Work Text:
Они тратят последний воздух, чтобы поорать друг на друга. В бесконечном космическом ничего им только это и остаётся — услышать знакомый надорванный от ярости голос и знакомый клокочущий смех. По кнопке катапультирования они бьют как будто в едином порыве. Может быть, даже вместе. По крайней мере, Сакамото больше не чувствует руки, и это хорошо: вывернутая из сустава, та ужасно отвлекала пульсирующей болью. Муцу провожает взглядом капсулу с последними членами экипажа. Через иллюминатор не видно, но Муцу уверена, что алеющее пятно — её мизинец, которым так удачно удалось заткнуть брешь в обшивке. Фантастика или разгерметизация — об этом запертые внутри разваливающегося флагмана уже не узнают.
— Очень жаль, — говорит Муцу, баюкая ладонь, — что мне придётся смотреть, как твой труп пухнет прямо на капитанском мостике.
— А-ха-ха, Муцу! — Сакамото встряхивает головой и кривит губы в улыбке. — Солнечный свет работает и в космосе, а? Мы как раз летим…
Они летят, если бы в космосе было дно — падали бы. Сверхновая всё-таки вырывается из трюма, поглощая их. И претензию на несоответствие товара, заявленного в накладной и предъявленного по факту приёма, уже некому писать. И страховая лишь отмахнётся: откуда им знать, к какой категории отнести транспортировку зреющей звезды в чемодане? Очевидно, что случай не страховой.
***
Прирученное земное солнце перебирает волосы, траву и всех родственников до седьмого колена. Прирученное земное солнце работает без выходных, только с перерывами на затмения, а про уважение к чужому труду на Земле будто не слышал никто. Лучи лижут веки, кусают щёки и уже планируют выжечь на покатом лбу что-нибудь неприличное. Сакамото чихает и открывает глаза. А потом снова открывает глаза. И только потом стягивает тёмные очки, чтобы по-настоящему открыть глаза. Вокруг Сакамото день, жизнь и парк недалеко от хост-клуба под названием «Улыбка». Сакамото принюхивается к парку, парк — к Сакамото. Они знают друг друга вдоль и поперёк, они почти любовники. Сакамото благодарно гладит мокрую траву, он пронизан любовью к миру и счастьем снова быть.
— Сакамото-доно, — зовёт знакомый голос.
— О-Рё-сан!
День начинается без сушняка, головной боли и признаков травм. День начинается завтраком в «Улыбке» и удивительно милой беседой с О-Рё. Сакамото отпускает двусмысленную шуточку по привычке, по привычке же жмурится, ожидая, получить по голове. Под веками начинает печь, мышцы сводит, и глаза приходится открыть, не дождавшись удара. Сакамото смотрит на смущённую О-Рё, он совершенно не понимает, что пошло не так. Обыденность словно спотыкается на этом месте, её как будто заносит на вираже, но уже в следующее мгновение она выравнивает полёт, меняя свой курс. В голове Сакамото это отзывается жжением у висков — и всё.
— Сакамото-доно, — доверительно наклоняется к нему О-Рё, а ворот кимоно её распахивается так, что становится видно даже ключицу, — пожалуйста, тише!
Когда она подносит веер к губам и неловко хихикает, Сакамото приходится выйти подышать. Он переступает с ноги на ногу, косит синим глазом в синее же небо, пожимает плечами: почему, собственно, ему не может повезти? Почему, скажите-ка, он всегда должен получать от ворот поворот? Он что — заложник жанра? А вот и нет! Сакамото пробует на О-Рё весь арсенал нерастраченных подкатов — каждый попадает в цель.
Из постели они выбираются ближе к осени: каким бы плохим капитаном Сакамото ни был, он всегда возвращается к своему Кайентаю. В шкафах дома О-Рё нет его кителя, нет его гэта и шарфа. Сакамото их сюда не приносил, но удивляется. О-Рё обнимает его со спины так сладко, что вывернуться из её рук получается только под новогодние салюты. У Сакамото с салютами всегда так, ведь те похожи на взрывы. Он вздрагивает, когда пёстрый цветок за окном сыплется на крыши осколками радости.
— Мальчик и девочка, — улыбается, глядя на бутафорские взрывы, О-Рё, — как назовём?
— Подожди.
Слова О-Рё будто включают в нём какую-то заложенную программу. Он машинально тянется к своим очкам, на дужке кнопка ровно там, где он помнит. Ещё он помнит, как получил эти очки на планете Рабуфиба. В космосе много разных планет, и однажды Сакамото нашёл Рабуфиба. Там предложение руки и сердца заменил обмен очками, и все половозрелые особи должны были быть женаты. Им с …кем-то тоже пришлось. Мысль стопорится, буксует и обваливается в лепестки беззвучно раскрывающегося салюта за окном. Из дужки в дрожащие пальцы падает кольцо. О-Рё тоже падает. Он ловит её, скорая везёт их в больницу. Дети рождаются. Двое.
Сакамото сдаёт смену: он уложил Тацу, О-Рё укладывает Рё. Коммуникатор Сакамото находит там, где и должен — в Ёрозуе. Правда, теперь Ёрозуя не ютится на втором этаже старого дома в Кабуки-чо, а метр за метром отжирает огромный бизнес-центр у правительственной телекомпании «Джой». Впрочем, светло-зелёный диван тот же, подлокотник у дивана, который нелепо встроен в ряд дорогих кожаных кресел, подран.
— Ностальгия, — печально тянет Гинтоки, поправляя галстук.
— Мунэмицу приветствует капитана, — рапортует из коммуникатора строгий кареглазый ято.
— Слушай, — Сакамото так себе капитан, ему можно спрашивать глупости, — планета Рабуфиба…
— Не стоит беспокоиться, — кивает ему этот Мунэмицу, — компенсацию за моральный ущерб Каентай мне выплатил. За остальное я не в обиде. Свадьба, сыгранная на Рабуфиба — остаётся на Рабуфиба!
— Кайентай? — осторожно переспрашивает Сакамото.
— Каентай, — педантично поправляет его Мунэмицу.
***
Первый свой переворот Муцу планирует в четырнадцать. Она планирует его долго и тщательно. Почему-то ждёт, что вот-вот — и какое-то чудо заткнёт дыры в её отнюдь не идеальном плане. Она и план-то придумывает только из-за того, что чудо запаздывает и не рулит этим скучным процессом. Муцу ходит между клетками, разглядывает рабов: дети, старики — дрянь. Ей не нравится сражаться ради того, чтобы похищать детей и стариков. Причина для переворота найдена.
— Такая себе причина сдохнуть, — говорит капитан Чидори прежде, чем те, кто обещали поддержать, утаскивают Муцу в камеру.
Капитан дарит ей два года гауптвахты. Их хватает, чтобы десять раз обдумать промахи, прикинуть варианты и понять, что только какое-то чудо может подчинить людей словом. Они здесь ято, а это значит, что брать своё нужно силой. И её новый план переворота уже лучше. На вербовку уходит ещё год, Муцу по-прежнему слишком неубедительна. И ещё год она отрабатывает приёмы, заучивает прыжки. Всё разваливается из-за ерунды — бить сторонников стоило сильнее, капитан Чидори перетирает в труху их хлипкую преданность девчонке и кости. Муцу смотрит на плещущееся в ноги море облаков. Под ним нет дна. А есть стратосфера. Или атмосфера. Шарик точно есть — сфера же, пусть и геоид. По трапу барабанят шаги. Плечо встречает плечо, чтобы найти опору. Им достаточно встретиться глазами, чтобы в первый выбивающий страх высоты вдох полёта стать союзниками. Чтобы довериться друг другу так, как могут доверять двое ято, которых пытаются скормить солнцу. Она отталкивает его ногами в обшивку корабля, он цепляет её за шиворот. Днище они пробивают слаженно — упрямыми лбами.
— Камуи, — говорит он, стряхивая кровь с пальцев. — Станешь моей соперницей.
— Муцу, — кивает она, — это ты станешь моим соперником.
Они всё-таки захлёбываются морем и облаками, когда корабль разлетается в щепки. Щепки, конечно, для красивого словца, корабль-то железный. Ухитряются мутузить друг друга и в полёте, и под водой. На берегу неизвестной планеты только скалятся и смеются: ято легко понять, кто соперник, но они понимают, друг другу ими не станут.
— Никуда не годится, — подходит к ним хмурый ято, — бестолковый капитан не научит тебя убивать.
— А ты — научишь?
— Нет, — смеётся он, обнажая для неё своё горло. — Я — Абуто.
Муцу чувствует подвох. Подвох странный, ломкий. Как будто пытаются выдать какао за горячий шоколад. Но Муцу всё равно уверена, что её чудо — вот. Потому, как смеётся по-больному, как голову запрокидывает, волосы тоже лохматые. Всё это деталями собирается в уверенность, Муцу сгребает её вместе с воротом чужого кителя. Неуместного красного кителя. И дёргает на себя, заранее зная, что проиграет. Но этому ято проиграть она не боится: уверена, что выигрывает много больше. И когда он мешает их кровь, когда слизывает капли сначала со своих рук, а затем с живота Муцу, всё становится по-настоящему нормальным.
Абуто так и шатает от Чидори к Харусамэ — ни Муцу, ни Камуи не придают значения, кому именно он говорит «капитан». Однажды Чидори заносит на Рабуфиба. Абуто пьян, он истерично смеётся и протягивает Муцу неказистую шляпу, похожую на корабль, на корзину, на что угодно, только не на предложение руки и что там ещё нужно? Муцу держит в руках его руку. Отвалившуюся механическую руку, в которой зажата огромная шляпа. И тоже истерично смеётся. Теперь они женаты, их свадьба прорезается острым носом корабля, оставаясь только здесь.
— Видел такие шляпы на Земле, — говорит Абуто; шарик зелёной Рабуфиба сужается зрачком в иллюминаторе.
— Что такое «Земля»? — хмурится Муцу.
— У Чидори там есть партнёры, можем навестить.
Но Земля оказывается скучной. Из примечательного — может, только то, что неразвитые люди каким-то чудом смогли победить аманто. Пять статуй. Пять героев войны. Бронза затягивается окислительным зелёным, деревья — листьями, Куроконо — кисэру. На планете из представителей правительства только он. Куроконо поправляет сползающее с плеча кимоно и треплется про бесконечные успехи человечества. Муцу цепляется за какое-то знакомое слово.
— Теперь Каентай занимается торговлей, — заканчивает разглагольствовать Куроконо.
— Кайентай? — переспрашивает Муцу.
— Каентай.
***
— Тупой капитан! — Муцу вытирает сапог об его рубашку и отворачивается.
— А-ха-ха, Муцу! — Сакамото сплёвывает кровь, садится, чешет в затылке. — Я тоже думаю, что это странно.
— Тупой капитан не умеет думать, — цедит Муцу, вбивает внеочередной шифр, чтобы связаться с Харусамэ.
— Йо, кролик, — скалится с той стороны коммуникатора Абуто. — Ваш чемодан любви на пути к адресату.
В новостях как будто и не помнят, что галактический вдох назад по этим координатам была Рабуфиба — планета любви. Планета, у которой от сердца осталось только потухшее ядро, а от жизни — убедительная голограмма для всех, кто пролетает мимо. Муцу и Сакамото помнят этот адреналиновый зрачок в своих иллюминаторах. Здешних — и других тоже. В космосе множество поворотов, космос бесконечен. Как бесконечно число тех, кто мечтает уничтожить хотя бы частицу его необъятности, забывая, что из каждой смерти ветвится что-то другое. Иногда очень похожее.