Work Text:
Се Лянь жил в доме, спрятанном высоко в горах. У него были:
вишневый сад,
огород,
две кошки,
собака,
куры
и пруд с карпами.
Он вставал с первыми лучами солнца, улыбался картине на стене, умывался, одевался, кормил кур и иногда заставлял себя съесть завтрак: чашка холодного риса, или вареное яйцо, или просто вчерашняя лепешка — разжевать, запить стаканом воды. Он не придавал значения тому, что попадало (или нет) ему в желудок — Се Лянь не чувствовал вкуса еды.
Он вообще мало что чувствовал.
Се Лянь наполнял свои дни простыми заботами: прополоть грядки, натаскать воды, починить крышу, забор, дом, спуститься к подножию горы и помочь старикам, оставшимся доживать свой век в заброшенной деревне.
У Се Ляня не было:
мобильного телефона,
интернета,
ноутбука,
смарт-часов
и прочих новомодных вещей, которые так обожал Ши Цинсюань. Тот безуспешно пытался научить Се Ляня наслаждаться дарами прогресса, для чего регулярно таскал с собой по магазинам (огромные площади, стеллажи, забитые под завязку едой, едва ли половина которой попадет в желудки, а всё остальное станет мусором, мусором, мусором… От этой мысли Се Лянь приходил в ужас). Иногда Ши Цинсюань водил его по ночным клубам (громкая музыка, резь в глазах, тяжелые ритмы, полуобнаженные тела, дерганные движения, прижимающиеся к нему мужчины, которые не были Хуа Чэном, не были, не были…).
— Отстань от него, — рявкнул Хэ Сюань в один из тех редких дней, когда гостил у Се Ляня вместе с супругом. Ши Цинсюань одной рукой гладил собаку, второй — ел выращенную Се Лянем клубнику и пытался уговорить того пойти вместе с ними на «новый мюзикл, современное прочтение, уникальные декорации, ты не пожалеешь».
Се Лянь с благодарностью посмотрел на Черновода и извиняюще улыбнулся Ши Цинсюаню.
— Ох, А-Лянь… — Тот всплеснул руками. — Сколько можно уже тосковать.
— Я не тоскую, — возразил Се Лянь.
Он не тоскует, он просто замер в этом «ничто», равнодушно наблюдая, как извергаются вулканы, пересыхают реки, исчезают и появляются государства, начинаются и заканчиваются войны, и целые столетия проплывают мимо подобно облакам над горой Тайшань. Ничто в этой вселенной больше не имело значения с того мгновения, как исчез Хуа Чэн. Однажды, сотни лет назад, когда мир еще не открыл электричество, законы аэродинамики и вакцину от полиомиелита, Се Лянь, как обычно, отправился по делам на Небеса, а Хуа Чэн — в Призрачный город. Се Лянь сказал на прощание: «Я приготовлю тебе вечером пирожки. Возвращайся скорее», а Хуа Чэн ответил: «Обожаю твои пирожки» и многозначительно поиграл бровями. Се Лянь рассмеялся, нарисовал в воздухе сердечко и послал супругу.
В тот день Хуа Чэн не вернулся домой, и последними, кто его видел, были личный помощник Инь Юй и десятки демонов, находившихся в тот момент на центральной улице Призрачного города. Их любимый градоначальник исчез у всех на глазах, растворившись в воздухе — рядовой случай, кто станет обращать на это внимание? Каждый житель Призрачного города знал, что градоначальник Хуа — самый сильный демон во всех трех мирах и может сколько угодно растворяться в воздухе, а потом появляться где захочет — всего делов-то (нет).
На Небесах сплетничали, что Хуа Чэн бросил супруга и сбежал: то ли не выдержал брачных уз, то ли тот ему просто надоел — в общем, мутная какая-то история. Се Лянь, слушая эти сплетни, только кривил губы в горькой ухмылке. Поначалу он не сомневался, что Хуа Чэна поразило мощное проклятие, надо только найти виновного и проклятие снять. Видят Небеса, врагов за свою долгую жизнь драгоценный его супруг нажил предостаточно. Только вот в чем всё дело: любое проклятие со временем становится слабее, а потом и вовсе рассеивается, но Хуа Чэн не появился ни через сто, ни через пятьсот, ни через тысячу лет.
В один из особенно тяжелых вечеров, когда Се Лянь крутил в руках Жоэ, глядя то на нее, то на старый клен в саду, в конце тропы появилась высокая мрачная фигура.
— Бывает так, — сказал Се Лянь, накручивая Жое обратно на запястье, — что живые не могут справиться с болью.
— И становятся демонами, — ответила фигура. — Но это не твой путь.
— Спасибо. — Се Лянь повернулся к фигуре лицом. — У меня есть мясные пирожки. Будешь?
Фигура молча кивнула, и они вдвоем направились к дому.
— Я так понимаю, ты ничего не нашел, но спасибо, что продолжаешь искать. Это многое для меня значит. И для него.
— И для меня, ваше высочество, — ответил Хэ Сюань.
Годы текли, как вода сквозь пальцы, Се Лянь перестал искать Хуа Чэна, поселился в домике в горах, завел кошек, собаку, кур и выкопал пруд. Юйши Хуан подарила ему семена редких сортов баклажанов и томатов, Се Лянь посадил их в своем огороде. Две трети семян проросло, треть ростков побило градом, а на оставшихся созрели плоды такие крупные, что Ши Цинсюань то и дело пытался подбить Се Ляня выставить их на конкурсе огородников.
Спустя две тысячи лет безуспешных поисков Се Лянь смирился и застыл как муха в янтаре, заморозил все эмоции и чувства, разрывающие сердце: боль, отчаяние, любовь. Он пытался сохранить всё, что напоминало ему о супруге, но ткани разрушались, посуда разбивалась, свитки истлевали, и в конце концов у него осталось только кольцо с прахом.
В его доме на каждой стене висели картины: Хуа Чэн совершенствует искусство каллиграфии, Хуа Чэн любуется закатом, Хуа Чэн прикрывает зонтом белый цветок… Через сто лет после исчезновения супруга Се Лянь начал бояться, что забудет его лицо, и тут же потребовал привести к нему лучших художников, чтобы те изобразили его на сотнях полотен.
Он сбился со счету, сколько раз уже реставрировал эти картины.
В Призрачном городе остался заправлять Посланник Убывающей Луны. Се Лянь не показывался там лет семьсот, может и больше. Инь Юй справлялся гораздо лучше непутевого принца, а Се Ляню там делать было нечего — только раны бередить.
— Ваше высочество.
Се Лянь вынырнул их своих мыслей. Ши Цинсюань снова смотрел на него так, будто один внешний вид принца причинял ему физическую боль. Хэ Сюань подошел и встал перед Се Лянем:
— Ваше высочество, я знаю, что вам тяжело выбираться в город. Но если вы согласитесь пойти с нами на открытие океанариума, мы будем счастливы.
Океанариум. Конечно. Любимое детище Хэ Сюана и Ши Цинсюаня, созданное не для развлечения, а ради возможности сберечь хотя бы часть стремительно исчезающих видов морских животных и рыб. Се Лянь кивнул. Он был благодарен Хэ Сюаню — тот понимал его как никто другой, никогда не лез в душу, одергивал мужа, когда тот слишком увлекался в своем стремлении вытащить Се Ляня из его скорлупы и, самое главное, спустя все эти сотни лет продолжал верить, что Хуа Чэн найдется.
— Я с радостью принимаю ваше приглашение.
Ши Цинсюань взвизгнул и повис у Се Ляня на шее.
— Вот увидишь, тебе понравится! Тебе обязательно понравится!
Се Лянь в этом сильно сомневался.
Он позволил Ши Цинсюаню выбрать себе одежду на вечер и заплести волосы. Настроившись на долгое ожидание, Хэ Сюань расположился в кресле с бокалом вина. Одна из кошек тут же запрыгнула к нему на колени.
— Пора тебе обновить гардероб, — сообщил Ши Цинсюань, скептически осматривая полку с одинаковыми светлыми свитерами и футболками. — Добавить немного ярких красок. В моду вошел знойный желтый — интересный цвет, не каждый сможет носить. Привносит, знаешь, легкую нотку безумия. — Он что-то настучал на экране телефона и сунул его Се Ляню под нос.
— Легкая нотка безумия скорее по твоей части, сокровище мое, — заметил с места Хэ Сюань.
— Не надо… ноток. — Се Лянь с ужасом уставился на экран. — Прости, Ветерок, но желтые шелковые рубашки определенно не мой стиль.
— Ну нет, так нет, — Цинсюань смахнул страницу, — бирюзовый тоже в моде, но это скорее моя фишка, мы же не хотим выглядеть с тобой как близнецы, ха-ха. Или вот еще: «Пантон» вывел в тренды пламенно-красный, только представь себя в…
— Цинсюань! — прозвучал предостерегающий голос Черновода.
Се Лянь спал с лица.
— Ох! — Ши Цинсюань поспешно вытащил из стопки первый попавшийся свитер и снял с вешалки брюки. — Белый вам очень идет, ваше высочество. — Он впихнул одежду Се Ляню в руки и ногой захлопнул дверцу шкафа. — А-Сюань, налей нам пока вина, через два часа выходим.
Черновод скептически приподнял бровь, но встал и ушел на кухню за вином. Кошка преданно последовала за ним.
***
Хуа Чэн совершал свой обычный обход Призрачного города и давал указания Инь Юю — тут надо подновить фасады, там развесить дополнительные гирлянды, и пусть обязательно проверит новую забегаловку на углу, он не давал владельцу разрешения на использование человеческого мяса. Параллельно он обдумывал, чем бы сегодня вечером порадовать гэгэ. Принести цветов? Красивую заколку? Свиток с интересной историей? Точно, история! Хуа Чэн резко развернулся, чуть не врезавшись при этом в Инь Юя, и, бросившись к прилавку со свитками, сразу выцепил взглядом продолжение истории про демона, расследующего загадочные происшествия, и его верного помощника-небожителя. Се Лянь не на шутку увлекся их приключениями, переживал за героев, как за друзей, и, разворачивая очередной свиток, ждал, что они наконец признаются друг другу в чувствах.
— Ты пойми, — прочитав новый выпуск, он каждый раз потрясал свитком перед лицом Хуа Чэна, — они же любят друг друга, это ясно с первых строк! Ну сколько можно тянуть! Автор играет на чувствах читателей! Он играет на моих чувствах! О, мое сердце этого не выдержит…
Пожалуй, эти истории были единственной вещью во всех трех мирах, способной вызвать у его всегда спокойного супруга сильные эмоции.
Хуа Чэн купил свиток, тут же развернул его, пробежался глазами и удовлетворенно рассмеялся. На радостях он докинул торговцу еще монет. Герои наконец-то, спустя всего-то сто семьдесят девять свитков, поцеловались. Хуа Чэн аккуратно свернул свиток, сунул его в рукав ханьфу и…
На мгновение ослеп и оглох. Перед ним проносились жуткие, не виданные им ранее, монстры, что-то визжало, скрипело и скрежетало, в воздухе воняло не пойми чем. Когда слух и зрение вернулись, глаза моментально заслезились, уши заложило, из носа потекло. Странно одетые люди толкали его со всех сторон. Хуа Чэн сделал шаг вперед и поднял руку, чтобы остановить очередного монстра, но тот двигался слишком быстро. Он накинулся на Хуа Чэна и…
Темнота. Холод. Тишина. Что-то взвизгивает и касается его груди. Больно. Неважно. Хуа Чэн резко встает и отбрасывает это «что-то» как можно дальше. Кто-то кричит и падает, Хуа Чэн смотрит на пол. Человек. Без сознания. Неважно. Хуа Чэн излечивает рану на груди, оставленную чем-то визжащим и, свесив ноги с холодного стола, ставит ступни на не менее холодный пол. Он абсолютно обнажен, его волосы обриты, Хуа Чэн рычит. Где его одежда, украшения, Эмин и свиток? Что это за проклятие, где он оказался? Надо срочно выбираться и найти гэгэ! Лишь бы его не задело. Где игральные кости?
Хуа Чэн начинает поиски и находит на столе пакеты со своими вещами. В одном сложены его сапоги, в другом — нижние одежды, ханьфу, кошелек с монетами, свиток, мешочек с игральными костями и даже снятая с волос коралловая бусина. Зачем кому-то его волосы? Хуа Чэн проводит рукой по затылку и нащупывает рану. Рука пачкается в крови. Он пускает на излечение еще часть духовных сил. Эмина нет. С Эмином он разберется потом, сначала ему нужно к гэгэ. Хуа Чэн одевается, достает кости из мешочка и бросает их прямо тут, на столе, загадывая Монастырь Водных Каштанов.
Нет никакого Монастыря Водных Каштанов. Он оказался в огромном склепе, полном людей, добровольно загружающихся в чрево уродливого монстра, который двигался с еще более жуткими звуками, чем тот, который ранее на него напал. Хуа Чэна снова толкают. Какой-то мальчишка задевает его сумкой.
— Эй, косплеер, чего стоишь столбом? Пройти мешаешь!
Хуа Чэн понял едва ли половину из того, что сказал мальчишка. Единственным приемлемым путем, где бы не толпились эти странные люди, был тоннель, по которому ушел монстр, набитый добровольными жертвами. Хуа Чэн легко спрыгнул вниз. Его тело пронзило… у него не нашлось подходящих слов, чтобы описать свои ощущения. Каждый шаг отдавался болью, люди наверху пришли в судорожное движение, начали кричать еще громче, достали странные прямоугольные изделия и все направили на него. Хуа Чэн рванул в темноту. Его тонкий слух уловил приближение очередного монстра, сталкиваться с которым совсем не входило в его планы. Хуа Чэн снова бросил кости.
Он попал… куда-то. Он оказался высоко-высоко, почти на Небесах, перед огромным, от пола до потолка, окном. Перед ним раскинулся город: загадочный, шумный, с высокими зданиями, сплошь состоящими из стекла. Город сиял и сверкал, в глазах рябило от бегающих букв и быстро сменяющихся картин. Хуа Чэн даже не мог понять, что там показывали. Игорный стол? Прилавок с алкогольными напитками? Он поймал себя на мысли, что город ему нравится.
— О, небеса… — вскрикнули за его спиной.
Он резко развернулся.
В дверях стоял генерал Циин. Копна его непокорных волос была затянула в высоких хвост. Одет он был также непривычно, как и все люди, встреченные сегодня Хуа Чэном: мешковатые штаны, яркая рубашка, разноцветная обувь на толстой подошве.
— Шисюн! — закричал юный генерал Циин вместо приветствия. — Шисюн, он вернулся! Хуа Чэн вернулся! Где Владыка? У меня нет телефона Владыки, надо срочно найти Владыку, шисюн!
В комнату ворвался Инь Юй. Хуа Чэн сложил на груди руки и приподнял одну бровь. Инь Юю не свойственно было врываться в помещение так, будто его гули за пятки кусали. Градоначальник жаждал объяснений.
— Прошло две тысячи сто пятьдесят восемь лет с того момента, как вы исчезли, господин. — Инь Юй поклонился.
Хуа Чэн покачнулся и оперся спиной на стекло. Две тысячи? Инь Юй никогда не лгал — по крайней мере, ему. Эта грандиозная цифра никак не хотела укладываться в голове. Что угодно могло случиться за это время с его драгоценным супругом, а Хуа Чэна не было рядом, чтобы защитить его. Погибнуть вместо него. Или хотя бы вместе с ним. Хуа Чэн не представлял себе жизни без гэгэ.
— Где его высочество? — спросил он излишне резко. Будто это Инь Юй виноват, что Хуа Чэн одним махом перенесся вперед во времени.
Юный генерал Циин смотрел на него широко распахнутыми глазами, будто не верил, что Хуа Чэн действительно стоит здесь, живой и здоровый.
— Владыка пожелал передать Призрачный город под мое управление до вашего возвращения и исчез, не оставив никаких координат. На Небесах его замещает совершенный владыка Линвэнь. — На последних словах голос всегда бесстрастного Посланника Убывающей Луны дрогнул: — Его высочество очень долго искал вас, господин.
Ну, по крайней мере, Се Лянь жив.
— Я свяжусь с Повелителем Ветра! — воскликнул Цюань Ичжэнь. — Он должен знать, где Владыка. По правде говоря, тот не появлялся на Небесах уже лет… четыреста? — Цюань Ичжэнь достал из кармана небольшое прямоугольное изделие, подобное тому, какие Хуа Чэн видел у людей из склепа. Инь Юй проследил за ним взглядом.
— Это средство связи называют мобильным телефоном. Как духовная сеть, только не требует при этом духовных сил. И он есть у каждого — не важно, демон, человек или небожитель — кроме, кажется, его высочества. Владыка не любит гаджеты и вообще любые современные приспособления. Он будто закаменел, господин, и совсем перестал улыбаться.
Хуа Чэн застыл. Улыбка Се Ляня была для него благословением, подарком Небес. При взгляде на нее в груди будто расцветали цветы и начинало биться давно мертвое сердце. Хуа Чэн причинил боль своему принцу — непоправимую, растянувшуюся на две тысячи сто пятьдесят восемь лет. Такое не забыть и не исправить. Как он теперь покажется супругу на глаза, что скажет? Посмеет ли вымолить у него прощение?
— Что с вашими волосами, господин? — внезапно спросил Инь Юй.
Хуа Чэн глянул в отражение в стекле.
— Разве это важно…
— Там автоответчик. И господин Черновод тоже трубку не берет. — Цюань Ичжэнь расстроенно убрал телефон в карман. — Я посмотрю в вейбо его превосходительства! — Он снова вытащил мобильный и тут же застучал по нему пальцами. — Вот! Сегодня открытие их океанариума! Значит, там его и поймаем! Поедемте скорее! Они, наверное, и трубку поэтому не берут — слишком заняты! Шисюн, у тебя где-то было VIP-приглашение!
Инь Юй, не глядя, махнул рукой в сторону внушительного стола и обратился к Хуа Чэну:
— Господин, возможно, вам стоит переодеться.
Цюань Ичжэнь метнулся к столу и стал выдвигать многочисленные ящики. Хуа Чэн скептически осмотрел черные брюки Инь Юя и слишком короткое ханьфу с узкими рукавами, в которые даже каллиграфическую кисть не положишь, что уж говорить о свитке — весь же изомнется! Он такое не наденет. Ни за что. Одежда этого времени неприлично обтягивала тело. Хуа Чэн всегда и во всех ракурсах готов демонстрировать свою великолепную фигуру, но только перед гэгэ.
— Нет.
Цюань Ичжэнь с победным криком потряс над головой какой-то бумагой.
К ужасу Хуа Чэна, сначала им пришлось зайти в большую коробку (лифт), а потом загрузиться в монстра наподобие того, что на него напал (автомобиль). Благослови Небеса Инь Юя за его спокойствие, хладнокровие, способность понимать Хуа Чэна с полуслова и вовремя отвечать на незаданные вопросы.
У океанариума (что бы это ни было) они оказались спустя ши («В это время суток здесь всегда пробки, мой господин»). Хуа Чэн решил ничему не удивляться. Главное, найти Повелителя Ветра или Черновода (они супруги? Серьезно? Куда скатился этот мир!) и узнать у них, где гэгэ. Он нащупал в рукаве свиток с продолжением истории про демона и небожителя. Вряд ли этот свиток теперь порадует гэгэ. Вряд ли его порадует появление Хуа Чэна. Он взглянул на себя в зеркало: бледный, лысый, уродливый. Бросивший своего супруга на две тысячи сто пятьдесят восемь лет. Просто подарок Небес, а не супруг.
Цюань Ичжэнь остановил автомобиль и выскочил наружу.
— Идемте скорее! Торжественную часть мы уже пропустили, но там сейчас фуршет, шампанское, канапе!
Хуа Чэн плечом к плечу с преданным Инь Юем последовали за беспокойным генералом Циином.
— Он все-таки тебя добился, — сказал Хуа Чэн, чтобы хоть что-то сказать.
— Ему понадобилось меньше восьмисот лет.
Они прошли по длинным коридорам, на стенах которых висели поразительно точные картины с изображением морских существ (фотографии), и вошли в большое помещение, до отказа набитое людьми. Стены, потолок и даже пол здесь были сделаны из стекла. За стеклом плавали акулы. Даже над головами. Даже под ногами. Это было восхитительно и немного пугало. Казалось, можешь провалиться сквозь стекло прямо в воду акуле в пасть. Не смертельно, конечно, но спасибо, не надо. Сегодня Хуа Чэн уже побывал в пасти монстра. Вокруг сновали юноши и девушки, разносящие напитки и изысканные закуски. Играла непривычная слуху музыка. Хуа Чэн схватил с подноса проходящей мимо девушки сразу два бокала с незнакомым напитком и залпом выпил оба. Во рту словно лопнули сотни пузырьков. Приободрившись, Хуа Чэн попытался найти в толпе высокую мрачную фигуру Хэ Сюаня или Повелителя Ветра в его любимых развевающихся нежно-зеленых одеждах, но люди вокруг были одеты в основном в черное и серое, и лишь у дальней стены, в стороне от толпы застыла фигура в белом. От охватившего его волнения Хуа Чэн выпустил бокалы из рук, и, ударившись о стеклянный пол, те разлетелись на тысячи осколков. Кажется, в стоящем вокруг шуме никто этого не заметил. Хуа Чэн сжал и разжал кулаки. Выдохнул. Эти широкие плечи, тонкую талию, стройные ноги и самые роскошные бедра во всех трех мирах он не спутает ни с чем.
— Гэгэ? — Он стремительным шагом двинулся к своему супругу.
***
Взяв бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, Се Лянь отошел туда, где концентрация веселых гостей была наименьшей. Он почти прижался носом к стеклу, наблюдая за величественно проплывающими мимо акулами. Он устал. Ох, Небеса, как же он устал влачить свое жалкое существование без Хуа Чэна. Можно сколько угодно занимать себя делами, помогать людям, управлять Небесами, но всё это теперь ни приносило ни капли радости или удовлетворения. Он сходил с ума. Хуа Чэн приходил к нему во снах, мерещился наяву — в зеркальном отражении, в водной глади пруда или как сейчас — будто парящим среди акул. Се Лянь протянул к стеклу руки.
— Где ты потерял свои роскошные волосы, любовь моя? Я скучаю, знаешь…
— Гэгэ?
Се Лянь прикрыл глаза. Теперь к зрительным галлюцинациям присоединились слуховые, и это даже хорошо, просто замечательно: пусть этот родной голос заберет его с собой — в царство грез, туда, где он будет счастлив, хотя бы ненадолго.
— Гэгэ!
Се Лянь медленно развернулся и открыл глаза. Хуа Чэн стоял перед ним, прекрасный, как столетия назад. Отсутствие волос сделало его лицо еще ярче, выразительное, острее и опаснее. Се Лянь протянул руку и коснулся его скулы, провел по шее, спустился к груди. Ладонь замерла там, где у живых людей билось сердце.
— Где ты был?
— Гэгэ, я не знаю. — Хуа Чэн накрыл его ладонь своей.
Скопившееся за две тысячи сто пятьдесят восемь лет напряжение было готово вырваться из Се Ляня неуправляемым тайфуном. Он задрал голову, чтобы не дать пролиться слезам. Хуа Чэн поднес его руку к губам и поцеловал пальцы. Се Лянь не выдержал. Ему нужны были ответы.
— Где ты был? — закричал он, вперив гневный взгляд в супруга. Кажется, еще чуть-чуть, и он самовоспламенится. От его крика задрожало стекло, акулы испуганно уплыли вглубь, бокалы с шампанским разлетелись брызгами и осколками, люди попадали на пол, зажав уши руками. Стоявший в центре зала Черновод вскинул руки, словно пытаясь защитить акриловое стекло от разрушения. Ши Цинсюань стоял, зажав рот рукой.
— Я не знаю! — Хуа Чэн подхватил его на руки и рванул к выходу. — Гэгэ, давай уберемся отсюда. Мы же не хотим, чтобы на этих бедных людей обрушились тонны воды и голодные акулы?
— Акул жалко! — донесся до них голос Черновода.
— Отпусти меня, я сам могу идти, — выдохнул Се Лянь. Его сердце билось теперь так, словно хотело проломить ребра, и очень сильно болело. Воздуха отчаянно не хватало.
— О, нет. — Хуа Чэн прижал его к себе еще крепче, будто намеревался вплавить его тело в свое. — Я тебя теперь никогда не отпущу. Я не хочу, чтобы гэгэ снова пережил то, что он пережил. Исчезать — так вместе.
Хуа Чэн притащил его в какой-то зал с осьминогами, опустился вместе с ним на пол и сунул в руки кости.
— Гэгэ, отправь нас домой.
Осьминоги подплыли к стеклам, уставились на них круглыми глазами. Се Лянь бросил кости.
Они оказались в огороде перед его домом, их домом, прямо на грядке с баклажанами редких сортов от Юйши Хуан — ни капли не романтично, но так уж вышло.
— Прекрасные баклажаны, гэгэ, только почему они в полосочку? — удивился Хуа Чэн, все еще удерживая его на руках, и Се Лянь рассмеялся, выплескивая с этим смехом всю боль и горечь долгого ожидания, потерянную надежду и безуспешность поисков. Он смеялся, и смеялся, и смеялся, а Хуа Чэн гладил его по волосам и целовал в лоб, нос, губы, щеки, шею — везде, куда мог дотянуться, не вставая с помятых баклажанов. Се Лянь резко оборвал свой смех, впился супругу в губы и тут же почувствовал поток духовных сил, которые Хуа Чэн стал вливать в него, чтобы привести в порядок абсолютно разбалансированные потоки ци. Продолжая целоваться, Хуа Чэн легко поднялся на ноги и понес его в дом, а за ними бежала собака, оглашая округу звонким тявканьем. При входе в комнату Хуа Чэн споткнулся о лежавшую на пороге кошку. Та развопилась не на шутку и гордо удалилась на кухню, задрав хвост.
— Ты не поверишь, гэгэ, — сказал Хуа Чэн, опускаясь вместе с супругом на кровать. — Но я зверски голоден. Ты мне сегодня с утра пирожки обещал.
***
— Саньлан! — Се Лянь выскочил из дома в одних пижамных штанах, и как хорошо, что одни гости (Черновод и Ши Цинсюань) как раз от них уехали, а другие (Юйши Хуан и ее бык) еще не приехали. Было бы неловко.
Хуа Чэн, до этого укладывающий вокруг пруда декоративные камни, оставил свое занятие. Как раз вовремя — успел поймать споткнувшегося о кошку Се Ляня. Теперь у них было три кошки. И хоть до этого Се Лянь называл свою собаку «Собака», а кошек — «Кошка один» и «Кошка два», Хуа Чэн быстро придумал им всем имена. Ну, кроме собаки. Та не хотела учить новую кличку. Кошек звали Тыква, Дыня и Бок Чой. Так вот. Се Лянь запнулся от разжиревшего до неприличных размеров Бок Чоя и упал в объятия супруга. Из дома выскочила собака Собака и тут же стала гоняться за бабочками.
— Саньлан, — воскликнул его супруг, размахивая знакомым свитком. — Я нашел это, когда взялся стирать твое ханьфу! И ты знаешь, что? Демон и небожитель — они, они… Они наконец поцеловались! О-о-о, это самый счастливый день в моей жизни!
— Ах, это твой самый счастливый день? — усмехнулся Хуа Чэн.
Бабочка села на нос собаке Собаке, и та согласно чихнула. С утра ее гладили в четыре руки, в миске дожидалась сахарная косточка, на улице было полно кошек и бабочек — день и правда выдался на редкость счастливым.