Work Text:
Осознать происходящее оказалось до ужаса просто.
Это конец.
Трудно лишь пока понять для кого именно.
Под ними — миллионы Колоссов, земля сотрясается от их поступи, сжигающей все надежды с каждой секундой. Вокруг них — паника, крики отчаяния, стоны боли, мольбы.
Но он их не слышит. Будто в вакууме: оглушающая тишина, мыслей нет, кроме одной единственной… Думать о том, что уже позади — мучительно.
Это конец.
Тот самый конец.
Тот, о котором в течении мучительно долгих, —откровенно кошмарных, лет, молили, в страхе найти свой конец в пасти Титана, как в той детской страшной истории, которая известна всем, которую они впитали с кровью. Каждую секунду проживая в страхе потерять. Отца или мать, брата или сестру, сына или дочку. Страх настолько укоренился в их сердцах, что они, привыкшие жить как стадо овец, ограждённое высоким забором, молча ожидали, когда же с них придут сдирать шкуру.
Но любой страх можно преодолеть.
Вранье.
Всегда будет что-то, от чего избавиться не получится хоть деньгами откупайся, хоть сердце пожертвуй.
Но вот можно лишь сделать вид, что преодолел, можно притвориться сильным. Улыбаться можно и дерзить всем подряд, показывая свою смелость, а по ночам давиться слезами, молча кричать в подушку и прятаться под одеялом от своего же родного страха. От всего мира. Но только правда в том, что это не поможет. Потому что от себя под одеялом не спрячешься, как бы сильно не хотелось.
Они перестали обманывать себя после первой встречи с Ними.
Наивные дети.
Они перестали обманывать себя, когда впервые увидели смерть своих товарищей.
Отважные кадеты.
Они перестали обманывать себя, слепо следуя за Главнокомандующим, вверяя свои сердца и жизни.
Верные воины.
Вот так они перестали обманывать себя.
Они напуганы. Они в ужасе. Их страх реален, как ничто в этом мире. Их страх рядом, ходит по пятам днём и ночью шепчет свои потерянные песни, тревожа душу.
Но они должны бороться, ведь если и есть в этом мире верная истина, то каждый с ней знаком, — однажды это наконец-то закончится. Когда-то наступит конец.
Наступил.
Сейчас, смотря на всё это с высоты птичьего полёта, Жан чувствует его…
Страх?
Нет.
Сковывающий липкий ужас?
Нет.
Тянущая, режущая, убивающая боль — вот что это такое.
Это грусть и тоска, чувство собственной беспомощности. Это отчаяние.
Он может поклясться, что физически чувствует неизбежность конца. Его полную обреченность.
Совсем не того конца, о котором они все, наивные дети, грезили.
У его неизбежного конца глаза уставшие, взгляд пустой, но шаг как всегда решительный. Как всегда — один против всего мира.
Он сказал, что они свободны. Он сказал, что теперь они вольны делать что угодно. Сказал, что если их воля — убить его, то пускай будет так. Его конец смиренный
Вот ублюдок.
Конченный эгоистичный мудак.
Возомнил о себе чёрт знает что, и наворотил делов опять, а ты хоть в котле варись — мир спасай. Честно, Жан устал, очень устал, но он знает, что скоро это закончится.
У Эрена никогда ничего не получалось хорошо. Костёр разжигает коряво, за уборку от Аккермана всегда получал нагоняй, да и думать самостоятельно у него не особо хорошо получается.Вот все доказательства перед глазами. Картина маслом
«Я убью всех за пределами стен».
«Моя свобода — двигаться вперёд».
«Разговаривать я больше не буду»
В этот раз Эрен явно переборщил с самодеятельностью.
Это же надо было до такого додуматься, Эрен.
Жан никогда не мог понять его, сколько бы не пытался. А он, — хотите верить, или нет, — чертовки много раз пытался
И когда всё стало таким? Когда все пошло под откос?
Когда этот болван впервые превратился в титана на глазах у сотни напуганных бедняг? Когда отряд Леви отдал жизни в битве с Женской особью? Опыты Ханджи сотворили с ним такое?
Или это случилось в Шиганшине?Может, когда всплыла правда о его отце? Марлия? А может, всему виной тюрьма? Атмосферка там была не из благополучных.
Нет.
Нет, это случилось намного раньше.
Теперь кажется, будто Эрен начал обманывать себя ещё задолго до.
И плакать громко и надрывно, забившись в сарае, вдали от казарм, яростно утирая слёзы и, закрывая себе рот, выть от боли, проклиная себя и свою бестолковость. О боже, Эрен.
Плакать тихой ночью долго и горько, пряча лицо в подставленном плече, судорожно цепляясь за потёртую старую рубаху, чтобы на следующий день делать вид, будто ничего не было и бежать кричать всему миру, что он в порядке, что справится.
О боже, он чертовки не…
Он чертовки не в порядке, он чертовки не справляется. Он чертовки раздражает этой своей дебильной упертостью и тяжёлым ударом, сто́ит в очередной раз сказать ему это, не жалея, прямо в лицо. Он чертовски раздражает, когда не может спать по ночам из-за этих сраных кошмаров-воспоминаний. Раздражает, когда не приходит в себя едва ли не целую неделю, а потом опять лезет в самое пекло. Раздражает, когда улыбается этой своей самой придурочной улыбкой, больно хватая за шею, притягивая к себе. Раздражает горечь близости, когда солёные слёзы полосуют лицо.
Жану тоже хочется плакать, и цепляться. Останавливаться не хочется, хочется жить.
Он больной на голову.
Да, Жан сошел с ума. Тут всё понятно — у него просто поехала крыша, потому что иначе с этим суицидальным маньяком просто не выжить. Еще одна истина...
Они оба отбитые. Наглухо.
Поэтому, наверное, им было так хорошо вместе. Хорошо хвататься за руки, говорить кулаками и объясняться пинками, драться, оставлять друг на друге синяки и получать наказания, чтобы отрабатывать потом вместе, вдвоём. Чтобы обрабатывать ссадины, подолгу разглядывая, запоминая. Хорошо было игнорировать друг друга, когда вокруг были другие, а позже «случайно» поймать взгляд и улыбнуться (отвернуться)
Так хорошо, что страшно.
Страшно потерять.
А после мучиться каждый день и каждую ночь вдали от него, зная — не остановится. А потом притворяться с каждый новым рассветом и закатом, что Он в порядке, что Он справится.
А могут ли они вообще быть в порядке? Справятся ли?
Справятся.
И если закат унесёт сегодня их жизни, он будет в порядке.
В конце концов, им с Эреном никогда не нужны были разговоры. Они встретятся в последней битве, и, возможно, тогда Жан наконец-то поймёт его
свой неизбежный Конец