Work Text:
Каждый вечер они встречаются на одной и той же остановке на краю города. Почти что на краю мира. Это так естественно, правда?
В это время до Города-на-Горхоне уже не едут электрички. Осенью солнце рано садится, а последний поезд уходит ещё раньше. Остаётся лишь ждать автобуса с легендарным номером, который только раз в два часа здесь и проезжает. Оно немудрено: его маршрут огибает окраины бушующего соседнего городка, цепляя с них последнюю пыль и суету, запасаясь ей для длительной поездки в глушь: чтобы хватило на обратный путь, чтобы можно было вернуться. Это обязательный обряд перед поездкой в "тот" город, без него не водителям, нет..."перевозчикам", увы, никак. Иначе сгинет эта дряхлая железная лодка, пропадет с концами, канет в пучину травяного моря и редких антен. Степь особенно страшна в это время года.
Но и по-своему успокаивающая. Иначе талантливый архитектор не стал бы и пытаться находить себе там место, верно? Ему и его брату обязательно нашлось бы место в более шумном соседнем городе или в той же столице. Петр никогда не умел быть внимательным к людям. Да, в этом местечке они были весьма и весьма специфичны, но дело было не в них. Он смотрел на них сквозь объектив фотоаппарата или палки мальберта, предавая холстам или гипсу очертания самой прекрасной и никогда не повторяющейся фигуры: очертания человеческого тела. Изредка его цепляла щербинка в зубах во время чьей-то улыбки или морщины на лбу, когда кто-то хмурился, и тогда фигуры приобретали эмоции. В рисунках не было ни капли от мыслей художника, люди не могли этого передать. Ни в мимике, ни в позе им не удавалось зацепить хотя бы частицу его мыслей.
Петру был больше понятен язык молчаливых зданий. Невероятных построек или напротив: слишком уж простых и наивных, словно молодая девица. Люди на чертежах, если и появлялись, служили лишь массовкой. Для сравнения размера или чтобы заполнить пустоту на заготовках. Они были так же мертвы, как и его картины. Люди слишком динамичные, переменчивые, чтобы хранить. Поэтому их необходимо запечатать в гипс или навеки заточить в одной четко определенной позе на картине, тогда их можно будет попытаться сравнить с величием зданий, способных заточить душу или наоборот выставить её напоказ.
Изредка бывает, когда люди сами похожи на здания. Несмотря на то, что между ними много общего. Стены тоже способны дышать. Стены способны слышать, запоминать, смотреть. Единственное, что они не могут – это говорить так, чтобы люди были способны услышать. Но это временно, надо только подождать. Касаться души надо не торопясь. Мало людей так умели.
Но с одним таким Петр знаком. Они с ним ужасно похожи и невроятно различаются. Рубин напоминает постройку. У него теплые грубые на ощупь руки, словно древесина. Дерево всегда хорошо хранит тепло, но оставляет занозы при прикосновении: не желает делиться частицей себя. Его руки касались только скальпеля, зажимов и мертвецов. В стенах прохладного морга надо уметь сохранять тепло, как термос. Не пропускать его и не делиться с ледяными лезвиями и чужими конечностями. Мертвые – самые жадные до тепла существа на Земле. По словам патологоанатома, Петр и так был одной ногой в могиле: алкоголь его губит. Скоро совсем перегорит, как лампочка.
Да. Он тоже становится жадным.
Тяжёлая поступь и осанка не вписываются в очертания старого автобуса. Слишком памятные для потертого пола шаги. Они, как и плечи, всегда негибкие, тяжёлые, будто замурованные навсегда в одном положении. Это потому, что вылеплены из гипса: коснись их, и на руках останется меловой след. Но несмотря на неповоротливость и непластичность, гипс надёжен. Эти плечи много на себе несут, в том числе и голову, тяжёлую и без всякого твирина. Поэтому Станислав залил их гипсом, чтобы сутулые, они не подвели. Застыли, затекли в устойчивом положении навеки и больше не изменились.
Но мощным плечам будет туго без опоры. Даже Многогранник держал на земле длинный штырь. Патологоанатома держали ступни. Такие же неповоротливые, шаркующие, так и видно: гипсовые сухожилия. Не очень удачный выбор материала для фундамента...
Но ничего. Пётр архитектор, он знает, что любое здание можно реставрировать, даже самое ветхое. Даже самый кривой дом может стоять. Этим здания отличаются от людей.
Можно дать упасть тяжёлой голове на собственное плечо. Не такое крепкое как гипсовое, но опору можно изготовить из самого разного материала, даже из самого гадкого.
И помолчать. От громких звуков стены разваливаются, уставшие фрески трескаются и осыпаются. В наушниках тоже тишина. Петр забыл включить в них музыку, но уже одолжил свой. Это тоже вошло в привычку. Отнюдь не вредную, нет. Проводные наушники с лёгкостью пропускают шум, тем более поделённые надвое, но за крошечным барьером чётче слышно мерное дыхание. Совсем рядом. Его не заглушают шум колес, скрип тормозов и обветшалых дверей. Это они заглушают его своей живой тишиной.
За окном плывут линии передач, по-пастушьи перегоняя облака. Изредка ещё встречаются деревья. Всё ещё розовеет закат.
– Уже приехали?
– Нет. Можешь ещё немного поспать.
– А ты?
– Я слушаю музыку.
Она не в наушниках, не на улице. Возможно, просто на словах.
Возможно, где-то ещё.