Work Text:
Кэйе пять, и его все обожают.
Ему говорят об этом прямо. Называют «чудесным ребёнком», гладят по голове, втихую угощают сладостями. Правда в том, что Кэйя самый обычный, прикосновения он не любит, а от сладкого уже тошнит. Однако он улыбается. Благодарит всех и каждого, кланяется, выражая признательность. Отец одёргивает — слов достаточно. Принцу не пристало склонять голову, кто бы перед ним ни был. Кэйя сглатывает, поёжившись от холодного тона, и дёргает уголками губ, когда тяжёлая рука касается волос.
К приёму его готовят с десяток слуг. Одевают, причёсывают, припудривают белым смуглое лицо, и от пыльной взвеси хочется чихнуть. Так и случается — у его носа оказываются сразу три платка. Кэйя благодарит всех с улыбкой, успокаивается, слыша привычное «какой милый мальчик». Ему надоело, если честно. Хочется выйти во двор, спрятаться в конюшне и, пока его не хватились, покормить одну из своих любимых лошадок. Но тогда все расстроятся. Прислугу накажут, а его больше не назовут хорошим.
Ничего. Снежинку есть кому покормить, а Кэйя нужен отцу на приёме. Он вообще всем нужен, если верить тому, о чём шепчутся в коридорах. Кэйя же молчит. Взрослые разговоры не для него, и понимает он ещё мало. Ему всего лишь нужно быть хорошим ребёнком, этого достаточно. Пока достаточно.
В зале оживлённо, однако все стихают, едва он выходит из-за колонны. Люди склоняют перед ним головы, а Кэйя замирает, удивлённый непривычному алому.
— Это влиятельная семья наших соседей, — говорит ему отец, приобнимая за плечо.
— Благодарим за приём, принц Кэйя, — прикладывает руку к груди мужчина. — Крепус Рагнвиндр, а это мой сын, Дилюк.
Старший Рагнвиндр прочищает горло, и Дилюк, спохватившись, повторяет жест за ним.
Его лицо светлое без всякой пудры. Алые волосы окутывают его ласковым пламенем. Такое же горит в глазах, обрамлённых светлыми ресницами, и Кэйя не может отвести взгляд. Делает шаг назад, чтобы ненароком не потянуться к пылающим прядям — просто проверить, обожжёт или нет.
Обжигает. Но не волосы. Безразличие.
Этот парень обращает на него примерно ноль внимания, однако страшнее другое.
— Какой чудесный ребёнок, — говорит одна из придворных дам в сторону Дилюка, и для Кэйи это приговор.
Они уезжают на резной чёрной карете в умирающее солнце, такое же алое, как их волосы.
— В чём дело? — спрашивает отец, а Кэйя впервые решает побыть плохим:
— Хочу, чтобы тот мальчик был моим слугой.
***
Кэйе десять, и его обожают все, кроме Дилюка.
Дилюк его ненавидит. Ну, Кэйе так кажется.
Он учтивый и надёжный, приветливый со всеми, кто к нему обращается, улыбается так ярко, что приходится щуриться. И всё это исчезает, стоит им остаться наедине.
Наверное, это правильно. Кэйя тоже ненавидел бы того, кто забрал бы его у отца.
Краем глаза Кэйя видит, как отец опускает руку на талию придворной дамы, а затем ещё ниже — касается её там, где хорошим мальчикам не следует.
Может, если бы Кэйю кто-нибудь забрал, он был бы благодарен.
— Сконцентрируйся, — окликает Дилюк, толкнув тренировочный меч в его руках своим, — обеими держать надо, на то он и двуручный.
— Неудобно, — ворчит Кэйя только для того, чтобы его позлить, — и некрасиво.
Дилюк закатывает глаза.
— Когда на кону жизнь стоит, становится не до красоты.
— Не собираюсь я ещё и о жизни волноваться. Ты же мой защитник.
— И что, значит, можно не тренироваться?
— Не-а. Я тебе доверяю.
Просто слова, сказанные не подумав. Без особого смысла, однако Дилюк почему-то преклоняет перед ним колено.
— Как будущий глава клана Рагнвиндр, клянусь защищать тебя до конца своих дней.
Это тоже просто слова. Всего лишь набор звуков, мало что значащий. Но Дилюк поднимает голову, смотрит ему в глаза, и Кэйя верит, что так и будет.
Он помогает Дилюку подняться — протягивает руку, и тот сжимает её с непривычной для их возраста силой, улыбаясь.
Наверное, впервые именно ему.
***
Кэйе двенадцать, и его все ненавидят.
Всё просто рушится в один момент. Свод бального зала, дворик вместе с тренировочной площадкой, даже люди. Отец ломается тоже. Кричит, превращаясь во что-то, на что Кэйя смотреть не хочет. Он закрывает глаза предплечьем, рыдая, но его хватают за руку. Дилюк говорит ему бежать. Кэйя не может. Зачарованный ужасом, он наблюдает, как слуги один за одним оборачивают к нему лица с пустыми чёрными глазницами.
— Кэйя!
Тот отмирает. Смотрит на Дилюка, наверное, не менее испуганного, чем он сам, и заставляет свои ноги двигаться.
Выходит плохо. Из рук вон плохо, но Дилюк не сдаётся. Тянет его за собой, выводит единственную выжившую Снежинку и практически заталкивает Кэйю на седло, а затем забирается сам.
Закат не алый. Лиловый, подёрнутый зеленью, и это так же неправильно как всё случившееся.
Единственный, кто кажется настоящим — Дилюк. Он гонит Снежинку вперёд по дороге и оборачивается лишь один раз, чтобы задать самый дурацкий вопрос из всех возможных:
— Ты в порядке?
Кэйя не отвечает. Лишь хватается за китель Дилюка сильнее и зарывается носом в рассыпанные по плечам волосы.
— Куда мы? — спрашивает он через пару часов, успокоившись.
— Домой.
***
Кэйе четырнадцать, и, возможно, Дилюк не так уж его и ненавидит.
Он показывает ему город и окрестности, продолжает учить обращаться с мечом и укрывает одеялом, когда Кэйя засыпает в кресле у камина. Это даже… мило. Стоит сказать об этом, как Дилюк закатывает глаза, обещая больше близко к нему не подходить, однако наутро они всё равно встречаются на тренировочной площадке.
Кажется, что теперь, когда он больше не принц, всё даётся легче. От прошлой жизни у него осталась только фамилия и залитый серебром глаз, который теперь приходится прятать под повязкой. Они оба шутят о том, что так Кэйя похож на пирата. Иногда ему впрямь хочется сесть на корабль, взять с собой бочку-другую вина мастера Крепуса и, конечно же, его сына. Плыть с ним вдвоём навстречу неизвестности, не думая ни о чём.
Но это для него всё заново. Это он для всех просто сиротка, которого приютил великодушный дворянин, и только. Дилюк же — наследник винной империи. Будущий рыцарь, возможно, самый молодой в истории. Кэйя пытается поспеть — правда пытается — только разница между ними как то глубокое море, а корабля у него нет.
— У тебя уже лучше получается, — подбадривает Дилюк, хлопая его по плечу, — мы с тобой обязательно станем рыцарями, вот увидишь!
Он улыбается, будто и впрямь в этом уверен, а Кэйе ничего не остаётся, кроме как улыбнуться в ответ.
***
Кэйе семнадцать, и всё становится хуже некуда.
Чувства, так долго росшие в его сердце, распускаются цветами после бутылки крепкого вина. Такими же алыми, как волосы парня, с которым он целуется.
Это неправильно со всех сторон. Они ведь друзья, почти как братья. Пьян здесь только Кэйя. Дилюк не притронулся к бутылке и пальцем, но по ощущениям куда пьянее него самого.
— Как нам быть с этим? — спрашивает Дилюк между тем, как покрывает поцелуями шею и стаскивает с загорелых плеч рубашку. Теперь очередь Кэйи закатывать глаза.
— Ты либо завались, либо оденься. Не порть настроение.
Он выбирает первое, и, боги, Кэйе ещё никогда не было так хорошо. Чем бы всё ни закончилось, это будут проблемы завтрашнего Кэйи. Сегодняшний собирается насладиться тем, о чём так давно грезил. Раствориться под огрубевшими пальцами, простонать имя того, кого любит, и сгореть в алом пламени дотла.
Дилюк ему не позволяет. Подцепляет повязку, снимая её с головы, проводит большим пальцем возле залитого серебром глаза и целует в прикрытое веко.
— Ты прекрасен, — выдыхает он, и что-то в Кэйе надламывается, переполняя чувствами.
— Разумеется.
— Мой принц.
Мягкий свет от свечей отражается в рубиновой радужке золотом. Дилюк смотрит в глаза, когда целует его руку, и у Кэйи подкашиваются колени. Нечестно.
Скрипит дверь — наверное, это прислуга спустилась в погреб. Они прячутся за винными бочками, пережидая. Едва шаги стихают — смеются в голос, а затем вновь целуются.
***
Кэйе восемнадцать, и Дилюк вновь его ненавидит.
Посвящение в рыцари проходит раньше срока. Он рад за Дилюка, правда. И форма ему очень идёт. Сам Кэйя не то чтобы старался — машет ему из толпы и хлопает в ладоши, как и все остальные. Когда они остаются наедине, обещает попадать в передряги только в смены любимого брата и не слишком кричать, если покусившимся на него негодяем будет некий новоиспечённый рыцарь. Дилюк говорит ему заткнуться и незаметно сплетает с ним пальцы, вздыхая. Говорит, что уже скучает, в ответ обещая заглядывать домой почаще.
День спустя умирает мастер Крепус.
Когда Кэйя добирается до места, то видит Дилюка, склонившегося над телом с пустыми глазницами. Совсем как тогда.
— Это ведь не моя магия, верно?
Кэйя и сам не знает, кому задаёт этот вопрос: Дилюку или себе. Как бы то ни было, ответа нет у обоих. У Дилюка есть только горечь потери и меч, который он обнажает против любимого, а Кэйе приходится защищаться. По щекам Дилюка текут злые слёзы. Он отступает, на памяти Кэйи, впервые. Молча сжигает тело отца и уходит, не сказав ни слова.
В алом пламени сгорает всё, что было ему дорого. Кэйя смотрит до последнего. Слизывает с губ солёное, не понимая, кровь это или слёзы. Он не чувствует ничего. В груди лишь зияющая пустота, такая же, как в глазницах тех несчастных. Кэйя прикладывает руку, удивляясь ощущению ткани. Поднимает голову к небу и выдыхает, уверенный, что ничего страшнее уже не случится.
Однако когда он возвращается домой глубокой ночью, то узнаёт, что Дилюк попросту ушёл.
Быть может, навсегда.
***
Кэйе девятнадцать, и его все обожают.
Всего за год он стал капитаном кавалерии. Теперь у него стильная форма, свой кабинет и даже собственная лошадь по имени Снежинка Вторая. Дела винокурни он поручил управляющим, лишь изредка проверяя их и фамильное поместье, которое стало для него чужим. Прислуга каждый раз уговаривает его заночевать, но Кэйе всё ещё удаётся отшучиваться.
Вечера он проводит в баре, попивая горький алкоголь, совершенно идеальный для его избалованного вкуса. Слушает, что говорят вокруг и старается не болтать лишнего сам.
В общем-то, у Кэйи всё прекрасно.
За исключением того, что Кэйе не хватает алого.
***
Он мог уехать больше тысячи раз. Прыгнуть на корабль, как мечтал, и плыть туда, куда глаза глядят. Вино у него было, а что до спутника… обойдётся. Кого-нибудь всегда можно подхватить в пути, или…
Кэйя роняет лицо в ладони. Нет. Не устроит его «кто-нибудь». И дерьмовый он пират, раз потерял своё сокровище.
Выдохнув, он поднимает взгляд к горизонту. Опирается обеими руками о перила моста, наблюдая, как солнце медленно тонет в далёком озере. Рыжее, как начищенный медяк, покоящийся в кармане. Кэйя достаёт его — подбрасывает в воздух, а затем, поддавшись порыву, швыряет в водную гладь.
— На удачу, — проговаривает он вслух.
— Надеюсь, она тебе улыбнётся.
Тело реагирует быстрее, чем разум. Кэйя глупо хватает ртом воздух, не зная, что сказать. Он ведь уже не надеялся даже.
Дилюк вытянулся сильнее, стал крепче, больше. Черты его лица заострились, сделав его ещё взрослее. Так… странно.
Что он теперь должен сделать? Выдавить из себя «привет»? Рассказать, что тут без него было? Отшутиться, как уже привык?
Дилюк действует за него. Молча делает шаг вперёд и сжимает в объятьях, крепких, отчаянных. Кэйя утыкается носом в алое, как тогда.
— Прости, — шепчет Дилюк первым, — я не должен был… Просто не должен был. Мне нужно было время. Впредь я тебя не оставлю.
Кэйе не нужно большего. Не нужно, правда, но он всегда жаден, когда дело касается Дилюка.
— Почему ты вернулся?
— Я поклялся тебя защищать, помнишь?
— Только из-за этого?
Дилюк должен был закатить глаза. Назвать его идиотом и ткнуть под рёбра, как всегда было, когда Кэйя начинал свою комедию. Вместо этого Дилюк берёт его за руку и касается смуглых пальцев губами, смотря жарким алым в его ледяную синь:
— Потому что чтобы ни случилось, ты всегда будешь моим принцем.
Кэйе двадцать три, и, похоже, Дилюк всё ещё его любит.