Chapter Text
Поздняя-поздняя предрассветная ночь птицами шумит за плотными занавесками, стучит в окно снегопадом. В маленькой спальне жарко и тесно от мирно сопящих уставших подростков.
Кто-то спит на полу, подложив руки под щеку, кто-то устало светит экраном телефона, две пары пяток ютятся под пледом на узком диване. Их хозяев Хенджин, кажется, даже знает: несколько раз видел в школе на короткой людной перемене.
И кто вообще их пригласил?
Он переводит взгляд на низкий потолок, под которым, свесив длинные сияющие хвосты, покачивается разноцветная мишура. Весь мир в миг покрывается помехами пьяной ряби, голова ловит вертолеты, и он со стоном переворачивается на бок. Сбитая простыня сваливается на пол, но он этого даже не замечает, продолжает неподвижно лежать на неприятно давящем матрасе. Из дверного проема мигает гирлянда и исчезает в его длинном шумном зевке. Попытка подняться кажется такой далекой и невозможной, что напоминает получение нобелевской премии или выигрыш в лотерею. Он сопит что-то себе под нос, даже сам не в состоянии понять что именно и молит всех богов света облегчить его похмельную учесть.
Знал бы, что проснется будто переломанный, загадал бы пощады на новый год.
На соседней подушке в одеяло до носа зарыт маленький веснушчатый Феликс. Он обнимает во сне пристроившегося между ними Чанбина. Тот, в свою очередь, шмыгает простывшим носом в макушку старшеклассника Чана и, по несложным подсчетам Хенджина, это слишком много для одноместной кровати.
— Эй! — Шепот разобрать получается не сразу.
Или просто слишком долго соображается, что это именно он, а не чье-то бессвязное сонное цоканье.
Но шёпот повторяется, заставляя напряженно вглядываться в черноту коридора. В блеске все той же гирлянды больше не пусто.
Из темноты на него сверкают два знакомых круглых глаза.
— Ты чего не спишь, дурень? — С усилием воли, которой позавидовал бы любой бросающий вредные привычки, скрипит Хенджин.
Его голос севший, хриплый — осложнение после праздника.
Первый новый год без взрослых — хуже любой декабрьской простуды.
По Джисону, вернее по тени, которая маячит и шипит из дверного проема, не сказать, что его эти осложнения коснулись. Мысль о том, что на правах хозяина дома этот чертенок провел остатки ночи, длинной в несколько часов, на родительской кровати в одиночестве, приходит к Хенджину не сразу.
— Идём покажу красивое, — тень-Джисон не унимается и машет нетерпеливой рукой. — Давай скорее!
— Какое еще красивое? — Хенджин страдальчески ломает брови, но, все же, совершает невозможное и, выпутываясь из клубка друзей, садится.
Голова гудит сильнее прежнего, заставляя щуриться. Все мышцы затекли и живот крутит дешевым вином.
— Сюда иди!
Как тот кролик с часами из сказки, только безжалостный…
Хенджин глубоко вздыхает и, не с первой попытки, стекает с горячей кровати. Клетчатая отцовская рубашка измялась и выбилась из джинс. Из-под ее расстегнутых пуговиц белеет растянутая майка, на тыльной стороне руки сетчатый отпечаток от крепкого короткого сна. Вся шея покрыта испариной — никто открыть окно на ночь так и не потрудился.
Хотя, вчера вряд ли кто-то об этом подумал. В суматохе, радостных криках, играх, откровениях и алкоголе никто не думал даже о себе. Свидетели этому — кучки пустых жестянок и бутылок, расставленные по углам.
Переступая спящих, чтобы никого ни дай бог не разбудить и не обречь на собственную участь, Хенджин оказывается рядом с Джисоном. Тот больше не похож на тень. Он румяный, счастливый и пахнет…кажется, печеньем.
— Будешь? — Словно в ответ на его долгий немой взгляд, Джисон ломает и протягивает имбирный домашний пряник. Хенджин готов поклясться, что видел его вчера на елке в качестве украшения. Желудок отвечает первее и жалобно скулит. Снова начинает мутить.
— Давай скорее, я сейчас сам пряником стану. — Ноет он.
Джисон пожимает плечами, пихает сладость в рот и прячет в кармане оставшуюся от нее веревочку.
Он точно стащил его с елки…
В руку вцепляется липкая от сахара чужая и тянет за собой. Мутную голову тут же заполняют сотни привычных, ярких и таких раздражающих вспышек.
Хенджин послушно бредет следом, тупо смотрит на свою большую ладонь, в которой прячется ладонь поменьше и пухлее, и незаметно, как снег растекается, тает где-то глубоко внутри.
Даже с похмельем эти дурацкие бабочки в животе никак не уймутся.
И почему они не передохли от алкоголя, а будто стали трепыхаться только сильнее? Заморить бы их все до единой.
И он точно загадал бы в новогоднюю ночь не болеть на утро, если бы не существовало Хан Джисона.
— Не тяни ты так, — Хенджин вырывает руку и прячет в карман. Она теперь тоже липкая. Такая же, как прилипала Джисон.
Тот пыхтит, что они почти дошли, через две ступеньки преодолевает лестницу и возбужденно топчется наверху, пока Хенджин, мысленно проклиная весь мир, ползет за ним.
Через украшенную гостиную, разбросанные по обеденному столу крекеры и пустую родительскую спальню, они наконец-то оказываются у балкона.
Маленькая дверь скрипит, и в сумрак дома заливается молоко раннего утра. Голоса птиц становятся отчетливее и громче, лезут в привыкшие к тишине уши, кусая мозг.
Последнее, что Хенджин видит перед тем, как протяжно завыть и зажмуриться от тусклого, вцепившегося в глаза света — это восхищение на лице Джисона и странные полосатые вспышки между черными елочными силуэтами.
— Ну смотри же! — Джисон хохочет и теребит рукав его сползшей рубашки.
Хенджин кое-как разлепляет веки, и рот открывается сам собой вслед за ними, но не для того, чтобы съязвить или заворчать — от удивления.
Холодный зимний ветер теребит выбившиеся, спутанные сном пряди, забирается под ворот и дрожью бегает по разгоряченной коже. Снег блестит пушистой сахарной ватой в лучах еще горящих фонарей.
Небо — чистое, тлеющее вот-вот взявшимся рассветом, пронзают сотни длинных извивающихся зелено-голубых пленок. Северное сияние крадется по своду мыльным туманом и растворяется за силуэтами соседских домов.
— Красиво… — Хенджин выдыхает слова с облачком пара.
Нос и щеки начинает пощипывать.
Джисон, свесившись через перила, широко улыбается и тычет пальцем в шелковые ленты неба. На нем одна легкая футболка и нет носков, губы в трещинах и изжеванные и, кажется, что он сам сияет ярче любого солнечного света, застрявшего в атмосфере.
— Говорил же! — Не отрываясь, он снова смеется и едва заметно ежится. Хенджин проглатывает улыбку, угукает нечленораздельное и ловит себя на том, что смотрит вовсе не на небо.
Сердце пропускает удар за ударом.
— Простынешь. — В два шага он оказывается рядом, спускает с плеч нагретую то-ли телом, то-ли чувствами рубашку, и та мягко ложится на продрогшую спину Джисона. От того точно пахнет овсяным печеньем и сладостями.
Они жмутся друг к другу плечами, где-то вдалеке слышно шум шоссе.
Между ними километры недосказанности, пара лет дружбы, игры в приставку по выходным и загаданное на новый год желание. То самое. Сокровенное и таким трудом наконец созревшее у Хенджина на языке.
Он обязательно признается.
На то оно и новогоднее чудо.
Обязательно признается, но позже.
Джисон хочет что-то возразить, но натыкается на хмурый теплый взгляд и лишь сильнее кутается в пропахший одеколоном Чана и мандаринами воротник.
Северное сияние не унимается еще какое-то время, пока не тонет в рассвете. Покачиваются покрытые белыми шапками сосны, барабанит дятел.
Джисон достает откуда-то очередное печенье, на этот раз шоколадное, и то крошится на перила. Хенджин тихо хихикает, завязывает волосы потуже и понимает, что чертовски замерз.
За спинами дом начинает гудеть разговорами и звоном посуды.
Пожалуй, этот год начался неплохо…протрезветь бы еще…