Work Text:
Это было самое паршивое пробуждение за последние... хм, лет двадцать.
Долгое время он считал, что стал умнее: нужно уметь не попадаться.
Но сейчас было очевидно, какая это всё херня, и какой он дурак – пробу ставить негде.
Болело адски. Он старался не двигаться – легче не становилось, но хотя бы не привлекаешь внимания, если тут кто-то есть.
Сперва казалось, что болит везде, затем боль сползлась в левый бок и там растеклась адским озером.
Кстати, про озеро. Под руками было мокро и липко. Сколько крови он потерял? Если сейчас чуть-чуть направить туда, в это пульсирующее место, хватит хотя бы не срываться в Зверя?
Он очень терпеливый. На самом деле – нет, но иногда стоит убедить себя.
Из обжигающе-острой боль стала тупой и тянущей. Кажется, сломаны рёбра и… кости таза? Он приоткрыл глаза.
Вокруг стояла непроницаемая темень, как в самом-самом глубоком подвале – но, к счастью, это не «купол» ласомбра, не чёрная густая смола, которая проникает до самого сердца, ввинчиваясь ледяным ужасом.
Здесь довольно холодно, но воздух сухой, затхлый.
Он прислушался, потянулся восприятием так далеко, как только мог. В нехорошей тишине плескались неясные, глуховатые звуки. Вдалеке что-то лязгало, скрипело, гулко передвигалось. Он пытался вычленить другое: шорох одежды, шаги, голоса – просканировать всё, что творится рядом.
Рядом не творилось ничего.
Его окатило беспомощным страхом, будто он оглох, ослеп, такие привычные чувства предали, и на них нельзя положиться. Усилием воли приказал себе успокоиться. Паниковать нельзя: Зверь выйдет на свободу.
Он медленно протянул руку, и пальцы наткнулись на металлический штырь. Боль встрепенулась и снова вгрызлась в бок.
Плохо. Это значит, что он не перестал терять кровь, а на освобождение понадобится гораздо больше, да и без шума не обойтись. А ещё – если он не жалкий мотылёк, пришпиленный булавкой, и хочет остаться в живых, – надо спешить.
После первой попытки выдернуть арматуру боль нахлынула с новой силой, сознание рухнуло куда-то в чёрную дыру. Когда он снова смог думать, появилась шальная мысль: может, выпустить Зверя? вдруг дело пойдёт легче?
Но нет, Зверь тупой. А он... если его мозги хоть на что-то годятся, самое время это выяснить.
Во-первых, под ним твёрдо и холодно. Бетон? Камень? Пальцы нащупывали только липкую жижу.
Во-вторых, железяка, которой его пригвоздили к полу, слишком твёрдая и толстая, не сломать. Соотношение длины к толщине, коэффициент твёрдости стали, рёбра жёсткости...
Он снова прислушался и дёрнул.
Ещё.
Ещё и ещё.
Минуты текли бесконечно мучительно, после каждого рывка он не пытался залечиваться – этак можно довести себя до глупого, бессмысленного голодного бешенства. А всё его легкомыслие, будь оно проклято! Почему не тренировал выносливость все эти годы? почему не научился быть твёрдым ? Маленькое, слабое тело. Таким, как он, положено быть хитрым. Хитрым, ловким и расчётливым. Таким, как он, положено быть быстрым, ловким и непредсказуемым. А вовсе не полураздавленным насекомым, которое копошится в луже собственной крови.
Вырвать из стены такой штырь было бы несложно.
Будь здесь кто-то, кто мог бы его снять...
Пришла злость, острая и родная, мелкими иголочками развернулась под кожей. Она помогала каждому рывку, ненадолго придавая сил – противоестественный триумф над собой, жалкий и неуклюжий... Но ничего, всё равно никто не видит.
Успеть, прежде чем кто-то войдёт.
Успеть, прежде чем он сдастся.
Когда удалось встать – сперва на колени, цепляясь за стену, потом почти выпрямиться, прислонившись плечом – ему не было даже стыдно за свои всхлипывания и подвывания. Боль полагается терпеть молча, особенно когда на звуки может сбежаться голодная стая. Ну и плевать. Он кое-как стянул развороченный бок, срастил переломы, и теперь подступал голод, кружил голову и пытался отнять разум.
Тянуло и выкручивало каждый сосуд, каждую клеточку нелепого тела. То ли несколько ночей прошло, то ли днём, в беспамятстве, он бессознательно пытался залечиться и тратил драгоценную кровь. Поэтому сейчас так плохо.
Он встрепенулся. Кто-то приближался. Шаги мягкие, почти неслышные.
Он замер, сливаясь со стеной, с темнотой, с глухим застоявшимся воздухом. Скрип и лязганье обозначило дверь; туда он и переместился – вдоль стены, вдоль какой-то металлической конструкции – не слишком ловко, но быстро.
Кто-то будет искать чёрную кошку в тёмной комнате. И лучше бы он её не нашёл.
Из прямоугольника просочился свет. Чья-то фигура... шагает вперёд, вздрагивает, учуяв опасность. Резко оборачивается... Он, совершенно невидимый, глянул в упор – дико, бешено, снизу вверх; бросок – и горло вспороли клыки, а в грудину с хрустом вошёл штырь.
Он с отвращением вытер губы. Кровь была густая, насыщенная. Вкуснее, чем у людей. Его немного трясло, но боль отступала на глазах, и от этого становилось ещё противнее.
Ну нельзя же быть таким чувствительным, при такой-то работке!
Слышь, ты, умник! Твоя работа – убивать, а не есть.
Сами напросились.
Сколько их там?
Интересно, им нужен был просто кто-то из Камарильи, или ловили именно его?
Многовато вопросов, а полудохлая тушка под ногами вряд ли ответит.
Ну что ж. Этот дурной розыгрыш того и гляди станет ещё смешнее. Он облизал клыки. Господи, как же хорошо, когда почти ничего не болит! Непередаваемый, волшебный, чудесный кайф!
Из двери сочился тусклый припадочный свет. Он схватил тело за шиворот, подтащил к выходу.
Дай-ка я на тебя погляжу, сука.
Бледное лицо с синеватыми губами, пятнышки крови на щеке и возле уха. Отметин Зверя нет. Искажения Носферату нет. Незнакомый.
Жаль, ты не скажешь, где я, и который час.
Он осторожно выглянул наружу. Длинный коридор терялся в темноте. Похоже на какое-то заведение. Ритмичные механические звуки вдали… может быть, завод.
В узкой маленькой подсобке без окон валялись какие-то ящики, стеллаж у стены – один каркас, без полок... ой, а что это там, в углу? Никак старый сейф?
Он вырвал дверцу, пыльные папки вывалились на пол.
Он затолкал бесчувственное тело в бронированный контейнер, согнув в три погибели. Ручка в виде вентиля так и просилась её заклинить, и он вставил туда окровавленный штырь. Пускай ублюдок полежит в надёжном месте. По дороге обратно можно его прихватить и допросить.
Он постоял над сейфом, борясь с искушением забрать арматурину с собой – хоть какое-то оружие. Клыки в сто раз лучше, но так и до срыва недалеко, Зверь после кровавой трапезы воспрял и был наготове.
«In a land of Gods and monsters I was an angel *» – промурлыкал он.
Охота началась.
Это действительно был завод, а точнее – цех, расположенный в отдельном двухэтажном здании с подвалом.
Где находилось это здание – хороший вопрос.
Куда девались люди – вопрос ещё лучше, учитывая, что ночью такие объекты охраняются, а ещё бывает третья смена.
На стене в главном цеху висело табло, высвечивая время и дату. Всего лишь ночь после нападения. Отлично.
А дальше начался какой-то бред.
Выбираясь из подвала, он наткнулся на ещё одного шабашитского выродка. Тот шагал рывками, то и дело оборачиваясь, глядя совершенно безумным взглядом, и его уж точно стоило бы допросить – например, что происходит, и какого чёрта вокруг столько кровищи.
Может, сейчас у них какая-то сезонная вакханалия? У Шабаша свои треклятые традиции, одна кровавее другой. Пришли, сожрали людей – а дальше?
Он убил его быстро и перетащил труп в санблок. Схватил какую-то тряпку и выскочил наружу. Потом, привалившись спиной к двери, долго оттирал руки, лицо, одежду...
«Чистюля», – раздался в голове скрипучий презрительный голос брата.
К чёрту. Есть дела поважнее, чем перепалки в собственной голове.
В стае не бывает только двое.
Он тщательно осмотрел цех, обойдя здоровенный агрегат, работавший вхолостую. Что-то пошло не так, и огромная машина с лязгом и грохотом делала своё дело, не подозревая о своей торжественной бессмысленности.
Эта нелепость его бесила. Он ненавидел не понимать . Грохот действовал на нервы, где кнопка отключения – он не знал, а пользоваться обострёнными чувствами в таком шуме было почти самоубийством.
Тут-то на него и напали. Он едва успел увернуться, ошеломлённый: какого хрена? А Затемнение ? Его же никто не должен видеть!
Шабашит был крупнее раза в два, и для такого здоровяка оказался очень шустрым. Рычание, кровавая пена на губах и бешеные глаза не мешали чётко видеть цель и переть напролом.
Он два раза увернулся, ударил, и тут же отпрыгнул, увидев, что силы не равны. В лабиринте труб, станков и опорных конструкций можно долго играть в догонялки, а маленький рост только даёт фору. Он швырнул в шабашита пожарным топором. Тот его поймал, и ставки немного выросли. Несмотря на тупое лицо противника, подступы к дверям он защищал прекрасно.
Правда, был ещё выход: на уровне второго этажа цех опоясывал балкончик. Добраться бы туда, не получив топором между лопаток…
Нужен обманный манёвр. Он метнулся влево, собираясь тут же броситься в другую сторону – и нога поехала на вязком и скользком. Он прикусил губу, приложившись плечом по углу железного шкафчика, и едва успел распластаться, пропуская лезвие топора в дюйме от виска. Рука лихорадочно вцепилась в табурет, и он выхватил его перед собой, пытаясь выползти из угла между станком и шкафом. Он не успевал, он видел это, табурет уже летел в сторону, а топор – к его голове, как вдруг шабашит замер и пошатнулся.
Из его груди торчали четыре коротких острия.
Сзади что-то шевельнулось, и мощная шея разошлась пополам, брызгая фонтаном крови.
Он почти встал, и отпрыгнул бы, но тело противника загородило проход.
Перед ним стоял кто-то высокий, в чёрной кожаной безрукавке, высоких ботинках и бандане на пол-лица. Из-под гривы спутанных волос остро и настороженно глядели жёлто-зелёные глаза с вертикальным зрачком.
Только спустя пару секунд до него дошло, что это женщина.
Она протянула руку. Он прищурился, и она втянула окровавленные когти, рефлекторно отирая ладонь об джинсы.
– Ты не из этих? – спросила она. Голос глуховатый, но плотная ткань банданы позволяла всё чётко разобрать.
– Как видишь, – хмыкнул он.
– Кто такой? Откуда?
– А ты?
– Я первая спросила.
Он быстро оглядел её с головы до ног. По идее, она могла быть из другой стаи. Или нет. Гангрелы давно вышли из Камарильи, но…
– Анарх из Белграда.
– Понятно.
Едва заметное сомнение – или показалось?
– А ты? – повторил он.
– Тоже. Анарх. Хотя… я сама по себе, – она шумно втянула воздух, глаза сверкнули, – и провалиться мне, если я понимаю, что за херня тут происходит.
– Что ты тут делаешь?
– Слушай, красавчик, я не на исповедь пришла, ясно? Да и ты не тянешь на священника. Поднимай жопу и проваливай. Только помойся, на тебя глянуть страшно. Да что за чёрт! – она от души пнула работающий станок, и тот с адским скрипом остановился.
Воцарилась тишина.
– Насколько я оценил обстановку, – он коротко улыбнулся, – проваливать удобней вместе.
– Я тут пока не закончила.
– Истребляешь стаю?
Она скривилась.
– Чтоб мне сдохнуть, если это стая. В душе не гребу, куда они подевались. Но плевать. Я ищу одного чувака, и с места не двинусь, пока не найду… Найду и убью.
– Ну и глупо, – он пожал плечами. – Его, может, давно след простыл, а ты будешь тут торчать, пока не приедут копы. Смысл?
Она поморщилась.
– Самому слабо выбраться? За ручку выводить надо?
– Выбраться не штука. Ты мне скажи – что это за место? Белград?
– А хер его знает.
Он вдохнул, выдохнул.
– Как ты сюда попала?
– Прискакала на волшебном пони! – она фыркнула в бандану. – Ногами пришла, не поверишь. Вон с той стороны очень удобный лес, а вон туда – промзона и трасса.
– Вот я дурак, – улыбнулся он и бросился к убитому шабашиту.
– А то, – женщина кивнула. – Оружие ищешь?
Он молча обшарил карманы убитого, попутно вытирая руки о его футболку, а потом с радостным возгласом выудил смартфон.
– Ох, мать моя, – гангрел-одиночка опёрлась на станок, закинула ногу на ногу, – нашёл время для любовных смс-сок.
– Это называется GPS, – он просиял, найдя нужное, – сейчас я всё выясню.
– И я тоже, – она хмыкнула. – Звать-то тебя как?
Он поднял глаза, немного помедлил.
– Радослав.
– Уршула. Не сиди на бетоне, Радослав, задницу застудишь.
Это всё-таки был Белград, только самая окраина, со стороны Старого города. Он втайне надеялся, что можно будет добраться до анархов, если они где-то поблизости, но на это не стоило рассчитывать. Что произошло в городе после нападения на служебную квартиру – он старался пока не думать. И опасался выходить на связь с этого телефона.
Они отправились обыскивать здание. Вскоре стало ясно, где люди: пять обескровленных трупов валялись на заднем дворе, четыре мужчины и женщина.
– Как ты относишься к огню, Радек? – небрежно спросила его напарница.
– Не очень, – он передёрнул плечами.
– Я тоже. Но придётся устроить тут пожар. Маскарад иногда – как девственность: толку мало, а проблем не оберёшься.
Но перед тем надо было обшарить каждый уголок.
Между делом он подловил момент и посмотрел её ауру. Чёрных полос дьяблери нет, уже хорошо. Нормальная вампирша. Злая, собранная и бдительная. Клан Гангрел. Из-за чёрной банданы с ярко-зелёными и красными разводами она казалась странной и вызывающей. Интересно, что у неё с лицом?
– Кажется, та смердящая куча тряпья, мимо которой мы только что прошли – это кое-кто из них, – сказала Уршула.
– Стой, – он взял её за локоть; она была выше его на голову. – Я теряюсь в догадках. Где остальные? Сколько их было, когда ты пришла?
– Не знаю, – она нахмурилась. – Одного я завалила сразу – он торчал на стрёме, мешал. Но меня другой интересует, и я пряталась, выжидала... Кого-то небось и видела, но они мне все на одну морду. Потом они как с ума посходили... наверное, подрались из-за добычи... хотя – какая там добыча? Ты, что ли? – она с сомнением смерила его взглядом.
Он оскалился.
– Из нас двоих ты больше похожа на принцессу.
Уршула хмыкнула.
– Если кто и был там похож на принцессу – так это девчонка. Белобрысая такая. Сидела в уголке, пока они развлекались.
– Кто?!
– Девчонка, говорю... прекрати меня трясти уже наконец!
– Уршула, – выдохнув, сказал он, – послушай, это важно. Тебе нужно к анархам, но это на другом конце города. Девушка, которую ты видела – из них. Если ты придёшь с ней – тебя примут сразу, без проблем. Её зовут Кимберли. Мы должны её отыскать. Найдём, устроим пожар и свалим, а потом ты поможешь мне добраться до одного места, и оттуда я провожу тебя куда угодно. Идёт?
– Не похоже, чтобы твоя Кимберли была здесь, – буркнула она.
– Без неё я никуда не пойду.
– Ну и дурак. Сам же говорил...
– Иди к чёрту.
Но сам развернулся и зашагал в здание. Уршула права. С чего бы Кимберли тут оставаться? Она могла сбежать. А вдруг прячется в какой-нибудь подсобке? Или...
Он вышел через главный вход и увидел взрытый песок с отпечатком шин.
Или её увезли.
Странно: они знакомы так давно, а никогда не интересовался, умеет ли Кимберли драться, и что обычно делает, когда становится жарко. Сильная ли она? ловкая? прячется? быстро бегает? Стая Готье вместе уже много лет. Они не раз попадали в переделки и выбирались. Чего, например, стоит недавняя заварушка в Будапеште.
А ведь он просто убеждает себя, что Кимберли не нежная фиалка. От собственного бессилия стало противно.
– Эй, – высокая фигура Уршулы нарисовалась за спиной. Вот же умеет подкрадываться! – Не хочешь натянуть «маску»? Или ты не умеешь?
– Умею, – сказал он, – только я тут прощёлкал пару-восемь шансов удрать, полагаясь на Затемнение , которое вдруг перестало работать, так что, знаешь, я лучше пока так. Если выгляжу мерзко – ну, извини.
Кажется, она смутилась.
– Не мерзко.
Они обошли по очереди все раздевалки для рабочих на первом этаже. Кое-где на стенах и на полу была кровь. Он внимательно прислушивался, отслеживая, не идёт ли кто.
– Радек, – не выдержала Уршула, щуря жёлто-зелёные глаза с огромной, почти на весь глаз, радужкой, – на кой чёрт ты роешься в шкафах? Ясно же, что твоя девушка там не поместится.
– Она не моя девушка, – буркнул он. – Просто – вдруг найду оружие? Я имею в виду, что-то вроде длинного ножа.
– Я тоже люблю длинные штуки, – согласилась она, – но вряд ли у рабочих тут склад холодняка.
– Тебе хорошо, у тебя когти.
– Мне и вообще неплохо. Ты наверху смотрел?
Чтобы пройти на второй этаж, они снова отправились в главный цех.
Огибая трубы и механических монстров, у самой лестницы наверх, он уставился на один агрегат и чуть не подпрыгнул.
– Ох, ну всё! – он хлопнул себя по лбу. – Хорош тупить! Уршула, ты только посмотри!
Напарница недоумённо пожала плечами.
– Знаешь, что это?
– Знаю. Железная заводская фигня с баллоном, дыркой для вентиляции и... эээ, соплом?
– Сто процентов. Это газовая горелка. Мощная, как адов котёл, – он засмеялся. – Офигеть! Ну, ты понимаешь, да?
– Ею можно кого-то сжечь, – восторгов она явно не разделяла. – Ну, если уговорить его сесть прямо тут и не двигаться. «Сейчас вылетит птичка». Потому что таскать за собой эту махину… Ты это серьёзно?
– Не таскать, – терпеливо объяснил он. – А допустим, заманить. Нас же двое.
– Честно говоря, сомневаюсь, что до такого дойдёт, – она задумчиво посмотрела на кончики своих пальцев. – Но нам же пожар устраивать, так что сгодится твоя игрушка.
На втором этаже не оказалось ничего интересного. Пара кабинетов, двери которых пришлось выбивать. Стеллажи каких-то папок, коробки с техническими описаниями, куча пыли и пара чахлых растений в горшках.
Он обошёл весь балкон по периметру, внимательно глядя во все стороны и жалея, что у него нет ещё пары глаз и четырёх рук.
– Её здесь нет, – гангрел-одиночка снова незаметно оказалась за спиной, заставив его вздрогнуть. – Давай-ка подожжём этот вертеп, и ходу отсюда.
– Ещё подвалы, – напомнил он.
– Кому что, а носферату – подвалы, – буркнула она и нехотя поплелась следом.
Подземный этаж он разве что наизнанку не вывернул. Ползал на коленях, выискивая следы, прижимался к каждой стене, выстукивая и прислушиваясь – вдруг за ней тайник.
– Твои художества? – Уршула пнула ногой сейф, заклиненный арматурой.
– Сувенир на память, – оскалился он. – Допрошу потом.
– Где бы взять ещё парочку железных ящиков? Скоро рассвет, а с твоими поисками я даже яму в лесу вырыть не успею.
– Я не уйду, пока есть шансы найти Ким, – он вытер руки о штаны, потом провёл ладонью по лицу. – Но ты не обязана оставаться. Встретимся следующей ночью у ворот.
– Хммм... ладно.
Он остановился посреди каморки. Дневать здесь удобно: нет окон, дверь железная... Но в голову лезли свежие воспоминания о начале этой ночи, даже бок заныл. Его передёрнуло. Нет, только не здесь.
«Ты не потянешь, – снова презрительный голос брата. – Такая работа не для тебя».
«До добра это не доведёт, – у Велеслава трагично изгибаются брови, – Радек, найди занятие по себе. Не нужно никому ничего доказывать. Ты не должен выворачиваться наизнанку, чтобы получить признание Семьи. Оно у тебя и так есть».
«Я знаю».
«А ты знаешь, что лет семьдесят назад такого сородича называли палачом?»
Он фыркает.
«Это было в прошлом веке, Велеслав. Времена меняются. Я работник службы безопасности».
«Что ты знаешь о тех временах?! – глаза старого учителя сверкают. – У тебя ни опыта, ни жестокости. Нет ничего хорошего в этой работе, и не будет никогда. Этот жёрнов тебя перемелет, но будет поздно».
Ему никак не удаётся объяснить, что преобразовать что-то можно через себя. И если не менять эти чёртовы времена – так всё и будет… мрачно и бестолково.
А сейчас он как песчинка перед громадой вековых обычаев Камарильи. Пёрышко, влекомое ветром. Того, кто слишком много на себя берёт, ждёт полная зубов бездна. И как хорошо, если вслед за ним не рухнет кто-нибудь ещё.
– Радек, – Уршула опять стояла на пороге, – нельзя тут дневать. Днём здесь будет больше народу, чем на рождественской распродаже. А совать везде свой нос они умеют не хуже тебя.
– Я и не собираюсь, – он взъерошил себе волосы, благодарный, что она отогнала его призраков. – Пора убирать за собой и сматываться. Тут должен быть гараж.
– Бензин, – кивнула она.
– Не только.
На горизонте метались зарницы. Воздух был густым и тягучим, как перед грозой.
Они стояли на трассе, опираясь на капот старенького облезлого форда, перемазанные грязью и копотью, и смотрели на зарево, встававшее над заводом. От бушующего пламени их отделяло метров двести, но глядеть в ту сторону было и жутко, и захватывающе.
Налетел порыв ветра, дёрнув бандану у Уршулы на лице. Вдалеке послышался раскат грома.
– Как бы наш пожар не залило дождём, – пробормотала бродяга, отводя со лба растрепавшиеся волосы. Она украдкой разглядывала новый, непривычный облик своего спутника: вполне человеческий, он не добавлял себе ни роста, ни массы – только лицо изменил и уши. Если бы не выражение глаз и твёрдо сжатые губы – выглядел бы не старше двадцати.
– Здесь бывают и сухие грозы, – сказал он и открыл перед ней дверцу. – Садись.
– Не думала, что ты вообще заведёшь эту рухлядь, – она тщательно вытерла ботинки о траву, прежде чем аккуратно залезть на сидение.
– Лишь бы не рассыпалась по дороге. Минутку, – он помедлил, вытащил смартфон, который забрал с тела здоровяка. – Мне надо позвонить.
Уршула наклонила голову набок.
– Не советую.
– Хм?
– Хрен знает, что они туда напихали. Лучше возьми вот.
Она протянула свой телефон – маленький, тяжёлый, с крупными кнопками, не хватало только логотипа «Прошлый век Corporation».
Он набрал номер мгновенно: его он мог вспомнить даже во сне.
Шериф была вне зоны. Он похолодел. Набрал другой номер. После четвёртого гудка раздался знакомый голос:
– Да, алло?
– Габ! Где Йоланда? Гастролёры в городе!
– Шейди! Куда ты запропастился? Мы уже в курсе. Йоланда утопила свой телефон, когда гонялась за бестией, теперь на другом номере. Где ты?
– У чёрта на рогах… Немного застрял, но уже добираюсь в город. Слушай, тут была стая, часть уже в лучшем мире, но кое-кто с шансами ныкается в Белграде.
– За тобой машину выслать?
– Хмм… нет, не надо. Я в порядке. Габриэль… квартира на Милешевской накрыта. Езжай в офис, прямо сейчас. Зайди в мой комп. В папке ХХХ запусти экзешник. Это вирус, если наши декодеры вскрыты, он распотрошит их на атомы. Лишь бы не опоздать. Кодированными частотами не пользуйтесь.
На той стороне присвистнули.
– Сделаю. Тебя когда ждать?
– Следующей ночью, этой не успею. И… Габриэль, у них может быть Кимберли. Скажи анархам… или пусть Йоланда передаст.
– Сам скажу, – быстро ответил помощник шерифа, понижая голос, – с нами этот их… Диогенес.
– Я попытаюсь её найти, – судорожно выдохнул он. – Их не могло остаться много. Давай.
– Будь на связи, – велел Габриэль и отсоединился.
За разговором он сам не заметил, как отошёл от машины метров на двадцать. Уршула спокойно сидела на пассажирском сиденье, в тёмных очках, сложив руки на груди. Он рухнул на водительское место, чувствуя гулкую пустоту и чудовищную усталость. Не говоря ни слова, отдал ей телефон и стартанул с места.
Его напарница не нарушала молчания, только смотрела по сторонам. Они мчались, обгоняя трейлеры, мимо заправочных станций и придорожных ресторанов, оставляя промзону где-то справа. Уршуле казалось, что с машиной стоит быть поосторожнее, да и вообще, с этой всей техникой хлопот не оберёшься, так и норовит устроить проблемы – но, пожалуй, лучше молчать, а то будет как в том анекдоте – когда у танка отвалилась башня.
– Далеко ещё? – наконец, спросила она.
– Есть одно место, – он резко свернул на узкую лесную трассу, изгрызенную выщербинами, – совсем рядом. Убежище. Останемся дневать, завтра вечером – в город. Всё не так плохо, как я думал, – добавил он, съезжая на обочину, к зарослям молодых деревьев, – но и хорошего мало. Ну вот, – он заглушил двигатель, – теперь немного пройдёмся пешком.
Сейф с пойманным шабашитом они оставили, заперев в багажнике.
Шагая через лес, Уршула приободрилась. Она сдерживалась, чтобы не зайти вперёд, и даже была готова помочь напарнику пробираться через торчащие корни или овраги, но он шёл ловко и почти не глядя, погрузившись в свои мысли.
Вскоре листья над головой залопотали под крупными каплями дождя. Когда они обошли заросший холм и оказались у хода между камнями, первые капли только начали пробиваться вниз. На мгновение стало светло от вспышки, и почти сразу грохнуло так, что, казалось, вот-вот вскроется Преисподняя.
Он исчез в тёмном проёме рукотворной пещеры, и тут же позвал:
– Чего ты там? Заходи.
Ей было несложно видеть и в темноте, она свернула за ним раз и ещё раз, потом он вставил батарейки в походную лампу, и пещера озарилась ровным, желтоватым, довольно-таки уютным светом.
Конечно, это была не пещера. Нечто среднее между землянкой и бункером – заброшенная нора, но сухая и чистая. Его нора. Недовольно наморщив нос, он смахнул пыль с лампы, поставил её на пол и сделал приглашающий жест:
– Располагайся. Тут есть всё, чтобы передневать. Ну, кроме еды.
Снаружи опять громыхнуло.
– Надеюсь, мы не проснёмся по уши в воде, – хмыкнула она.
– Нет, – он с минуту постоял, прислушиваясь к ливню, сказал: – Подожди здесь, – и вышел.
Уршула, конечно, отправилась следом. Лампу она загасила – на всякий случай, и хоть это отняло две секунды, снаружи его не оказалось.
Ливень валил стеной, порывы ветра то и дело сбивали на землю с листьев потоки воды. Уршуле не хотелось мокнуть, она притаилась под укрытием каменного козырька и стала вглядываться. И чутьё, и опыт говорили ей, что надо держать ушки на макушке, не расслабляться, а то вот так проснёшься – а голова в тумбочке. Здравый смысл подсказывал тихонько удрать и зарыться в землю до завтрашнего вечера, но… лило просто нечеловечески, а в бункере было сухо и почти тепло.
И Радослав… от него не несло безумием, жаждой крови или лживостью – а своему чутью она привыкла доверять.
Снова сверкнуло, и у неё как будто с глаз спала пелена. Он стоял в двух шагах, прямо напротив входа, под струями воды, совершенно голый – и мылся. Быстрыми, ловкими движениями разгонял воду по телу, смывая грязь и засохшую кровь. Она следила, как его ладони оглаживают плечи и грудь, и в этом было что-то такое, будто он хотел заслониться от всего мира, но в то же время убрать все преграды, – грязь, маски, притворство. Запах бензина. Городскую пыль.
Фальшивое человеческое обличье он тоже убрал, оставшись с заострёнными ушами, серо-зелёной кожей и резкими скулами. Так всё-таки правильнее, подумала она.
– Ну я же просил, – укоризненно сказал он, встретившись взглядом с большими жёлто-зелёными глазами. Но после душа ему было так хорошо, что ни злиться, ни даже смущаться не хотелось. У него даже походка стала другой – плавной и более мягкой.
Он вошёл внутрь, свернул в левый коридор и долго шелестел там, а потом вернулся, почти сухой, в чёрной футболке и джинсах.
– Если тебе надо, тут есть запасная одежда, – сказал он и вздрогнул.
Уршула сняла бандану, опустила её на грудь.
– Что? – спросила она. Голос зазвучал неожиданно звонко.
– Ты… у тебя же там… обычное лицо!
– А что ты ожидал там увидеть? – засмеялась она. – Задницу?
Он смутился.
– У меня просто очень хороший нюх, – объяснила она, расширив тонкие ноздри, – это что-то ненормальное, но запахи иногда жутко мешают жить. А мне не хочется терять ориентацию всякий раз, как кто-то откроет рыбные консервы.
– Извини, – он внимательно рассматривал её чётко очерченные губы и подбородок. Когда-то Готье говорил, что красивым человека делает нижняя часть лица. Уршула была дикой, странной и необычной, с этими её то ли кошачьими, то ли тигриными глазами. Наверное, она была красивой. Если бы он разрешил себе так кого-то называть.
Логово они устроили в другой келье, подальше от выхода. Он притащил матрас, свернул валиком покрывало, устроив что-то вроде подушки.
– Здесь не очень много неприятных запахов? – спросил он неловко, пыли-то было предостаточно.
– Не очень, – Уршула стащила ботинки и плюхнулась на матрас, скрестив по-турецки ноги. – Часто ты сюда наведываешься?
– Я тут не живу, – он вытянулся на матрасе, ложась ровно, чтоб занимать поменьше места. – Так, иногда передневать можно. Или спрятаться.
Он стал автоматически подсчитывать, как давно он был тут последний раз. Год назад? Больше?
– Будь у меня такая нора, я бы тут жила постоянно, – мечтательно протянула Уршула, стала устраиваться на матрасе, и случайно пихнула его локтем.
Он дёрнулся и не сдержал сдавленного стона, вцепившись в левый бок.
– Что такое? – она подскочила. – Они тебя достали?
– Ничего, – выдавил он. – Не обращай внимания, ерунда.
Уршула бесцеремонно задрала на нём футболку. Её глаза расширились.
– Мда… Знаешь, Радек, преотвратно ты залечил свою рану, вот что. Ну ничего, завтра найдём тебе какого-нибудь шабашита…
– Нет, с меня хватит, – твёрдо сказал он. – И так неизвестно, каким я завтра проснусь. Ну, некоторые занятия плохо совместимы с Человечностью, – он криво улыбнулся, показывая клыки, – но не хотелось бы совсем деградировать. Вернусь в Старый город – поохочусь.
– Не любишь жрать всякую дрянь? – насмешливо спросила бродяга, потом вздохнула: – И правильно. Не надо.
Её пальцы мягко огладили кожу вокруг неровных шрамов, а потом она наклонилась, и он вздрогнул всем телом.
– Ох! Что ты делаешь?!
– Зализываю тебе рану.
– Не надо!
– Почему? – она недоумённо подняла голову. – Я разве делаю больно?
– Н-нет… щекотно, – пробормотал он.
– Тогда лежи спокойно и потерпи, – Уршула откинула назад свою спутанную гриву.
Он стиснул зубы и закрыл глаза, вцепился в матрас, дрожа от напряжения. Это было ужасно стыдно и невыносимо приятно. Эти нежные, настойчивые, ритмичные касания заставляли его тело вспоминать то, что он раз и навсегда собирался забыть – закрыть за семью замками даже от самого себя. Ему хотелось умолять: Уршула, прекрати, не надо, пожалуйста! – но он молчал, глотая невысказанное и невыразимое. Словно опять из него прорывалось нечто большее, чем он привык быть, яркое и яростное, живое, неподвластное разуму.
Он хотел забыть, потому что вместе с тем пробуждалась и боль – та, которую невозможно унять, как ни старайся, как ни сбегай от неё. Он не умел быть с тем собой в одном теле, ему казалось, что чувственность вскроет его изнутри и вырвется потоком, и не останется ничего знакомого, за что он мог бы ухватиться. Страх ворочался в его жилах, и он закрыл себе рот ладонью, не давая вырваться ни единому звуку, но вот пришло утреннее беспамятство, и он с облегчением рухнул в глубокие сны, радуясь, что может не видеть и не чувствовать.
Вечер подкрался тихо и неожиданно.
Он проснулся и прислушался к ощущениям, осторожно открыл глаза. Поперёк груди его обхватывала рука Уршулы. Та лежала рядом, старательно закрывая глаза.
– Ты же притворяешься, – сказал он и подёргал её за пальцы.
На него уставился жёлто-зелёный глаз.
– Ну и что, – с вызовом ответила она. – Что я должна делать, пока ты дрыхнешь?
– И правда, – он сел, глянул на её телефон, высветивший время, – вот чёрт!
– Привык просыпаться раньше?
Он кивнул.
– Это не самое страшное, поверь, – убеждённо заявила она. – Вот когда ты просыпаешься – а у тебя, скажем, хвост…
– Мм, не надо, – он встряхнул головой, поднялся на ноги. – Уршула, ты извини, но сейчас мне надо кое-что сделать, а то здорово мешает… Не смотри!
Он отошёл на пару шагов, сосчитал мысленно до трёх и врезался правым плечом в стену. Раздался противный хруст, и сустав встал на место.
Уршула вскрикнула.
– Ай! Что же ты творишь, чёртов придурок! – она мгновенно оказалась рядом с ним.
– Говорил же, не смотри, – хрипло отозвался он. Перед глазами плясали искры, он пару раз моргнул. – Ничего я не творю. Иногда его надо вправлять, когда я просыпаюсь. Поверь, ходить с этим довольно неудобно.
– Как можно быть таким идиотом! – воскликнула гангрел-одиночка. – Никогда больше так не делай!
Он уставился на неё с молчаливым сарказмом.
– У меня на глазах, – добавила она без смущения. – Я же могу вправить аккуратно, а не вот так по-варварски.
Он глянул на её руки и как-то очень ярко вспомнил, чем закончилась прошлая ночь. По телу пробежали мурашки.
– Мне нужно искать Кимберли, – сказал он чуть ли не умоляюще.
Кимберли. Решить, ехать ли в город, или попробовать прочесать место вокруг того завода. А вдруг это была не она? Уршула видела светловолосую девушку… мало ли таких на свете?
Он сел на матрас и потёр виски.
– Радек, – спросила его дикая напарница, – что же у тебя на ней свет клином сошёлся? Думаешь, сама не выберется? Может, она давно у себя дома, или охотится, или играет в боулинг.
– Нет. Уршула, я тебе наврал.
– Хмм, да? – она хищно подобралась.
– Я не анарх. Я… работаю в службе безопасности Домена Белград, – он поднял глаза. – Я допустил огромную ошибку, позволил себе быть глупым и недальновидным, упиваясь своими страданиями. Из-за этого стая Шабаша не только проникла в Старый город незамеченной – они выследили меня и влезли в одно из хранилищ информации. Потому что я шастал туда слишком часто, понимаешь? Не глядя, есть ли слежка. Теперь нужно перекрывать утечки, латать дыры, и я молюсь, чтобы никто не пострадал. Кимберли там оказалась из-за меня, я сам её туда привёл, она хотела мне помочь. И сейчас, если не справлюсь – это будет самый капитальный проёб в моей жизни. После такого разве что на солнце выйти.
– Про имя ты тоже наврал? – тихо спросила она.
– Нет.
– Радек, ты что, и правда собираешься выходить на солнце?
– Конечно, нет. Сперва я должен исправить всё это. Сделаю, что смогу – а дальше посмотрим. Поедем в город, я вызвоню Йоланду… это наш шериф… а она отвезёт тебя к анархам.
– Слушай, – она плюхнулась на матрас рядом с ним, легонько толкнула его коленом, – мне ведь не обязательно к анархам. Я сама по себе, помнишь? Я могу и в Камарилью. Скажи своей Йоланде, что…
– Видишь ли, – Шейди криво улыбнулся, – боюсь, что на стороне анархов сейчас безопаснее. О, я бы сам себе морду набил, говорить такое! – он махнул рукой. – В общем, это не обсуждается. Поедешь в баронство, а там по обстоятельствам. Может, другие гангрелы помогут тебе найти этого твоего… кого ты собираешься убить.
– Или он уже мёртв, – она пожала плечами. – Ваши там тоже клювом не щёлкают.
– В общем, поехали, – он встал и хлопнул себя по бёдрам, обтряхивая с джинсов белёсую пыль.
Она натянула на лицо бандану.
Противно заскрипели тормоза, и старенький форд, пыхтя, остановился в глухом внутреннем дворе. Позади гудели, закрываясь, бронированные ворота.
Шейди открыл дверцу, Уршула мягко скользнула наружу. Протекторы высоких ботинок коснулись тротуарной плитки совершенно бесшумно.
К машине почти бегом мчались двое гулей. Шейди знаком велел вытащить из багажника сейф.
– Трофеи это хорошо, – сказала Йоланда, скептически поглядывая на новоприбывшую. – Надеюсь, поможет пролить свет… на ситуацию.
– Это Уршула, гангрел, – каратель положил ей руку на плечо, – её нужно отвезти к анархам.
– Может быть, – кивнула шериф. – А может быть, и нет. Сперва мы как следует пообщаемся.
– Я обязан ей жизнью, – просто сказал Шейди, – если моё слово ещё что-то значит.
– Кхм, – Йоланда встряхнула головой, прищурилась, – вон оно что. Тогда пускай едет к анархам, а потом я наведаюсь в баронство, и мы поговорим. Хорошо, девочка? Шейди за тебя поручился. Не хотелось бы его подставлять, правда?
Та мрачно кивнула.
– Вот и отлично. Да, кстати: в баронство она поедет не одна. Славко!
Из припаркованного напротив здоровенного джипа вылез высокий парень, помогая ещё кому-то выйти. Когда девушка, цепляясь за локоть гуля, выбралась из недр чёрной машины, Шейди как током ударило. Это была Кимберли.
Он бросился к ней, и замер в шаге. Она глядела ясными, но совершенно пустыми глазами, не отвечая на приветствие, не узнавая.
– Кто-то почистил ей память, – рука Йоланды тяжело легла на плечо. – Пускай едет домой, приходит в себя.
– Где вы её нашли?
– Прямо в центре, неподалёку. Главное – она цела. О ней там позаботятся лучше. На реабилитацию понадобится не одна ночь, и я прослежу, чтобы ей оказали помощь. Славко, ты за рулём!
Гуль кивнул и полез на водительское сидение.
– Будешь возвращаться – набери меня прямо на мосту. Шейди, идём. Габриэль привезёт тебе новый телефон, а пока ты со мной. Работы дохрена, Шабаш в городе, каратель болтается чёрт знает где, такого бардака давно не было!
Сидя на заднем сидении шерифского джипа, Уршула поглядывала на беловолосую малкавианку Кимберли, пряча глаза за тёмными очками, и думала о шкатулке с секретом, или даже о целом ящике Пандоры, с верой и надеждой на дне.