Chapter Text
В год, когда Цзян Чэну исполнилось шесть, лето в Пристани лотоса выдалось особенно жарким.
Дождей не было больше месяца: трава выгорела, цветы, которые старательно выращивала Яньли, погибли, даже лотосы пожухли, их листья потемнели и свернулись по краям, как обожженная бумага. Ни влаги, чтобы питать рассохшуюся почву, ни ветерка, чтобы качнуть повисшие ветви деревьев, только оглушающий зной, от которого воздух сделался густым, как липкое и вязкое желе.
Местные опасались, что урожай в этом году будет плохой, отец обсуждал это с дядей Шу чуть ли ни каждый день, но сделать они все равно ничего не могли. Цзян Чэн слышал их разговоры краем уха, он смутно понимал, что такое «урожай», «орошение» и «понижение уровня воды», улавливая только общий тревожный тон. Внимание ускользало, он слушал, валяясь на полу перед вентилятором, и рисовал в своем новом альбоме, который Яньли подарила ему перед отъездом. Уже половина страниц была изрисована яркими цветами лотоса, высокими деревьями, щенками и фигурками людей – Цзян Чэн пытался изобразить родителей, сестру и себя, но щенки у него получались лучше.
Обычно он рисовал не так много, но этим летом в Пристани лотоса больше нечем было заняться. Маленькая деревня у озера превратилась в раскаленную печку, и даже вечером, когда солнце наконец скрывалось за горизонтом, ему на смену приходила не прохлада, а липкая духота. Люди старались не выходить на улицу без надобности, даже птицы и насекомые притихли. В первые дни после приезда дядя Шу водил Цзян Чэна на озеро, но вода там стала теплой как молоко и не приносила облегчения: Цзян Чэн окунулся пару раз и больше на озеро не ходил.
В доме тоже было душно, но совсем по другой причине – родители ругались каждый день. Завтрак проходил в напряженном молчании, от чего даже звяканье посуды казалось слишком громким. Цзян Чэн пил молоко, стараясь не хлюпать, и втягивал голову в плечи каждый раз, когда мать смотрела в его сторону. Иногда они начинали ссориться за столом, тогда Цзян Чэн соскальзывал со стула, тихо благодарил за еду и спешил в свою комнату. В более удачные дни проходил час-другой, прежде, чем в тишине дома раздавался высокий голос матери. Ответы отца были неслышны, только гул его голоса. Тогда Цзян Чэн брал свой альбом и начинал рисовать. Он рисовал Пристань лотоса, какой она была еще год назад: зеленой и яркой, а не выцветшей под гнетом невыносимой жары. Он рисовал родителей, которые держались за руки. Рисовал Яньли, которая в этом году проводила лето у бабушки. Рисовал щенков, которых ему не разрешали завести.
Скандал обычно заканчивался громкими хлопками дверей: мать уходила в малую гостиную, отец уходил в кабинет. После этого до самого вечера в доме царила тишина, но совсем не мирная – словно все затаились и выжидали, кто первый сделает ошибку. Вентилятор работал исправно и комнате было прохладно, но Цзян Чэн все равно задыхался.
Приезжать в Пристань лотоса на лето было семейной традицией – отец любил вспоминать, как ездил сюда со своими родителями. Цзян Чэну раньше тоже здесь нравилось. Он мог купаться в озере, играть с дворовой собакой, бегать по лесной опушке под присмотром Яньли. Но в этом году старшую сестру отправили на лето к бабушке, родители все время ссорились, и из-за жары он почти не выходил из дома. Мучительно-душные дни тянулись один за другим, и Цзян Чэн изнывал от скуки, уныния и подспудной тревоги.
Так продолжалось до тех пор, пока он не встретил А-Сяня.
День начался хорошо: родители не ссорились, а после завтрака все переместились в гостиную. Цзян Чэн опять валялся под вентилятором и рисовал, а родители сидели на диване и обсуждали что-то серьезное. Цзян Чэн невольно напряг слух, но уловил все то же про «урожай» и «орошение».
– Неужели нельзя ничего сделать? – говорила мама. – Нанять больше людей.
– Никто не согласится. И дело не в деньгах – они боятся.
– Боятся?
– Какая-то местная легенда, – отец вздохнул и потер глаза усталым жестом. – Якобы, если летом стоит такая жара, значит, здешний бог гневается.
– Деревенские бредни! – фыркнула мама. – Богов не существует.
– Но здесь все в это верят. Что, если в середине дня оказаться за пределами деревни: на дороге, в поле – любом открытом месте, то жди беды.
– Очевидно же, что это старое поверье для защиты от солнечного удара. Какая глупость!
Они снова заговорили тише. Цзян Чэн к этому времени нарисовал себя, Яньли и щенка на опушке леса и теперь, высунув язык, раскрашивал траву у них под ногами. В какой-то момент он надавил слишком сильно, и грифель сломался. Цзян Чэн протяжно выдохнул. Карандаш уже почти закончился и пачкал пальцы во время рисования – если сейчас подточить, то от грифеля ничего не останется.
– А-Чэн! – резкий голос мамы прервал его горестные размышления. – Что случилось?
– У меня закончился зеленый карандаш.
– Как символично! – сказала мама непонятное. – Скоро здесь не останется ничего зеленого.
– Цзыюань. – Отец снова потер глаза. – А-Чэн, почему ты все дни просиживаешь в доме? Сходил бы, поиграл с друзьями.
«С какими друзьями?», чуть не спросил Цзян Чэн, но мама его опередила.
– Потому что ему скучно и нечем тут заняться. Сколько раз я тебе говорила, что проводить лето в этом захолустье – бесполезная трата времени. А-Чэн мог бы сейчас изучать английский. Или мы могли бы отправить его к Цзиням, там у него будет компания сверстников, заодно и заведет полезные связи.
Цзян Чэн мысленно содрогнулся. Ему действительно не нравилась Пристань лотоса в этом году, но все было лучше учебы или общения с павлином и его тупыми кузенами.
– Мы это уже обсуждали.
– Вот именно! Избавь меня от рассказов про свои семейные традиции, Фэнмянь! Традиции тебе важнее родного сына?!
Цзян Чэн торопливо запихал карандаши в футляр, сунул его в альбом и встал.
– Я пойду поиграю снаружи.
Отец равнодушно кивнул, мама даже не оглянулась, но когда Цзян Чэн был уже у двери, крикнула через плечо:
– Играй в тени, А-Чэн! Если у тебя случится солнечный удар, мы ничего не сможем сделать – в этом захолустье даже нет больницы.
– Цзыюань…
Цзян Чэн торопливо вышел из гостиной, почти бегом добрался до черного хода и выскочил во двор.
Жара разом обрушилась на него, облепила с головы до ног, как горячее и влажное полотенце. Цзян Чэн остановился на пороге.
На дальней стороне двора съежились аккуратно подстриженные кусты, между двумя деревьями висела скамейка-качалка, но и ее заливал безжалостный свет солнца. Казалось, что, если прикоснуться к ней, получишь ожог.
Дворовый пес, которого дядя Шу звал просто Собакой, а Цзян Чэн – Малышом, лежал в скудной тени дома, закрыв глаза и вывалив язык. Цзян Чэн позвал его. Малыш открыл один глаз, вяло махнул хвостом, но не сдвинулся с места.
Цзян Чэн поколебался. Во дворе делать было нечего, он мог пойти на озеро, но там наверняка собрались деревенские ребята, с которыми он не ладил. Оставалось только одно.
Он вернулся в дом. Голоса родителей звучали уже в полную силу, гулко отдаваясь от толстых стен. На цыпочках Цзян Чэн прокрался через холл, с натугой открыл тяжелую входную дверь и выскользнул наружу.
Подъездная аллея, обсаженная невысокими деревьями, давала хоть какую-то тень, и Цзян Чэн немного поиграл в разведчика, который крадется в тылу врага, перебегая из одного темного угла в другой. Так, избегая пятен света, он добрался до огромных кованых ворот, которые дядя Шу открывал каждое утро и закрывал каждый вечер, и остановился в их тени.
Ну улице не было ни души. Цзян Чэн повертел головой вправо-влево: никого. Он слышал, как взрослые говорят, что в самую жару, ближе к полудню, никто не выходит из дома, но впервые увидел это своими глазами.
Все дома вдоль улицы стояли с закрытыми от жары ставнями. Ветки деревьев повисли, листья на них скрутились, и даже эти хрупкие – коснешься и они рассыплются – листочки не шевелились. Словно это была не настоящая деревня, а нарисованная кем-то в огромном альбоме.
Отчего-то стало страшно.
Земля была бесцветной, белой от жары, белые стены домов слепили глаза, вывернутая светлой стороной листва казалась белой, и над этим неподвижным выцветшим миром в таком же лишенном красок небе висело солнце, неестественно яркое, как лампа в кабинете врача. Цзян Чэну вдруг показалось, что в деревне никого нет, что куда бы он ни пошел, всюду будут только пустые закрытые дома и пустые безмолвные улицы под белым небом. Что, если вернуться в дом, там будет царить тишина, и он больше не увидит родителей, что он остался совсем один…
Потом где-то застучал молоток, тут же тонко заплакал младенец, и это пугающее чувство прошло.
Прикрыв голову альбомом, как зонтиком, Цзян Чэн перебежал на другую сторону улицы и пошел вдоль домов ставя ногу одну за другой, чтобы оставаться в узкой полоске тени. Она никак не защищала от солнца и зноя, но пока он старался ставить носок одной ноги за пяткой другой, то почти не замечал жары. Так, шаг за шагом, он выбрался за пределы деревни. Сразу свернул от широкой, тянущейся далеко вперед, дороги и побежал к небольшой рощице, в которой они с Яньли любили играть.
К его облегчению роща не сильно пострадала от жары: трава все еще была зеленой и деревья давали густую тень, в их кронах чирикали птицы, и Цзян Чэну стало легче.
Он расположился под самым большим деревом, устроил альбом на коленях, вытряхнул карандаши на траву и попытался смешать синий и желтый цвета, чтобы получить зеленый.
Время шло, он рисовал, то и дело сдувая челку с потного лба. В траве зудели насекомые, одна большая стрекоза приземлилась на колено Цзян Чэна, и он попробовал ее нарисовать.
– Эй!
Цзян Чэн вздрогнул и вскинул голову.
Перед ним, расставив ноги в длинных не по размеру шортах и уперев руки в бока, стоял незнакомый мальчик.
– Ты откуда здесь взялся?! – выпалил Цзян Чэн и тут же в досаде прикусил губу.
От неожиданности он совсем позабыл про вежливость – мама была бы недовольна.
Мальчик расхохотался. Он был тощий, загорелый до черноты, и ужасно лохматый – длинные черные волосы вихрами торчали во все стороны.
– Да ты же заснул! – сказал он, отсмеявшись. – Сопел тут в две дырочки, мимо тебя могло целое коровье стадо пройти, а ты бы не заметил.
– Неправда! – возмутился Цзян Чэн. – Вовсе я не спал! Я рисовал…
Он посмотрел на свой альбом и осекся – чистый лист пятнала единственная клякса сине-желтого цвета. Но он же помнил, как рисовал стрекозу… Неужели ему это приснилось?
– Ну и лицо у тебя!
Незнакомый мальчик снова захохотал, и Цзян Чэн рассердился.
– Ничего смешного!
– Извини, извини.
Цзян Чэн насупился. Он не любил, когда над ним смеялись, а деревенские ребята делали это постоянно – за то, что он слишком чисто одет, за то, что возвращается домой обедать, за то, что не смеется над глупыми шутками. Поэтому Цзян Чэн с ними не водился. Но этого мальчика он с местными не видел.
Мальчик присел на корточки и уставился на него блестящими любопытными глазами.
– Ты не из деревни? Я тебя раньше не встречал.
– Мы… – начал Цзян Чэн застенчиво, – моя семья приезжает в Пристань лотоса только на лето. Да ты, наверное, видел наш дом, он единственный каменный.
– Ммм, – протянул мальчик непонятным тоном.
– А ты? – спросил Цзян Чэн. – Я тебя тоже раньше не встречал.
– Я не живу в деревне. – Мальчик махнул куда-то в сторону леса. – Мой дом там.
Он повернул голову и стало видно, что часть его волос собрана в хвост, перевязанный красной лентой. Цзян Чэну сделалось завидно. Мама ни за что не разрешила бы ему отрастить такие волосы.
Мальчик обернулся и их взгляды встретились. Цзян Чэн смутился, но его новый знакомый только заулыбался сильнее. Улыбка у него была яркая и заразительная, несмотря на отсутствие одного зуба.
– Меня зовут А-Сянь, – мальчик встал и протянул руку.
Цзян Чэн впервые заметил, что он бос – на ступнях налипли сухие травинки, словно после бега по полю. Как он только ноги себе не сжег?
– А-Чэн.
Он тоже встал и уже собрался пожать протянутую руку, но тут в деревне залаяла собака. Мальчик вздрогнул и уставился Цзян Чэну за плечо, словно заметил что-то. Цзян Чэн тоже обернулся, но ничего не увидел.
– Что слу…
Он осекся – мальчик исчез, словно его и не было.
На следующий день за завтраком родители не разговаривали. В другое время Цзян Чэн бы переживал, но сегодня все его мысли были заняты другим.
Почему А-Сянь сбежал? Обиделся на что-то или, может, решил поиграть в прятки? Вчера Цзян Чэн обыскал всю рощицу, но нового знакомого и след простыл.
Едва затолкав в себя завтрак, Цзян Чэн сказал родителям, что идет играть с друзьями. Никто ему не ответил: и отец и мама смотрели в свои тарелки. Цзян Чэн тихо сполз со стула и направился к двери, уверенный, что сейчас его окликнут, но тишину нарушало только звяканье посуды.
Из столовой он прямиком побежал на кухню.
Это было большое помещение, всегда наполненное вкусными ароматами, настолько густыми, что древний вентилятор под потолком с ними не справлялся. Здесь всем заправляла жена дяди Шу, которую Цзян Чэн звал просто «тетей». Когда он заглянул на кухню, тетя Шу резала овощи большим ножом, а на плите стояла огромная кастрюля, из которой тянулся дурманящий фруктовый запах.
– Тетушка! – Цзян Чэн ухватился за край стола и встал на носочки, чтобы увидеть – что же она нарезает. Оказалось, ничего интересного, просто морковка. – Я иду на пикник, можно мне завернуть что-нибудь с собой?
Тетя Шу, высокая и такая полная, что дядя Шу рядом с ней казался крошечным, заулыбалась.
– Конечно, можно. Давай посмотрим, что у меня найдется для А-Чэна.
Нашлись у нее фрукты, бутылка домашнего лимонада и – к восторгу Цзян Чэна – свежайшие паровые булочки. Все это богатство тетя Шу сложила в корзинку и накрыла клетчатой салфеткой.
– Вот, держи.
Цзян Чэн взял корзинку и поклонился.
– Большое спасибо.
– Какой вежливый молодой господин, – тетя Шу засмеялась и взъерошила ему волосы. – А где ты собрался пикник устраивать, на заднем дворе?
Цзян Чэн замер пойманный с поличным. Он был уверен, что никто его об этом не спросит, и ничего заранее не придумал.
– На озере, – ляпнул он первое, что пришло в голову.
Врать не хотелось, но одного за пределы деревни его бы не отпустили, пусть до рощи и было рукой подать.
– А, ну это дело хорошее, в такую-то жару. – Тетя Шу вдруг нахмурилась: – Но смотри, А-Чэн, ни в коем случае не выходи на солнце, держись в тени. Понял?
– Знаю. А то получу солнечный удар.
– Умница. – Она снова погладила его по голове и добавила непонятно к чему. – Бедный ты малыш.
Не зная, что на это сказать, Цзян Чэн еще раз поблагодарил и поспешил прочь.
На улице было все так же жарко и безлюдно, по пути он не встретил не то что человека, а даже кошку или курицу. Но сегодня это не пугало.
В роще Цзян Чэн сел под тем же деревом, пристроив корзинку в его корнях, и нетерпеливо посмотрел по сторонам. Он понимал, что А-Сянь вовсе не обязательно появится снова, но все равно надеялся. Никого не увидев, Цзян Чэн сказал себе не расстраиваться и занялся рисованием.
Так прошел, наверное, час. Он успел нарисовать скудный пейзаж перед собой: выжженное солнцем поле и темную полосу леса за ним, – съесть одну булочку и заскучать. Глаза неудержимо слипались, Цзян Чэн потер их, зажмурился…
– Опять дрыхнешь, соня?
А-Сянь наклонился, упершись ладонями в колени, и разглядывал его, улыбаясь во весь рот. Он был точно такой же как вчера: растрепанный, в безразмерных шортах и футболке, загорелый – на фоне выбеленного солнцем пейзажа он казался сплошным черным силуэтом, только улыбка сияла.
Цзян Чэн вскинулся, недоуменно моргая – он был уверен, что не спал, а А-Сянь продолжал болтать:
– Иду, думаю, никого здесь не будет, а он дрыхнет на том же месте. И слюни пускает.
– Неправда.
– И птица на голове гнездо свила.
– Сам ты гнездо!
А-Сянь расхохотался. Он смеялся так беззлобно и искренне, так радостно, что обижаться ни на его выдумки, ни на вчерашнее исчезновение было совершенно невозможно.
– Не спал я, – упрямо сказал Цзян Чэн, но рот рукавом на всякий случай вытер.
– Ты что, каждый день здесь спи… – Цзян Чэн замахнулся альбомом, и А-Сянь сразу прикрыл голову руками и запричитал, словно страшно испугался: – Рисуешь! Я имел в виду: рисуешь!
– А чем еще заняться, – небрежно ответил Цзян Чэн. – Все по домам сидят из-за жары.
И сразу добавил:
– Ты куда вчера делся?
– Вчера… – А-Сянь почесал в затылке. – Да так, вспомнил, что уже должен быть дома, вот и припустил во всю мочь.
– У тебя родители строгие? – понимающе кивнул Цзян Чэн.
– Вроде того.
Они помолчали. А-Сянь смотрел прямо – мама бы сейчас сказала, что так пялиться могут только невоспитанные дети – почти не моргая, уголки его губ чуть кривились в улыбке, и Цзян Чэну необъяснимо захотелось поерзать под этим внимательным взглядом.
– Я тут взял с собой немного еды. Хочешь?
Он подтянул корзинку ближе и откинул салфетки. Глаза А-Сяня забавно округлились:
– Ух ты!
– Угощайся.
А-Сянь бросил на него быстрый взгляд:
– Поделишься со мной?
– Конечно. – Цзян Чэн достал одну булочку, все еще теплую, и протянул ему на раскрытой ладони: – Вот.
Булочка исчезла в мгновение ока – Цзян Чэн моргнуть не успел, а А-Сянь уже запихнул ее в рот целиком.
– Ты чего, подавишься!
А-Сянь что-то промычал и начал жевать, его щеки смешно раздулись. Цзян Чэн не выдержал и захихикал.
– Ты что, голодный?
А-Сянь проглотил булочку мощным усилием и улыбнулся.
– Ага. Я очень давно голодный.
Он смотрел как-то странно, не на булочки, а на Цзян Чэна, словно ждал чего-то.
– Так бери еще.
А-Сянь наконец отвел взгляд и посмотрел на корзинку.
– Можешь пододвинуть ближе?
Цзян Чэн только теперь понял, что все это время А-Сянь оставался за пределами тени, отбрасываемой деревом – под солнцем.
– Давай сюда, – он похлопал по траве рядом с собой. – Я подвинусь.
Но А-Сянь просто уселся на землю, скрестив ноги.
– Мне и тут хорошо.
Вот же странный! Пожав плечами Цзян Чэн пододвинул к нему корзинку, и А-Сянь тут же вцепился в булочки. Он хватал сразу по две, запихивал в рот, вгрызался так, словно его никогда не кормили. Цзян Чэна иногда – раньше, пока он не подрос и не поумнел – оставляли без ужина, но и то, он так на еду не кидался. Больше всего А-Сянь был похож на голодного щенка, и Цзян Чэн невольно фыркнул.
А-Сянь быстро глянул на него и улыбнулся, насколько получилось с полным ртом. Цзян Чэн тоже взял себе булочку, но пока он ее ел, А-Сянь расправился со всеми остальными.
– Ух, до чего же хорошо! Вкуснота!
Он похлопал себя по животу. Все его лицо было в крошках, и Цзян Чэн захихикал.
– Вытрись, грязнуля.
Он осекся. Яньли не раз говорила, что нужно быть вежливее и добрее к другим детям, иначе те не станут с ним дружить, но он все время забывался.
К счастью, А-Сянь не обиделся, а просто схватил подол футболки и начал вытирать лицо. Одежда задралась, обнажив выступающие ребра и впалый, как у бродячей собаки, живот.
– Теперь чисто?
– Ага.
А-Сянь вдруг взял и поклонился.
– Спасибо за угощение, молодой господин.
Горячая кровь прилила к лицу, даже затылок закололо от смущения.
– Ты чего! – Цзян Чэн схватил его за локти и заставил выпрямиться. – Это тетя Шу их приготовила, ее и благодари.
А-Сянь поднял голову, и они оказались нос к носу. Глаза у него тоже были черные, такие темные, что не различить зрачков. Цзян Чэн моргнул и вдруг покачнулся. Он сам не понял, что произошло, как будто он взял и просто заснул на одно мгновение.
– А-Чэн?
Все прошло. Цзян Чэн встряхнулся и часто заморгал. Он был почти уверен, что А-Сянь исчезнет, как в прошлый раз, но тот сидел напротив, и смотрел своим странным внимательным взглядом.
– Все в порядке?
– Ага, – сказал Цзян Чэн, – все отлично.
Они проболтали часа два, пока Цзян Чэн не спохватился, что должен вернуться к обеду. Времени, чтобы выбирать теневую сторону, не было, он бросился бежать напрямую под палящим солнцем и, наверное, перегрелся. За обедом, на котором родителей не было, потому что мама сказалась больной, а папа уехал по делам, Цзян Чэн еле впихнул в себя суп, а потом поплелся к себе, чуть ли не держась за стену. Его мутило, голова налилась тяжестью, перед глазами роились черные мошки. Оказавшись в своей комнате, он хотел сделать холодный компресс, как учила Яньли, но ноги подкашивались – Цзян Чэн присел на кровать, да так и заснул, как был, в одежде.
К счастью, утром он проснулся здоровым, голодным и полным энергии. Ужасно хотелось броситься в рощу сразу после завтрака, но А-Сянь предупредил, что раньше полудня прийти не сможет. Наверное, помогал родителям по хозяйству… Цзян Чэн нахмурился, когда понял, что так и не спросил, где живет семья А-Сяня, но тут же выкинул это из головы.
Отец опять уехал, а мама заперлась у себя, и Цзян Чэн смог уйти без проблем. Электронные часы, подаренные родителями в прошлом году – Цзян Чэн впервые надел их по собственной воле – показывали половину двенадцатого, когда он пришел в рощу.
Цзян Чэн знал, что не должен так сильно ждать новой встречи. Мама бы точно его пристыдила, но Цзян Чэн даже не мог всерьез расстроиться из-за этого. Он знал многих детей, но ни с кем не ладил, и до сих пор Яньли была единственной, кто играл с ним не по указке родителей, а по собственной воле. А-Сянь стал его первым другом, первым, с кем он смог подружиться сам, первым, кто смеялся над его шутками и не обижался на грубость.
– Заждался?
Цзян Чэн посмотрел на часы – был ровно полдень, и его сердце забилось чаще. Мог ли А-Сянь ждать встречи с таким же нетерпением?
А-Сянь вытянул шею:
– Что ты рисуешь?
Цзян Чэн показал ему альбом.
– Это собака? – А-Сянь наморщил нос. – Не люблю их.
– Почему? Они же милые. Так хочу щенка, но родители не позволяют его завести, говорят, я не смогу за ним ухаживать. А я бы смог! Я бы его кормил, и играл бы, и выгуливал…
А-Сянь склонил голову набок.
– Тогда мы бы не встретились. Я бы ни за что не подошел к человеку с собакой, так что радуйся – вместо глупого щенка у тебя есть я.
Он, конечно же, шутил, но на душе все равно стало теплее.
– Ты тоже не очень умный, – пробурчал Цзян Чэн и опустил голову, пряча смущенную улыбку.
– А? Почему это? Да я настоящий гений!
– Да какой ты гений, если ходишь по жаре с непокрытой головой и весь в черном!
А-Сянь оттянул подол своей черной без надписей футболки, словно впервые ее увидел.
– А что?
– Мама говорит, что в жару нельзя носить черное, только белое, потому что белое отражает свет.
У А-Сяня рот приоткрылся от удивления.
– Ого. Я не знал.
– Моя мама очень умная, – с гордостью сказал Цзян Чэн. – У нее даже есть ученая степень.
В глубине души он опасался вопроса, что такое «ученая степень», но А-Сянь, к счастью, не заинтересовался. Он смотрел то за плечо Цзян Чэна, то по сторонам, как будто высматривал что-то.
– Хочешь есть?
Цзян Чэн даже себе самому не хотел признаваться, что старается привлечь внимание. Он пододвинул корзину как можно ближе к А-Сяню, но на этот раз тот взял всего одну булочку и ел нормально.
– Ты не голодный?
– Не особо. – А-Сянь подмигнул: – Ты меня вчера хорошо покормил.
Цзян Чэн только глазами хлопал. Он ведь шутит? Нельзя же есть всего раз в день.
А-Сянь отряхнул крошки с ладоней и выпрямился.
– Давай поиграем.
– Во что?
– Наперегонки до леса.
– С ума сошел?
– А что? Боишься проиграть?
Цзян Чэн закатил глаза.
– Боюсь получить солнечный удар. Тебе разве не жарко?
– Да нет. К этому привыкаешь. – А-Сянь наставил на него палец. – Вот ты все время жмешься в тенечке, поэтому как выйдешь на солнце, так помираешь, а если бы весь день через поле гонял, как я, тебе бы все было нипочем.
Цзян Чэн искренне сомневался, что это так работает, но А-Сянь выглядел таким уверенным, что на минутку ему тоже захотелось «погонять через поле».
– Не могу. Я обещал родителям, что буду держаться в тени. Потому что здесь нет больницы – так говорит моя мама.
Цзян Чэн сразу пожалел о сказанном, вспомнив как после похожей фразы деревенские стали дразнить его маменькиным сынком. Он расквасил нос самому горластому, но это не особенно помогло.
Но А-Сянь не засмеялся и не стал дразниться.
– Ну и ладно, – сказал он без особой печали, – тогда во что-нибудь еще поиграем. Я целую кучу игр знаю. Давай, поднимайся.
И протянул руку. Цзян Чэн ухватился за нее и позволил поставить себя на ноги. Ладонь у А-Сяня была сухой, твердой и горячей, как нагретая солнцем земля.
На этот раз он вернулся вовремя, потому что поставил будильник на часах (А-Сянь смешно перепугался, услышав звонок, и долго не мог понять, что это такое, вот же странный). Домой Цзян Чэн возвращался по теневой стороне и был уверен, что на этот раз все будет в порядке, но стоило дойти до дома, как ему стало плохо. Голова закружилась, и он чуть не упал прямо в прихожей.
Цзян Чэн привалился спиной к стене и медленно моргал, наблюдая, как крутится потолок, пока не стало легче. Отдышавшись, он заглянул на кухню сказать тете Шу, что обедать не будет, и поднялся в свою комнату. Тут его снова повело – Цзян Чэн так и рухнул поперек кровати. Весь остаток дня он провалялся в каком-то полусне и едва смог встать, когда в дверь постучали. Цзян Чэн был уверен, что это мама пришла отругать его, и страшно перепугался, что она сразу заметит, как он плох, и запретит выходить из дома. Но это была всего лишь тетя Шу с подносом еды. Покачивая головой, она сказала, что «господа», то есть его родители, сегодня ужинают раздельно, снова назвала бедным малышом и ушла. Цзян Чэн посмотрел на тарелки, исходящие ароматным паром и… опрометью бросился в ванную. Избавившись от всего съеденного за день, он дополз до кровати и уснул мертвым сном.
К его счастью, на утро от недомогания не осталось и следа, он даже дважды просил добавки за завтраком. Родители снова завтракали каждый у себя, потом отец уехал, а мама в малой гостиной разговаривала по телефону с госпожой Цзинь. Ее высокий раздраженный голос разносился по всему дому – или Цзян Чэну так казалось. Он еле дождался половины двенадцатого, чтобы выпросить у тети Шу еды с собой, и помчался в рощу.
Еще недавно он бы весь извелся из-за ссоры родителей – сидел бы с мамой, стараясь ее отвлечь, изображал бы беззаботность при отце – но сейчас ему стало все равно. Все его мысли занимал новый друг.
А-Сянь был таким классным! Он знал кучу игр, он рассказывал такие интересные истории, при этом с любопытством слушая рассказы Цзян Чэна про Яньли, город, школу. А-Сянь никогда не унывал, одна его щербатая улыбка поднимала настроение. Он улыбался и хотелось улыбнутся в ответ, он уминал булочки, и у Цзян Чэна тоже просыпался аппетит, он вел себя так, словно никаких забот не существовало, и Цзян Чэну тоже начинало казаться, что в мире есть только хорошие вещи.
Единственное, что портило ему настроение – это слабость и головокружение из-за перегрева. Он начал носить бейсболку, но это не особенно помогало: если с утра и во время болтовни с А-Сянем Цзян Чэн чувствовал себя хорошо, то стоило вернуться домой, как он валился с ног.
Только поэтому Цзян Чэн не поддавался на постоянные уговоры А-Сяня поиграть в поле или отправиться в лес на поиски грибов. Каждый день у А-Сяня возникало по несколько идей, чем заняться за пределами рощицы, и каждый раз Цзян Чэн отказывался наотрез. Сначала его держало обещание данное родителям и тете Шу, а потом просто страх – если ему становилось так плохо от короткой пробежки через деревню, то, побегав в поле, он бы точно заболел. И не видать ему тогда никаких игр на улице до конца лета.
Объяснить это А-Сяню он не решался. Ведь никто не хочет водиться со слабаком, который может заболеть всего лишь от жары.
Однажды, через пару недель после знакомства с А-Сянем, тетя Шу, отдавая Цзян Чэну корзинку для пикника, спросила:
– А-Чэн, где ты гуляешь каждый день?
Цзян Чэн начал было отвечать, но она уже не слушала.
– В такое время, как сейчас, лучше бы дома сидеть, а не по улицам шастать.
– Тетушка, я всегда гуляю в тени…
Она поцокала языком.
– Обычно этого достаточно, но не в такое время.
– Какое? – не удержался Цзян Чэн.
– Плохое время.
Тетя Шу вздохнула и обтерла руки цветастым полотенцем.
– Послушай-ка, что я тебе скажу, малыш. Твоим родителя такие вещи говорить бесполезно, но все деревенские это знают.
Это походило на начало интересной сказки, и Цзян Чэн затаил дыхание.
– Ты ведь уже большой мальчик и знаешь, что у нас здесь всегда жаркое лето?
Цзян Чэн кивнул.
– К жаре здешние люди привычные, но иногда случается такое лето, как сейчас – когда небо не дает дождя, а солнце палит так, словно хочет сжечь все живое. В Пристани лотоса все знают, что в такое лето ни в коем случае нельзя выходить на улицу днем, с полудня и до тех пор, пока тени не удлинятся. И вовсе не из-за солнечного удара.
Тетя Шу скрестила руки на могучей груди.
– Огороженная территория безопасна, например, наш задний двор.
– Деревня тоже огорожена, – напомнил Цзян Чэн.
– Вот именно. Ты умненький мальчик, – тетя Шу улыбнулась, но сразу нахмурилась пуще прежнего. – Да, в деревне более-менее безопасно. И еще у воды, туда оно не суется.
– Оно? – повторил Цзян Чэн шепотом.
Тетя Шу как будто не услышала.
– Принято считать, что в тени ты будешь в безопасности, но это чушь. Если ты не защищен со всех сторон, как твой папа в своей машине, например, ты все равно что беззащитен. Все, кто оказывался на открытом месте в самое пекло… их всех нашли мертвыми.
У Цзян Чэна дыхание перехватило от сладкого ужаса.
– А что с ними случилось?
Тетя Шу наклонилась к нему и заговорила, понизив голос:
– Солнце выпило их жизни. Высосало все соки и иссушило до костей.
Цзян Чэн разинул рот, и она вдруг ткнула его пальцем в лоб, небольно, но ощутимо.
– Поэтому тебе бы лучше оставаться дома, малыш. – Тетя Шу вздохнула. – Но я понимаю, почему ты не хочешь – никто бы не хотел.
Время шло, жара не утихала. Родители то мирились, то снова ссорились, но Цзян Чэн перестал обращать на это внимание. Его собственные дни были поделены между счастливым, беззаботными, полными веселья часами с А-Сянем и муторными вечерами, когда он едва мог пошевелиться, придавленный слабостью и нездоровой дремотой.
– Когда уже эта жара закончится? – сказал Цзян Чэн как-то раз.
Сегодня утром у него закружилась голова, пока он чистил зубы – к счастью, всего на секунду, не то он мог упасть и удариться об угол ванны.
– А мне нравится! – А-Сянь откинул голову и подставил лицо солнцу.
Он был весь залит солнечным светом, но даже не вспотел, в то время, как Цзян Чэн сидел в тени, обмахиваясь альбомом, и все равно чувствовал, как рубашка липнет к спине.
– Что тут может нравиться? – спросил он сварливо.
– Да всё. – А-Сянь вдруг вскочил на ноги и раскинул руки. – Смотри, на километры вокруг нет никого, кроме нас. Можем делать все, что захотим. Разве не здорово?
Он согнул руки и закружился на месте.
Цзян Чэн засмеялся.
– Это танец? Больше похоже, что тебя током ударило.
А-Сянь остановился, уперев руки в бока, и преувеличенно надулся.
– Я умею танцевать.
– Нет, не умеешь.
– Умею!
– Неа.
– Тогда научи меня, господин из города, – А-Сянь размашисто поклонился. – Научи этого недотепу.
– Ну ты и придурок, – беззлобно сказал Цзян Чэн. – Ладно, если ты так просишь.
Танцевать Цзян Чэн не любил, но умел – их с Яньли этому учили. Он встал и сделал пару шагов вперед, следя за тем, чтобы оставаться в тени.
– Смотри, как надо.
Цзян Чэн обнял воображаемую партнершу, прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и сделал несколько шагов, мысленно отсчитывая ритм.
– Понял?
Он открыл глаза и чуть не вздрогнул, потому что А-Сянь стоял вплотную.
– Не понял, покажи на мне. – И протянул руки
Цзян Чэн посмотрел с подозрением.
– Хочешь, чтобы я с тобой танцевал?
А-Сянь даже отвечать не стал, только нетерпеливо потряс руками. Вот же дурак.
– Ладно. Положи ладонь мне на плечо… да не так! Вот. Я сначала покажу, как надо вести, потом поменяемся.
Цзян Чэн уже привык к тому, какой А-Сянь горячий – еще бы, все время торчать на солнце! Они часто касались друг друга, точнее, это А-Сянь все время то пихал его в плечо, то хватал за руку, Цзян Чэн же до сих пор немного стеснялся. Он неуверенно положил ладонь на поясницу А-Сяня, мельком подивившись, какой же он все-таки худой, и аккуратно сжал его ладонь.
– Давай, на счет три.
Они начали кружиться. Цзян Чэн считал шаги про себя, и говорил А-Сяню что делать:
– Шаг назад, поворачиваемся, шаг в сторону…
А-Сянь сначала спотыкался и наступал ему на ноги, но быстро приспособился. Цзян Чэн даже позавидовал немного – сам он весь первый урок не мог попасть в такт.
– Вот. Теперь понял, как надо?
А-Сянь скорчил рожицу:
– Голова закружилась.
– И это все, что ты можешь сказать? – Цзян Чэн щелкнул его по носу. – Зря только время на тебя трачу.
– Нет, пожалуйста, наставник!
Цзян Чэн отвернулся и направился к своему месту под деревом, но А-Сянь обхватил его за плечи и повис.
– Умоляю! Еще один урок!
Цзян Чэн подавил улыбку, сделал скучное лицо и обернулся.
– Так и быть, еще один раз. Теперь ты ведешь.
А-Сянь радостно закивал и тут же сгреб его в охапку.
– Не так близко! Руки должны быть вытянуты.
А-Сянь все равно притянул его теснее, чем полагалось. Горячая твердая рука прижалась к пояснице, цепкие пальцы накрепко обхватили ладонь. Цзян Чэн посмотрел вниз на свои ноги в аккуратных сандалиях и босые ступни А-Сяня.
– Начинай с этой ноги и веди назад. Давай.
А-Сянь начал слишком резко, но после ругательств Цзян Чэна исправился и вскоре они уже вальсировали.
– Не смотри на ноги, смотри на меня.
– С удовольствием! – А-Сянь подмигнул, и Цзян Чэн почувствовал, что краснеет.
Кровь прилила к лицу, щеки и шея, и вся голова стали горячими, он вдруг резко взмок.
– П-подожди.
Но А-Сянь только притянул его ближе, так что они прижались вплотную – тело А-Сяня было раскаленным как печка тетушки Шу. Цзян Чэн вдруг понял, что задыхается. Лицо А-Сяня, его сверкающие глаза и широкая улыбка, расплывались и покачивались не в такт ритму танца. Цзян Чэн попытался вырвать руку, но А-Сянь держал крепко.
– Стой…
Перед глазами вдруг потемнело. Голос А-Сяня звучал издалека, словно сквозь толщу воды, а сам Цзян Чэн все падал и падал, пока вдруг не ударился о что-то плоское и твердое.
***
Цзян Чэн не помнил, что случилось потом, по рассказам родителей он вернулся домой под вечер, бледный, в перепачканной пылью одежде, и упал прямо в прихожей. Там же, в прихожей, его стошнило, после чего поднялась температура, да такая высокая, что мама и тетя Шу положили его в ванну со льдом, чтобы хоть немного охладить. Как только температуру удалось сбить, родители отвезли его в ближайшую больницу, до которой было два часа езды. Все это время Цзян Чэн бредил: звал кого-то, а потом вдруг сел на заднем сиденье, до смерти напугав маму, и начал махать в окно – утихомирить его удалось только, когда деревня скрылась из виду. В больнице Цзян Чэн провел три дня, после чего вся семья вернулась в город – так ему рассказывали.
Чего ему не рассказали, так это – что в ту ночь в Пристани лотоса пошел дождь – первый с начала лета.