Work Text:
Когда Дазай уходит из мафии (уходит... ха! Позорно сбегает, сжигая мосты, вот что делает этот ублюдок), Чуя открывает Петрюс восемьдесят девятого — выдержки в нём явно больше, чем в самом Чуе. Чуе хочется что-то разбить: в идеале — наглую морду этой гадской скотины, не телефон, не бокал и не бутылку вина.
Дазай умирает — на исходе лета, не оставив после себя ничего, кроме выжженных в памяти лет, проведённых в соседних номерах дорогих отелей; в разговорах до четырёх утра, до противного смеха, сжимающего мышцы в тиски. Дазай выбирает смерть и уходит из мафии, уничтожив личное дело и все ниточки, связывающие его с ними. И они остаются одни: Мори и он, посреди Мирового океана скорби.
Чуя хоронит его с почестями — первым бокалом, вторым... на шестом прекращает считать. На восьмом — прекращает думать.
— Я убью тебя, — с надрывом кричит он в трубку. — Найду, достану из-под земли, из самых недр ада, где бы ты ни был, и придушу собственными руками!
«Где ты, блядь?» — растерянно тонет в трубке под дробь коротких гудков.
«Предатель, предатель, предатель», — жжётся горькая мысль.
Чуя сидит, уронив свинцовую голову, и прожигает недопитый Петрюс истощённым взглядом. Петрюс смотрит в ответ — глазами Дазая, переливаясь в тонком шестиугольном стекле, — отзывается в крови, колется на языке. От него никуда не деться — не после шестого, восьмого, бог знает какого ещё... не после четырёх лет взаимного помешательства, изощрённых оскорблений и тихих ночей наедине друг с другом и зыбким желанием жить.
Петрюс звенит в висках и бьёт по затылку — ощущения те же, что от их перепалок с Дазаем.
Только нет больше их. Их — никогда не будет.
Чуя хочет забыть и забыться. Отпустить его на тот свет. Притвориться, что труп уже лежит на дне океана, обглоданный рыбами. Потому что мысль о том, что после этого Дазай ещё может жить (не терзаться, не винить себя, не смотреть побитой собакой в глаза, разламывая на части простое слово «прости»), кажется невыносимой.
Дазай уходит, но запах бинтов и шелест рубашки остаются в сознании смутными призраками. Остаются невысказанные «спасибо» и «катись ты к чёрту», задушенные в горле, изрытом кровавыми язвами. Остаётся пустая больничная койка в старом кабинете Мори. Цифры номера, по которому он уже никогда не ответит. И Чуя.
Остаётся... больше не остаётся ничего, что можно было бы сделать.
Дазай уходит из мафии и оставляет Чую один на один с их сделкой и Арахабаки. Наедине с собственной отравой. И — немного, совсем немного — с желанием поскорее сдохнуть.
Петрюс смотрит без осуждения, как бы извиняясь за то, что причинил Дазай, и приносит ему беспокойный сон.
* * *
В ночь, когда он уходит из мафии, Дазай сжигает плащ. Плащ тонет в огненных всполохах и растворяется на дне барреля, как высохшие чернила. И Дазай — то, что было им последние восемнадцать лет — умирает вместе с ним. Дым от костра валит в небо, мажет щёки жадными языками, вынимает душу и плетёт из неё тёмные вихри прямиком с полотен Ван Гога.
Дазай рождается заново. Больно и бессмысленно.
Бинты остаются с ним, чтобы то, что делало его человеком все эти годы, не рассыпалось в одночасье. Бинты помогают узнавать в этом неподъёмном теле себя. Гораздо больше, чем могут помочь шрамы — втравленные под кожу воспоминания о жизни, которой больше нет.
Дазай впитывает ад, копошащийся на дне барреля, выцветшими глазами и наполняет их жизнью, пригревая маленьких демонов под тяжёлыми складками век. Только когда огонь гаснет, он находит силы двинуться прочь от изувеченного трупа своего обожжённого прошлого. И начинает собирать себя заново.
У «заново» — светлый плащ (как тебе, Одасаку, оценил оммаж?), клоунская рубашка и разрезающий грудь галстук-боло, оттянутый вниз, подальше от шеи, перепаянной бинтами внахлёст. Окаймлённая брошь гладко холодит пальцы, перекатывается в них всплесками индантрена. Призывно зовёт: «Смотри».
Дазай внимательно смотрит.
— Не глупи, Чуя, — просит он, как будто камень может его услышать.
«Я больше не смогу за тобой приглядывать», — разверзается нечеловеческая тоска зияющей чёрной дырой.
«Мне не жаль», — жадно трепыхаются рёбра.
Дазай уходит из мафии (теряясь в безликой толпе, поглощённой тревогами и печалью) и пытается найти оправдание, чтобы начать жить. У Дазая нет достойных причин. Дазай прожил восемнадцать бессмысленных лет, тешась мыслью, что он этого недостоин.
Тяжело изменять привычкам.
Мори пытался дать ему смысл: сделать преемником, неразрывно связать их с Чуей, найти применение его неполноценности... Что ж. Теперь каждый сам за себя. Только он. Только Чуя. Никакого Арахабаки. Никаких пальцев на его напряжённой шее. Никаких дразнящих смешков. Никаких разговоров о звёздах и отношениях (их бессмысленной и давящей сути).
Дазай не клялся, что подаст ему руку, когда они будут вместе спускаться в ад. Отблески глаз, выжигающих дорогу от тонкой кисти к плечу, — это не обещание.
Дазай уходит из мафии, и квартал разражается взрывом, задыхаясь в железном визге. Вот оно — последнее доказательство их уродливой связи. Раскуроченный механизм, оплавленный по краям.
Галстук-боло оплетает шею удавкой, сидя узлом на его груди, и в его индантреновых переливах Дазаю видится смысл.