Work Text:
Были моменты, когда он брал на себя слишком много.
Некоторые говорили, что по нему это было видно даже издалека, пусть и никогда не вдавались в подробности, отводящие взгляд и потирающие переносицу, словно он делал что-то не так, бросая на них недоуменные взгляды. В итоге ему оставалось лишь гадать, что так привлекало к нему внимание, причём не самое лестное. Серьёзно ведь, кому будет приятно, когда называть тебя ходячим трупом у тебя же за спиной умудрилось войти кому-то в привычку?
Уж точно не ему.
Хотя сегодня тоже был, наверное, не лучший день.
График был битком забит еще со вчерашнего вечера, который сейчас, если честно, казался таким безнадёжно далеким, что это ощущалось так, будто Саихара пробежал целый марафон, причём несколько раз подряд, и если он не вернётся в квартиру по крайней мере в ближайшие полчаса, то он просто умрёт на месте.
Неужели прошли только лишь сутки?
…Неважно, впрочем, — даже если и согласиться, то он в это не поверит.
Он вздыхает, отвлекаясь от пейзажей, проносящихся в окне такси, пустым, утомленным взглядом рассматривая экран блокировки своего смартфона, на котором красовалось их первое совместное фото.
Были моменты, когда он сильно удивлялся своему прошлому.
День выпускного, незнакомец-шутник из параллельного класса, пьяная дымка в глазах, развязанный галстук и шумная, шумная музыка…
Кто бы мог подумать, в самом ведь деле.
Еще ведь совсем недавно было так странно принять факт того, в каких отношениях они находились: когда он смущался и не мог найти себе места после недопониманий, что возникали из-за очередной лжи сорванца всё такого же, каким тот был ещё в школе; когда Кокичи дулся на него часами напролёт, а потом на следующее же утро налетал с объятиями и вёл себя, как ни в чём не бывало, что временами казалось чересчур уж притворным; когда всё еще не устаканилось, и, если честно, было хаосом большим, чем он когда-либо мог себе представить.
Доля ностальгии проскальзывает у Шуичи в мыслях — первые их свидания, дни совместной жизни, ночи в постели… Хорошие они были или нет, если честно, совсем не казалось важным теперь. Теперь он не мог представить и единого дня без этого человека, — и это, к счастью, было взаимно.
Однако не могла не идти кругом голова от осознания того, как круто всё изменилось сейчас: весь его мир будто перевернулся с ног на голову, а он будто не успел и глазом моргнуть.
Они почти подъезжают к его дому, когда последние лучи заката скрываются за высокими многоэтажками, оставляя на дороге орнамент теней деревьев, которых на этих улицах было действительно очень много.
Были моменты, когда он… переживал.
Не то чтобы сильно, не то чтобы это когда-то заходило дальше кратковременной замкнутости в себе и лёгкой апатии, но иногда ощущение, что он никогда не сможет с точностью сказать, лгут ему или нет, бывало слишком навязчивым, — и с каждым словом Кокичи он всё больше и больше чувствовал себя паршиво.
На самом деле, не то чтобы действительно были такие уж веские причины грызть себя из-за этого, и не то чтобы он мог обижаться на Ому за то, каким человеком он был, — за то, каким человеком Саихара, собственно, и полюбил его, такого… удивительно необычного.
Просто тяжёлые периоды, наверное, есть и были у всех.
Если подумать, было и впрямь поразительно, каким отрезвляющим мог быть отблеск кольца на собственной руке.
Шуичи тихо посмеивается, игнорируя непонимающий взгляд водителя — высокий парень с зелеными волосами был ему незнаком, так что, наверное, был новичком. Впрочем, не то чтобы ему не было всё равно.
Рюкзак кажется немыслимо тяжёлым, когда он выходит из машины, заплатив за проезд. Это лишь начало июня, еще не слишком тепло, однако ветер гуляет вовсю. Саихара часто замерзал, забывающий заботиться о себе как следует, так что это не слишком удивительно, когда мурашки пробегают по его открытым запястьям — он всё же закатал рукава в такси, о чём пожалел тут же, стоило ступить на асфальт.
Однако его радовал тот факт, что он еще успевал как следует подготовиться к грядущему дню рождения Омы — отчего-то его хотелось особенно порадовать в этом году, и он думал над подарком еще с самой зимы.
Конечно, он все еще брал на себя слишком много, но, как самопровозглашенный и очень влюблённый придурок, он, очевидно, мог себе это позволить, — он хотел устроить сюрприз. Даже если Кокичи с Каэде явно не обрадуются, узнав, что тот приготовил всё сам и наверняка запрут его дома, устроив многочасовой киномарафон с кучей еды и не дадут даже позвонить на работу, чтобы отпроситься.
Конечно, это уже будет потом. И думать об этом он тоже будет потом.
Потому что когда с гулким звуком раскрываются двери лифта, впуская его в подъезд, единственное, о чём может думать Саихара — это его жених, любимая кровать, и двенадцатичасовой сон, который он, как искренне считал, полностью заслужил. Хвала богам, завтра был выходной.
Хотя, конечно, вечером он снова поклянется себе в том, что больше не будет работать больше, чем нужно; конечно, уже к утру понедельника эта клятва вновь окажется пустым звуком, в очередной раз побивая рекорд его невыполненных обещаний.
Но тугая кнопка звонка еще никогда не была такой приятной на ощупь.
И, конечно, были моменты, когда было грустно, когда было тяжело, когда душу тянул вниз якорь невообразимой тяжести — и не виделось этому выхода, и не казалось, что когда-нибудь будет в этом нескончаемом холоде, немыслимой и удушающей печали.
Были моменты, когда сердце пускалось в пляс, когда тепло облегало его, точно мягкое, мягкое одеяло.
Были моменты, когда не было ничего: ни грусти, ни счастья, ничего больше.
Шуичи глубоко зевает, прикрывая рот рукой когда полоска желтоватого света просачивается на серый бетонный пол.
Но никогда он не переставал дивиться лишь одним.
Потому что только тогда, когда он открывал дверь, встречал своего парня, устало после тяжёлого дня падал в неуклюжие объятия его костлявых, но невероятно тёплых рук, и засыпал, стоило только лечь, наконец, на светлые простыни их кровати, он мог полностью проникнуться ими — до каждой составляющей, до каждой секунды, пропуская через себя всё, что только было можно.
Потому что ему даже не бывало холодно в такие моменты.
Потому что только открывая эту, всё еще казавшуюся новой, особенную, дорогую сердцу дверь, он по-настоящему чувствовал себя дома.
И даже если за окном громко выли мешающие спать сирены полицейских машин, звонко распускались цветы салютов или пели ледяные зимние метели, — ему было абсолютно, абсолютно всё равно.
Потому что это были моменты, когда он любил — и любил всей душой.
И он дорожил ими больше всего.