Archive of Our Own

Этот человек был странным. По началу Ангел даже имени его запоминать не хотел — какой в этом толк? — и успешно пользовался тем, что в их отряде всего один человек. Не перепутаешь.

Но почему-то имя всё равно врезалось в память и так и не отпустило.

Аки Хаякава.

Красивое.

Но звать его просто человеком Ангел не перестал. Вот ещё. А тот его, как в насмешку, не перестал звать демоном. Это упрямство было взаимным и узнаваемым, и у Ангела иногда от нетерпения подрагивали крылья. Хотелось ими человека удержать. Чтобы никуда не делся, не рвался на верную смерть — «Тебе и так осталось меньше двух лет, куда, куда ты так бежишь?» — и просто потихоньку раздражал, находясь рядом и в безопасности. Относительной, конечно же.

Это желание тоже было абсурдным, и Ангел очень криво мог сам для себя это объяснить, чтобы уж совсем так в омут с головой не бросаться, чтобы оставить себе пути отступления. Просто Аки до безумия деятельный. И вот его, Ангела, поставили к нему, Аки, пару? Это звучало как очень жестокая шутка. Но злиться всё равно не получалось.

У Ангела давно ничего не получалось. Мир за стеклом, мутным, пыльным, с едва заметными разводами. Тяжёлое тело, словно и не его вовсе, словно он не должен парить над всеми, как это и полагается нормальному ангелу. И крылья такие же серые, как и всё вокруг. И очень громкие и шумные голоса вокруг, такие яркие и оглушающие настолько, что хотелось иногда ото всех крылом отгородиться.

Мороженое было вкусным. Оно было таким сладким, что Ангел, пожалуй, слишком увлёкся. По правде говоря, он бы от ларька с мороженым до конца патрулирования не отлипал, будь его воля. Такое было под запретом, а Аки, несмотря на неповиновения, таскал Ангела за собой, без вопросов покупая ему очередное мороженое. Это было приятно. И мороженое, и Аки. Ангел ещё точно не определился, что из этих двух пунктов ему нравилось больше.

«Он хорошо знает, как договориться с демоном», — со вздохом заключил Ангел. Пальцы от мороженого были липкими и сладкими, хотелось помыть руку или хотя бы вытереть её салфеткой. Но беспокоить человека не хотелось, уж слишком он был дёрганным. Вот и руки дрожат, едва заметно.

Руки. Какие красивые у него руки. На какое-то ничтожное мгновение Ангел представил, как эти руки касаются его рук. Наверное, держать человека за руку приятно? Люди же часто так делают.

Ангел растерянно посмотрел на руку. Медленно сжал и разжал пальцы. У него было такое ощущение, знакомое, но непонятно откуда и почему. Крутилось что-то неясное и размытое, тревожное. Перед глазами вспыхнуло белое пятно, и Ангел вздрогнул, очнувшись.

— Не игнорируй, когда с тобой говорят, — Аки протягивал ему салфетку и едва заметно хмурился. Но не злился. Ангел не знал почему, но он знал это, чувствовал. И от этого было ещё более неловко.

— Хорошо, — принимать чужую помощь было непривычно. И взгляд вновь прикипел к рукам.

Аки Хаякава сам по себе был красивым. Это Ангел заметил только сейчас, стоило только повнимательнее присмотреться. Стройный, подтянутый. Сильные руки с длинными пальцами. Бледные и сухие губы, чаще всего поджатые. Темные и бездонные глаза. Раньше — пустые. Но сейчас словно ожившие.

За ним было приятно наблюдать. За всеми изменениями, которые с ним происходили, даже если они не несли за собой ничего хорошего. Ангел не имел права вмешиваться — это не его дело, так ведь? Позволит ли ему сам Аки? Вряд ли. Но не наблюдать Ангел не мог.

Аки изменил его. Он не смог изменить отношение Ангела к собственной жизни, но напомнил о ценности жизни других. Напомнил и заплатил за это слишком много.

Руки у Аки красивые и сильные. И Ангелу хотелось бы касаться их и касаться, но цена была слишком велика. Раньше бы это его не смутило. Раньше бы ему и не захотелось. А ему бы просто чувствовать тепло чужого тела и уверенное и твёрдое объятие.

Он хотел бы разделить последние моменты жизни этого человека с ним. Возможно, он бы даже хотел украсть его последний вздох — ничтожное время, которое он никогда бы не растратил. И сохранил бы в памяти, как и последний поцелуй.

У Аки взгляд прямой и уверенный — он не сомневается в том, что делает. Он редко сомневается в чём-то, если уже принял решение. У Аки хватка стальная, и Ангелу бы испугаться, разозлиться, возмутиться, но порыв гасят на корню, вышибая из лёгких ненужный воздух.

Его целуют.

Бумажка — единственная преграда. Это и на поцелуй не похоже вовсе, скорее пародия на него, но. Но сердце, глупое сердце, стучало слишком громко. Хотелось закрыть себя и Аки крыльями, чтобы никто не видел, чтобы этот момент был только их и только для них двоих. Хотелось сбежать куда глаза глядят. Хотелось просто растянуть этот момент на вечность…

Он отстранился, когда почувствовал, что Ангел подался вперёд. Приложил к своим губам — таким красивым и желанным — палец, и Ангел замер, повинуясь немой просьбе.

Им нужно быть аккуратнее.

Им можно касаться друг друга через одежду. Держаться за руки, не чувствуя тепла кожи, только тонкую ткань перчаток. Передавать непрямые поцелуи и довольствоваться тем, что у них уже есть. Потому что большего они получить не смогут.

Они могут пока только терять.

Ангел теряет руки и вместе с ними — ещё одну возможность прикосновение к Аки. Он становится молчаливей обычного, и Аки это замечает, Аки это понимает, но легче всё равно не становится. Ангел бесполезен и его могут убить. Он был готов к этому ещё очень давно, но он хотел бы умереть после (своего) человека. Потому что Аки уже настрадался. Аки потерял слишком многое. И Ангел не хотел бы становиться причиной слёз этого бесконечно уставшего и разбитого человека.

Он хотел бы жить ради него.

Он всё вспоминает. И он даже не может схватить Аки за руку, за плечо, повернуть к себе и закричать, чтобы тот не делал того, что делает. Он может драться, но и это оказывается впустую.

Он может только терять, и сначала он теряет свободу, а потом от него ускользает и Аки. У него нет рук, чтобы удержать человека, у него нет своей воли, чтобы против демона восстать.

И последний поцелуй украсть всё равно не получается.