Work Text:
металлические браслеты обжигают кожу льдом и трут до крови.
юля смотрит в золотые глаза напротив, на шахматную доску, клетки и — понимает. к сожалению.
юля — криминальная журналистка не просто по случайности. она не боялась лезть вперед полиции к преступникам, не боялась, когда снимала репортаж в центре погромов, не боялась, когда добывала информацию такими методами, за которые не выбралась бы из суда.
сейчас юля кусает губы с мерзкой липкой помадой и дышит на счет.
разумовский перед ней почти такой же, как был в репортаже — чуть старше, чуть потрепанней, волосы зализаны иначе. господи боже. глаза золотые. глаза — чужие, дикие, такие бывают у людей, которым уже все равно. юля в них не смотрит.
юля смотрит за спину, на клетку; на друзей, коллег, на злого и сосредоточенного игоря. игорь пытается ругаться, спорит с разумовским, говорит юле что-то. юля не слышит, в ушах стучит сердце и отдается собственное дыхание; юля не может даже разозлиться как следует.
времени собраться разумовский не дает.
юля в шахматы-то играла — в детстве, в начальной школе в кружке; потом ей надоело и она ушла, забросив шахматы на самую дальнюю полку у бабушки.
юля в шахматы играла — недавно вот, с игорем.
он учил, как ходить и обманывать, рассказывал истории из детства, рассказывал про друзей. играли на шоколадки и на поцелуи, не успели додуматься до партий на раздевание.
теперь у юли ставка не милка с карамелью, теперь — живые люди, какой же бред, даже для чумного доктора перебор. весь этот цирк — перебор; тут даже плитка на полу выложена черно-белой, все какое-то театральное, пластиковое, искусственное. разумовский постарался и сделал из убийства фарс, распихал какие-то культурные отсылки везде, где смог.
исключительно для самого себя, потому что только поехавший станет на такое смотреть.
разумовский, ублюдок, нарядил ее в свадебное платье. по всем правилам — фата, каблуки, перчатки; как специально на нее подобранное и сшитое. юля бы не удивилась. только букет забыл. и обручальное кольцо, которое юля сняла.
узнал же откуда-то.
— я надеюсь, ты умеешь играть, — улыбается он. — вышло бы неловко.
— да пошел бы ты нахер.
разумовского развлекает ее наглость, смешит паника; уверенность человека, который точно знает, что все пойдет по его сценарию.
юля не помнит, как ходят фигуры — но делает первый ход.
как будто у нее есть выбор.
для проигрыша в шахматах хватает одной потери — юля понимает это слишком хорошо, когда слышит взрыв.
она заставляет себя смотреть на доску. продолжай играть и молись, и тогда кто-нибудь выживет. и тогда кого-нибудь спасешь.
юля ничего не слышит — только стук шахмат о доску и собственное дыхание; юля ничего не видит — только экран и фигуры. ничего не чувствует, даже боли в закушенной губе.
она готова рискнуть собой — но только не другими. никогда не была готова. есть разница между тем, чтобы обличать мудаков в политике и рассказывать про уголовные дела без вежливой цензуры — и тем, чтобы идти по головам близких.
разумовский, конечно, откуда-то это знает. слишком догадливый изобретательный ублюдок. устроил все это — зал, венеция, клетки, шахматы — только чтобы отомстить. таких обычно показывают в фильмах про супергероев; только юля — не героиня, не избранная и не волшебница, и все, что она может — играть по правилам.
по нечестным правилам. для разумовского каждая фигура просто пешка, случайный наемник, которому не повезло; для юли — живой человек. близкий.
своим королем разумовский выбирает волкова.
— на чашу весов надо ставить что-то равноценное, чтобы играть было интереснее.
волков — и равноценный игорю. юле смешно и страшно, и она кусает губы до крови, чтобы молчать. чтобы не сказать ему в лицо все, что думает об этом.
потому что олег волков — старый друг, черт знает кто, бывший одноклассник, военный — не соотносится с игорем. никогда бы не смог.
юля не сходит с ума, юля полностью осознает, что делает, когда ставит разумовскому мат. убирает короля с доски. если разумовский и правда чем-то рискнул — юля отчаянно на это надеется — он должен за это ответить.
а она должна выиграть.
когда ошейник не взрывается, юля думает — подстраховался, сукин сын, и от этой мысли злость обжигает снова. чтоб ты сдох, волков, желает она от всей души.
а потом разумовский встает и стреляет — пять раз, юля считает на каждый пропущенный стук сердца, — и волков падает на пол сломанной марионеткой и больше не шевелится. не дышит.
юля его не знала никогда, кроме как из документов по делу, но не может спокойно смотреть. на тело, на кровь по всему полу, на то, как дрогнула и тут же выровнялась рука с пистолетом. на то, как разумовский поправляет пиджак и садится на место.
— правила есть правила, — улыбается он. радостно, открыто, как будто не убил только что человека. несколько десятков человек.
может, если бы он просто ее убил, было бы проще. юля так и сделала бы, в конце концов — если бы она могла, если бы она тогда знала, просто дала бы разумовскому по голове чем-нибудь тяжелым. так, чтобы наверняка.
если бы ее не пристегнули к креслу, она бы разбила этот чертов экран о чужую голову.
юля играет, и в голове навязчиво крутится мысль о том, что ногти достаточно острые. что — игорь рассказывал — человек в состоянии аффекта может сломать другому шею. что стулья не прикручены к полу и достаточно тяжелые для.
что она, в конце концов, уже не против.
партия слишком долгая. юля почти ощущает, как тянется время; как страх исчезает вместе с адреналином и оставляет после себя только трясущиеся руки.
она хотела бы бояться, потому что он должна бояться, потому что это правильное и закономерное развитие событий: твоих близких ловит поехавший маньяк и ты боишься за них. люди так делают, потому что это нормально.
только юля не боится. как будто что-то перегорело, как будто щелкнули выключателем — и, сколько ни смотрит, испугаться не может. ни из-за разумовского, ни за других. даже за себя уже не получается.
юля сжимает зубы до боли и продолжает играть.
все равно, куда ни иди — кончится все одинаково. разумовский, хоть и сволочь, все-таки умный — юля в этой игре победителем не выйдет никак.
шах и мат, хохочет разумовский, и сбивает ее фигуру. короля. ты проиграла, милая, как только оказалась за этим столом.
пять, четыре — юля считает про себя секунды.
— я тебя люблю, юль.
игорь, дурак, ей улыбается.
а потом — перестает.
юля не слышит щелчка наручников за собственным криком.
зато прекрасно слышит, как смеется разумовский. не прекращая, взахлеб.
стекло режет пальцы, когда юля вцепляется в осколок.
вот преимущества ее работы и ее отношений — она точно знает, куда бить, чтобы наверняка.
просто не успевает.
какую-то жалкую секунду, которую тратит на игорь бы не простил, и стекло выдирают у нее из рук, разумовского оттаскивают и — все внезапно кончается.
все кончилось еще тогда, когда ее притащили в этот зал. юля просто не сразу поняла.
и проиграла, как только разумовский начал партию.