорить. Услышать настоящий голос Бакуго, не скрипучие кукольные нотки, не фразы из сценария, нет. Поговорить спокойно, расспросить о том, чем актёр живёт.
Живёт ли вообще? Эйджиро боится этого вопроса – жив ли Бакуго, живы ли остальные, и не являются ли они плодом его воспалённого воображения? Не уснул ли он за написанием сценария в квартире бывшего, не проснётся ли сейчас?
Но за эти месяцы так много настоящего и живого: новый сценарий, который пишется так легко именно из-за вдохновившего Киришиму Бакуго, знакомство с жителями города, наладившееся с Шинсо общение…
Конечно же, это не может продолжаться вечно – и Киришиме удаётся перебороть свой небезосновательный страх.
Когда он хватает Бакуго за запястье, он отчётливо слышит удивлённый вздох. Бакуго оборачивается к нему резко, и он точно живее всех живых. Взгляд на пальцы Киришимы он бросает такой отчаянный, что Эйджиро невероятно сильно хочет защитить его.
Голос Бакуго настоящий, совсем не кукольный, он сквозит горечью, плохо скрываемой за напускным раздражением.
– Уходи. – он буквально рычит на Киришиму, – сейчас же. Уходи.
Эйджиро его не слушается, только руку отпускает, и садится на пустующее кресло первого ряда, не отрывая своего взгляда от лица Бакуго.
Им обоим страшно. Эйджи замечает, как тяжело дышит актёр, и его охватывает радость: он живой, живой, он дышит, говорит, он…
На сцену выходит человек, которого Киришима не видел раньше ни разу. И видеть в принципе бы не хотел – как только он смотрит в его сторону, то жалеет об этом. Эйджиро тошнит. От потрескавшейся и расчёсанной под глазами и на шее, бледной как мел, кожи, от взгляда, от положения рук. Человек облизывает сухие губы, и шелестит словами, будто листья раскидывает:
– Меня зовут Шигараки. Я режиссёр. И я вышел сказать вам огромное спасибо.
Киришима замечает, как спокойно стоят кукольные Мина, Джиро, Серо и Каминари – и как при этом мелко дрожит Бакуго. Дрожит не от страха – от ярости, сжимая в кулак свободную руку. С каждой секундой его глаза стекленеют, и он пытается сделать шаг. Застывает, чуть не теряя баланс, но в итоге у него получается устоять.
Букет падает на доски, покрывающие сцену, и лепестки разлетаются будто в замедленной съёмке. Эйджиро оглядывается по сторонам, цепляясь за надежду найти хотя бы одного зрителя, способного ему помочь.
В зале он один.
***
У Шигараки много рук, они фактически висят над ним в воздухе, напоминая Киришиме про фильм о семейке Аддамсов – только такая реальность куда более жуткая. Нити, тянущиеся от пальцев этих странных ладоней к марионеткам, теперь видны, и Эйджиро щиплет себя за руку украдкой. Томура замечает.
– Это не сон. Пошли.
Бакуго чуть дёргает головой, на что Шигараки хмурится сильно, и одна из рук меняет своё положение, заставляя куклу запрокинуть голову так сильно, что, будь он человеком, точно погиб бы. Киришима плотно сжимает губы, до крови закусывает щеки изнутри, только бы не кричать – ему кажется, что этим можно сделать только хуже. Теоретически, он может попробовать сбежать. Теоретически, он может выйти отсюда, забрать свои вещи, вразумить Шинсо свалить из этого города, и сесть на ближайший автобус или поезд – и он чувствует, что его отпустят, если побежать к выходу прямо сейчас. Но Эйджиро смотрит на пустые стекляшки в глазницах, на тонкие сжатые губы, вспоминает сказанное в отчаянии «уходи».
И идёт следом за Томурой.
Комнатушка за кулисами крохотная совсем, так что напоминает Киришиме своеобразную клетку. Темноту разбавляет лишь совсем слабенькая настольная лампа, примостившаяся на одной из коробок в пыльном углу. Эйджиро в который раз убеждается, что попал в какой-то странный фильм ужасов – он, на самом деле, как никогда близок к истерике, ему невероятно хочется проснуться, и сердце стучит раза в два быстрее нормального, но он держит в голове живой взгляд Бакуго.
Куклы оседают на пол и застывают в неестественных позах.
– Что ты с ними сделал? – Эйджиро прилагает огромные усилия, чтобы решиться заговорить, но горло его сдавлено страхом, так что выходит практически шёпот.
Смех у Шигараки похож на шелест осенних листьев, он сам будто вышел из самых криповых историй, которые Киришима слышал. А ещё он – какая-то неведомая волшебная злодейская гнида, мысленно добавляет Эйджи.
– Узнаешь сам, но только завтра, – с этими словами Томура выходит. Его руки-помощники плывут за ним, словно маленькие рыбки, и, если бы Киришиме не было бы так страшно, он бы над этим обязательно посмеялся. Обязательно бы подколол самоуверенного колдуна.
Скорее всего, это была бы его последняя шутка, но, судя по сложившейся ситуации… Любая шутка, наверное, грядёт стать последней.
– Ты придурок.
Голос – живой и настоящий голос Бакуго – заставляет Киришиму вздрогнуть.
– Эй, ты помягче бы, Баку! Может, он хочет нас спасти, – пререкается с Бакуго вполне живой Каминари, и сразу поворачивается к Киришиме, – чел, ты же хочешь нас спасти?
Киришима перестаёт понимать вообще всё.
– Как тебя хотя бы зовут, Дерьмоволосый? – они, наконец, встречаются взглядами, такими похожими и такими при этом разными. Взгляд Киришимы полон страха, взгляд Бакуго – раздражения и… надежды?
– Киришима… Эйджиро.
Все почему-то молчат, и Эйджиро обращает внимание на это не сразу – слишком долго не разрывает зрительный контакт с Бакуго. Когда он разворачивается, куклы, сидящие на холодном полу, не подают никаких признаков жизни.
– Что здесь происходит? – он хватает актёра за руку, и держит крепко. Пальцы у Бакуго тёплые.
– Он украл части наших душ и превратил…в это, – Бакуго с болью смотрит на деревянные тела своих друзей, – мы чёртовы марионетки в руках чокнутого колдуна, блять. Зачем ты припёрся? Я сказал тебе бежать, придурок, я же предупреждал тебя!
Бакуго срывается на крик, видимо, точно зная, что Шигараки плевать на происходящее в каморке. Он трясёт Киришиму за плечи, будто пытаясь добиться внятного ответа, и тут Эйджиро срывает – он оседает на пол от страха и забывает, как дышать. Обстановка расплывается перед глазами, и всё, что остаётся в голове Киришимы – это бьющаяся мысль, о том, что вот так всё и закончится.
Так закончится его никчёмная короткая жизнь, за которую он успел лишь пережить тысячу проблем, которых нахватался по собственной глупости. Всё, что он успел сделать – это переехать в стрёмный городишко и влюбиться в проклятого колдуном парня, чтобы получить такое же проклятье.
– Дыши. Эйджиро, дыши, мать твою, пожалуйста, у меня совсем мало времени, чтобы тебя привести в чувства, придурок, давай, дыши! Пожалуйста, я скоро тоже стану грёбанной куклой, Киришима, приходи в себя.
Киришиму встряхивают ещё раз, и слова о скором превращении наконец-то проникают в сознание Эйджиро.
– А почему это… вот так?
Он всё ещё сидит на ледяном пыльном полу, и Бакуго сидит на корточках перед ним, взволнованно оглядывая его лицо.
– С тех пор, как ты появился, – актёр слегка хмурит брови, – у меня… в общем, теперь больше сил держаться за тот осколок души, который ещё остался. Тебе нужно сбежать отсюда, пока не наступило утро. Шигараки отберёт у тебя часть души и сделает такую же марионетку.
– Но что-то же можно сделать? Я не оставлю вас тут, – паника накатывает снова, и Эйджиро тянется ладонью к груди Бакуго. Тот чуть приближается. Несмотря на хмурый вид, несмотря ни на что – доверяет. Ему нечего терять, думает Киришима. Им обоим нечего терять.
Мерный стук сердца успокаивает, хотя Эйджи очень боится, что в следующую же секунду не почувствует очередной импульс. Выражение лица Бакуго становится мягче, он будто расслабляется от прикосновений Киришимы.
– Ты не первый, кто заметил, – тихо говорит он, – но первый, кто решился подойти. Это было странно. мы сейчас такие жалкие, по сравнению с тем, какие были до. Расколотая душа, это как будто ты теряешь ещё и часть личности, потому что сил оставаться собой нет. Я не могу злиться так же, как злился раньше, я не могу кричать так же громко, не могу ненавидеть так сильно – все эмоции будто притупляются.
– Ты говоришь только о чём-то плохом, почему?
– Я никогда не был образцом позитивного мышления, уж извини, – Бакуго пожимает плечами, – вот сейчас даже извиняюсь, ужасно. Отвратительно.
Киришима смеётся, и сам удивляется этому звуку – настолько странно звучит смех в этой каморке, когда рядом лежат проклятые люди, когда его рука всё ещё лежит на груди такого же проклятого человека с порванной в прямом смысле душой.
– Ты убежал тогда. Почему вернулся?
Эйджиро пожимает плечами, он почему-то не горит желанием рассказывать о происшествии с билетами.
Бакуго смотрит ему прямо в глаза, опускает взгляд на всё ещё прослушивающую его сердце ладонь, и снова переводит взгляд на лицо Киришимы. Свет неяркой лампы оставляет красивые пятна на его алых волосах, и актёр замирает, любуясь.
Этот парень невероятно смелый, раз решился прийти снова, решился подойти.
И первый, кто когда-либо дарил Бакуго цветы.
Бакуго понимает, что его прикосновения помогают держаться, хотя сил совсем нет и чувства уже сильно притупляются. Он кажется себе эгоистом, потому что частью оставшегося осколка своей души желает, чтобы Киришима остался и стал частью их проклятой семьи.
– Тебе нужно уходить. Не обязательно убегать из города, Томура заперт в театре, как и мы. Но сюда приходить тебе больше нельзя, он не отцепится.
Эйджиро мотает головой в знак протеста. Понимает прекрасно, что не простит себе, если не попытается сделать хоть что-то, не сможет забыть, не сможет избегать это место. У него варианта только два: либо выбраться всем вместе, либо остаться в театре. Стать марионеткой, ради часов с такими же проклятыми, ради того, чтобы хотя бы иногда вот так прикасаться к Бакуго.
Странная, жуткая сказка про кого-то потерявшего смысл и тут же обретшего этот смысл заново в полуживой кукле с алыми глазами. Ужасный, клишированный сценарий, который бы довёл многих зрителей до умиления, слёз, или наоборот заставил бы кого-то плеваться – в таком деле никогда не угадаешь наверняка.
Нужно, чтобы кто-то помог ему. С чем? Как вообще борются с колдунами, если они не на страничке страшного сценария, а в грёбанной реальности? Это вообще гуглится?
Гугли…
– Я придурок, – в сердцах произносит Киришима и достаёт телефон.
– Ты придурок. Как тебе это поможет? – кивает Бакуго на телефон, приподнимая бровь, – Поисковик не выдаст тебе ни одного настоящего борца с нечистью, потому что их нет. С нечистью способна справиться только нечисть, а шанс, что ты случайно знаешь номер ведьмы города… Я бы сказал, что он минимален, но скорее всего он нулевой. Шинсо таких, как ты…
– Стоп, – Эйджиро затыкает его ладонью, и наблюдает, как краснеют у Бакуго кончики ушей, – ты сказал, Шинсо?
***
К тому моменту, как дверь в каморку открывается, Эйджиро успевает узнать, что имя Бакуго – Катсуки, что ни одна из марионеток не помнит, как оказалась в Городе, что сил у каждого из них обычно хватает суммарно на четыре часа жизни в сутки, не более.
Катсуки сидит с ним несколько часов, хотя уже давно должен был превратиться в деревяшку, как и его друзья. Теперь ладонь Эйджиро крепко сжимает его запястье, и это тепло, приятно и немного успокаивает.
Прежде чем сказать хоть слово, Хитоши с ухмылкой наблюдает за этим зрелищем.
– Прошу прощения, что прерываю, и да, Киришима, тебе лучше не убирать руку, но мне нужна помощь, – произносит он.
Когда Эйджиро смотрит на Хитоши, он его почти не узнаёт – выдаёт только фирменный взгляд, да фиолетовые лохмы. Ведьминская шляпка, чёрная мантия, накинутая на странного вида балахонистое нечто – дома же Шинсо обычно носит худи с джинсами, ничего необычного.
Кажется, на рунические свечи всё же стоило обращать внимание.
Шота вальяжно ступает лапками по холодному полу, а потом запрыгивает на плечо Хитоши, окидывая комнату взглядом, полным презрения – Эйджиро искренне удивляется, что у кота в принципе может быть такой взгляд.
Шинсо надевает на каждую марионетку странного вида кулоны на цепочках, и ребята все как один открывают глаза.
– Я перехвачу контроль ненадолго, чтобы вывести их отсюда. Но сил удерживать пятерых мне не хватит, так что ты тут очень кстати, Киришима. Бакуго – твоя ответственность. Главное – выбраться из здания и уничтожить его.
– Кто чья ответственность ещё, – ухмыляется Катсуки. Вместе с надеждой на спасение к нему вернулась уверенность. Эйджиро теперь точно знает, что они выберутся, чувствует, что и Хитоши, и Катсуки не позволят случиться ничему другому.
Шигараки появляется в холле, когда они уже почти у выхода. Шота шипит сначала, а потом вдруг что-то человеческим голосом произносит, и Киришима видит, как желтые глаза его становятся полностью чёрными. Ладони Шигараки застывают, он издаёт отчаянный крик, и именно в этот момент Киришима выталкивает Бакуго из театра. Шигараки бушует, но марионеток контролировать больше не может.
– Отвечай, где души, иначе я.., – продолжить Шинсо не успевает, потому что начинает трескаться потолок здания. Шинсо хватает за руку Каминари, а тот, в свою очередь – Джиро, и готовится бежать. Серо и Мина совсем недалеко от них.
Чёртова люстра позади Шигараки падает в тот момент, когда Кири возвращается внутрь, несмотря на протесты Бакуго, оставляя его на скамейке у театра.
Хрусталь подвесок полый, в нём Эйджиро замечает нечто странное: то ли жидкость, то ли газ какой-то. Субстанция вытекает из самых крупных разбитых капелек, разлетается в стороны. Киришима понимает, что это, когда ярко-оранжевый сгусток пролетает мимо него на улицу. Души.
К ним возвращаются запертые души.
Катсуки начинает что-то кричать ему с улицы – но это вдруг становится не так важно, потому что Киришима понимает ещё кое-что. То, что его так смущало в холле театра. Холодный свет.
Всё происходит за считанные секунды.
Распространяющееся от разбитой люстры магическое синее пламя, до падения заточённое маленькими искорками в стеклянных подвесках, распространяется быстро-быстро, и всё здание готово вспыхнуть, как спичка. Они выбегают на крыльцо – и Серо с Эйджиро одновременно оборачиваются назад.
Два крика сливаются в один в тот момент, когда Киришима вбегает обратно в горящий театр: Мина, отрезанная от выхода языками пламени, кричит о помощи, Катсуки орёт Киришиме остановиться.
Когда он проходит через огонь, его голова совершенно пуста. Шигараки пытается дотянуться, но языки пламени причиняют ему адскую боль, и он шипит, словно змея. Единственное, на что хватает его оставшихся после вмешательства Шоты сил – наколдовать себе защитное поле.
Эйджиро разбивает свободное от гардин окно ногой, и сначала подталкивает туда Мину – Серо её там уже ждёт и ловит с лёгкостью. Сам Киришима кубарем катится на мокрую траву.
Как только поднимается, в подбородок его больно вцепляются тёплые мозолистые пальцы.
– Ещё раз ты заставишь меня так волноваться, и я тебя убью, – ответить Бакуго не даёт, напористо целуя.
Его губы сухие, тёплые и живые. Перед тем, как отстраниться, прикусывает губу в отместку за переживания.
Шинсо появляется рядом слишком неожиданно, стирает каплю кровь с губы Эйджиро и пробует на вкус – наблюдают за ним все с ошарашенным видом.
– Как я и думал, с примесью драконьей.
– Я тебя в пекло отправлю, какого хера? – Бакуго отмирает первым, – Какого хера ты облизываешь моего парня?
Киришима наблюдает, как Каминари что-то активно поясняет остальным шёпотом, косясь на Хитоши, как кот, уже вернувший себе нормальный цвет глаз, чистит лапы, сидя на скамейке. Прокручивает в голове «моего парня» голосом Катсуки.
И думает, что переезд получился довольно удачный. Ну а первые трудности адаптации…
С кем не бывает?