Archive of Our Own ^beta

конец сентября 2019 года, небольшой городок в сирийской пустыне

Старенький телевизор, оснащённый хлипкой антенной, которая ловила всего несколько местных каналов, был одним из самых надёжных средств связи с внешним миром в захваченном террористами небольшом городке. Олег застрял здесь давно и надолго, чудом смог втереться в доверие к местным руководителям и смог не потерять своего положения, даже после того, как операция пошла не по плану. Теперь ему нужно было ждать, когда отброшенные назад российские войска подойдут к его местоположению. И, включая новости, он ожидал чего угодно: продвижения войск, отхода, нового переворота, но никак не ожидал услышать фамилию Разумовский. Убийства, подрыв полицейского участка, организация массовых беспорядков - всё это никак не вязалось с тем Серёжей, которого он знал всю жизнь. Речь шла словно про другого человека, да и мужчина в странном костюме с жёлтыми линзами в глазах был как будто незнакомцем. Впрочем, это не так ударило под дых, как слова "заключён под стражу". Серёжа в тюрьме. В опасности.

Мозг работал на повышенных оборотах. Первой мыслью было возвращаться, найти, вытащить, защитить. Потом - узнать, кто этот мужик и что он сделал с Серёжей. Олег несколько раз глубоко вдохнул - поддаваться панике нельзя. Любое неверное движение – и курящие кальяны и мирно беседующие люди вокруг решат, что он не такой уж свой, как хочет казаться, и тогда спасать Серёжу будет просто некому. Даже если ему удастся их обмануть и тихо уйти, от своих так просто не скрыться. И ещё вопрос, кого из них будут настойчивей искать: Серёжу или его. Сюжет в новостях давно сменился на рассказ о каком-то стихийном бедствии в Тихом океане, а Олег нахмурившись смотрел в экран, погружённый в свои мысли.

Тюрьма - это очень опасно. Особенно для человека типа Серёжи. Вряд ли убьют - слишком известная личность, но могут сделать что-то похуже. Нужен кто-то со связями за решёткой. В голову приходил только Вадим. Передать сообщение через Шурика во время внеочередного сеанса связи и надеяться, что работа на Дагбаевых дала Вадиму достаточный доступ к людям внутри системы исполнения наказаний: от судей до тюремных охранников и криминальных авторитетов. Вадим не работал бесплатно, и речь даже не про деньги, а заинтересовать его чем-то Олег, не уверенный в том, что завтра вообще будет жив, не мог. Впрочем, в особо интересном случае и по старой дружбе Вад вполне мог сделать исключение. В конце концов предлагал же он Серёже два года назад сотрудничество, от которого тот отказался, поскольку оно выходило за рамки принципов Разумовского, да и Олега, но в отчаянные времена выбирать не приходится.

Олег отхлебнул остывший чай. Он в который раз за этот год пожалел, что не поддался на уговоры Вада вместе пойти на «непыльную» работку к бурятской мафии. Такого бардака, наверное, там всё же не было. Надо было отсюда выбираться, и поскорее.

начало ноября 2019 года, психиатрическая клиника им. Снежневского, г. Санкт-Петербург

– Как вы, Сергей? – доктор смотрел на Серёжу поверх очков в тонкой металлической оправе, внимательным взглядом проходясь по белому, без кровинки, лицу пациента. – Вам здесь нравится?

Сережу клонило в сон, он не знал, что ему кололи, и какой вообще был сегодня день, всё время хотелось спать, все звуки были слишком резкими, а цвета слишком яркими. Он вздрогнул при звуке своего имени и посмотрел на доктора, стараясь сфокусироваться на его лице, отчего-то это было сложно. Доктор ему нравился, он разговаривал размеренно, успокаивающе, не делал резких движений, не повышал голос. Клиника после СИЗО казалась просто курортом. Стены слепили белизной, на окнах были решётки, у двери маячил охранник, который целый день не сводил с Серёжи глаз, а вечером проводил тщательный осмотр, но зато не воняло, и не было толпы потных мужиков, желающих самоутвердиться, прижав Серёжу к стенке и рассказав ему, что “на зоне” делают с такими “фраерками”, как он. Птица вырвался в первый же вечер, стоило только тяжёлой ладони сокамерника сжать шею Серёжи. Охранники прибежали быстро и, к счастью, обошлось без убийства. Мужик отправился в лазарет, а Сергей - в карцер. На второй день в пробирающем до костей мокром холоде Серёжа уже с ностальгией вспоминал тесную комнату на десятерых с подтекающим толчком в углу. Птица сыпал ругательствами, Серёжа его просто игнорировал. Он так ненавидел эту дрянь, которая сначала сломала ему жизнь, а потом ещё и добавила сверху, что от одного появления Птицы на периферии сознания к горлу подкатывала тошнота. Потом Серёжу повели к адвокату, вместе с которым сидел генеральный директор Вместе. Он недолго, но убедительно объяснял, почему Серёжа должен не просто подписать доверенность на управление компанией, но и переписать на него часть активов. Серёжа молчал, кивал, адвокат сбоку поддакивал, подсказывая юридические термины. Серёжа думал о том, что будет с его соцсетью, он вообще о многом думал, пока сидел в одиночке, глядя в одну точку, и пытаясь не замечать беснующегося Птицу. Он боялся, что Вместе закроют совсем. В некотором смысле это было орудие преступления, его преступления – мысль эта била по нервам особенно жёстко. Наверное, и правда он должен отказаться от своего детища, чтобы сохранить его, горько подумал он, сжимая в пальцах ручку. Но когда он собирался поставить подпись, Птица, которого он всё это время игнорировал, всё же смог перехватить контроль над слабеющим от недосыпа телом. Взъярённый и злой, он в красках расписал и гендиру, и адвокату, к какой именно матери и какой дорогой они могут пойти, в таких витиеватых выражениях, что Серёжа даже поразился глубине его познаний нецензурной лексики. В тот день они впервые познакомились с местным фельдшером и его любимыми успокоительными уколами. Потом были камеры разной степени людности, потом опять карцер, опять фельдшер, опять уколы, грустный адвокат, злой следователь, какие-то слушания, и, наконец, психиатрическая экспертиза. Вениамин Самуилович Рубинштейн, так звали приглашённого специалиста, был первым человеком за последние несколько месяцев, который отнёсся к нему с сочувствием. Он предлагал помощь, защиту и от системы, и от его внутреннего ада. Серёжа смотрел на его благообразное лицо с аккуратной бородкой и сползающими на нос очками и, вспоминая слова адвоката про “лучшего специалиста в России”, начал говорить. Мало и отрывками, но этого было достаточно для того, чтобы из холодных стен с решётчатыми окнами его перевели в такие же стены с такими же окнами, но комната была гораздо больше, кровать удобнее, полы чистыми, питание пятиразовым, а вместо усталых и злых ментов приходили спокойные, похожие на роботов санитары и медсёстры, которые на любой вопрос с неизменной улыбкой отвечали, что обязательно уточнят у доктора.

– Сергей, – позвал его доктор ещё раз. Серёжа вздрогнул. Птица доктора не любил  и напрягался всякий раз, как они начинали разговаривать.

“Не отвечай, Серёжа, не говори с ним,” – Птица твердил это с первой самой встречи с врачом.

Серёжа посмотрел на Рубинштейна, встретился с мягким взглядом серо-голубых глаз. Доктор смотрел на него внимательно и чуть даже сочувственно, на лице его читалась искренняя заинтересованность.

– Да, тут, – Серёжа замялся, не зная, как сформулировать, мысли почему-то ворочались с трудом, – неплохо, – наконец устало закончил он.

“Серёжа, блять,” – Птица заорал на него. В последнее время игнорировать Птицу становилось всё сложнее. Серёжа чуть дёрнул плечом, словно пытаясь отогнать мешающее альтер-эго. Рубинштейн внимательно проследил и за его движением, и за тенями эмоций, проносившимися по лицу пациента.

– Я очень рад, – улыбнулся он Серёже и, чуть наклонившись, заговорщицки предложил, – может быть, тогда проведём несколько простых тестов?

“Какие, нахуй, тесты? Серёжа, ему что-то нужно, не доверяй, не разговаривай!” – От ора Птицы в голове было мутно, и Серёжа лишь отчасти воспринимал происходящее, тем не менее, он кивнул. Он хотел избавиться от Птицы, доктор хотел ему в этом помочь, конечно, Птица, в свою очередь, паниковал, но нужно было просто потерпеть. И ощущение чего-то липкого и вязкого, обволакивающего и утягивающего на дно, усиливающееся с каждым новым днём, с каждой таблеткой, с каждой “беседой”, как называл их встречи Рубинштейн, это просто реакция Птицы, которую тоже нужно просто перетерпеть.

начало ноября 2019 года, небольшой городок в сирийской пустыне

«В психушке, под контролем. Дракон» - последнее сообщение от Вада было коротким, пугающим и успокаивающим одновременно. Олег за этот месяц перебрал столько сценариев развития событий, что, казалось, был готов ко всему, но хоть больница и была одним из лучших вариантов развития событий, она также подтверждала его страшную догадку. 

Из головы не шли первые кадры с Серёжей после задержания: жёлтые глаза, острые черты, холодное озлобленное выражение лица. В воспоминаниях всплывал похожий образ. Они оба были уверены, что существо с чёрными крыльями и не менее чёрными мыслями осталось на детских рисунках, но, видимо, оба ошиблись. Олег копался в памяти. Встреча с рыжим мальчишкой была самым приятным моментом в тот год. Олегу было одиннадцать, родителей он уже смутно помнил, бабушка неплохо справлялась с его воспитанием, но тяжёлый грипп подкосил её и без того слабое здоровье. Он, как мог, заботился и о ней, и о себе, но это их не спасло. Её забрали в больницу, где она и сгорела за несколько дней, а он оказался на пороге Радуги. Серёжа жил один в комнате на троих, как потом выяснил Олег, никто из детей не хотел с ним жить из-за нелюдимого характера, неожиданных вспышек жестокости и периодических кошмаров. Они почти сразу нашли общий язык, драться с Серёжей никогда не хотелось, хоть он временами зазнавался. Чужие кошмары Олега не пугали и не вызывали отвращения. У него самого плохие сны начались после смерти родителей и, когда Серёжа проснулся с криками, Олег знал, что делать. Бабушка всегда обнимала его, внимательно выслушивала его сбивчивые рассказы об очередном ужасе из сна, перемежаемые громкими всхлипами, старалась успокоить, даже спала с ним в самые тяжёлые ночи. Он испробовал на Серёже весь арсенал бабушкиной заботы, и это помогло. Серёжа не только начал крепко спать, но и стал ему доверять всё больше и больше, и однажды прерывающимся шёпотом рассказал о Птице. Он словно не всё помнил из того, что с ним происходило, когда приходил Птица, или же не всё решался рассказать. Серёжа своего жестокого защитника боялся, и, хоть и любил, был рад от него избавиться. Он был до безрассудности благороден, за что ему часто прилетало, но даже кулаки детдомовских мальчишек не могли его исправить. Это восхищало и увлекало, и Олег сам не заметил, как стал его заступником. Наличие друга не только изменило соотношение сил в драках, но и придало Серёже уверенности. Серёжа не всегда мог или хотел понимать, что демонстрация интеллектуального превосходства раздражает людей, особенно физически развитых, не умел отступать и часто лез напролом, если был уверен в своей правоте, но он никогда не был жесток. Иногда в нём проскальзывало что-то иное, но так редко и незаметно, что легко было от этого отмахнуться. Время шло, их дружба развивалась всё дальше и постепенно переросла в иное чувство, о Птице Серёжа вспоминал всё реже и к подростковому возрасту они оба о нём уже забыли, как о старой детской игрушке. 

Сейчас же единственной успокаивающей мыслью было то, что в больнице и под присмотром Вада Серёже если не помогут, то хотя бы не покалечат. Информация была собрана, оставалось лишь дождаться устранения предателя и быстро уйти к своим. Правда, это было легче сказать, чем сделать.

середина ноября 2019 года, город Санкт-Петербург

Юля задумчиво выбирала платье. Красное или по классике - маленькое чёрное? Она зависла в задумчивости. Мысли в очередной раз возвращались к суду, с которого прошло уже почти две недели. Они с Игорем и Димой думали, что это будет их триумф. Они победили суперзлодея, раскрыли его хитрый замысел, спасли людей. Но вместо опасного преступника на скамье подсудимых сидел бледный худощавый юноша с отрешенным выражением лица. За несколько дней суда Сергей Разумовский не сказал и трёх слов, зато эксперт-психиатр из центра имени Снежневского, седеющий мужчина благообразного вида, долго и обстоятельно рассказывал, насколько невменяемым был Сергей, когда составлял все свои коварные планы. Гром кипел, Дима сидел с таким растерянным видом, что его было жалко, Юля и сама чувствовала себя пришибленной. Она, конечно, заметила, что Чумной Доктор был похож на публичный образ Разумовского примерно как слон на балерину, но одно дело говорить, что он псих, другое - смотреть, как Разумовский пустым взглядом обводит комнату и по губам читать “Где я?”. Впервые она встретила Разумовского пять лет назад, когда он только запустил соцсеть и активно пытался найти финансирование и поддержку. Было видно, что на каждом мероприятии он переступал через себя, заговаривая с людьми, заставляя себя улыбаться и участвовать в ничего не значащих обсуждениях, но стоило ему заговорить о чём-то, что его волновало, он преображался и вещал с вдохновением оратора. Юле это импонировало, она за ним следила. История его, конечно, была достойна экранизации. Из детдома в список Forbes, такое сложно себе представить, особенно в России. Несмотря на периодические проколы, в целом его публичный образ был почти идеален, да, нелюдимый, но благотворитель, ценитель искусства, идеалист и мечтатель. Юля не верила в идеальных людей и, когда год назад смогла нарыть контракт с Хольтом, испытала почти облегчение. Пацифист сотрудничает с оружейной корпорацией, не вяжется как-то. Но в самых смелых фантазиях не могла себе представить, что творится в его голове. Как-то иррационально становилось его жаль, возможно, он и правда верил в свои слова, и как жить, зная, что твой же тёмный двойник переступил через все твои принципы.

Пока Гром рвал и метал от ярости, что преступника хотят спрятать в психушке, а Дима растерянно вспоминал Уголовный кодекс, Юля начала наблюдать за Рубинштейном и адвокатом Разумовского. Они явно были знакомы, действовали очень слаженно, словно следовали заученному и отрепетированному сценарию. Из рассказа Димы она подцепила главное: в случае признания недееспособности всем имуществом Разумовского будет управлять опекун. А раз родственников у него нет, то опекуном станет клиника. Она отыскала в зале гендира Вместе. Он сидел, закинув ногу на ногу, и скучающим взглядом обводил зал, словно и не переживал, что компанию вскоре заберут из-под его руководства. Директор клиники, наоборот, сидел как на иголках и постоянно обращался к разместившемуся рядом Рубинштейну. Журналистское чутьё и женская интуиция говорили Юле однозначно: что-то здесь было не так. Она уже несколько раз просматривала материалы дела - всё было чисто: судья был честен и принципиален, заключение было сделано лучшими специалистами, всё было по закону, но червячок сомнений не давал ей покоя. Её вывел из задумчивости звонок в дверь, Юля с удивлением посмотрела на платья, отложила их и, накинув халат, пошла к двери, заглянула в глазок. Точно, Вадим.

- Привет, - она открыла дверь и весело улыбнулась стоящему за ней мужчине.

- Ты решила никуда не идти? - поинтересовался он, скользя взглядом по её тонкой фигуре в шёлковом халате.

- Нет, я пойду, просто… Заходи, поможешь мне выбрать платье. - Она пропустила его в квартиру.

- Это я всегда пожалуйста, - хохотнул Вад, раздеваясь и проходя за ней в спальню.

- Красное или чёрное? - достав вешалки с платьями, она поочерёдно приложила к себе сначала одно, потом второе. Вад как-то разочарованно посмотрел на неё.

- А, ну, красное тебе идёт, - неуверенно протянул он. - Хотя чёрное - классика, - поспешил заметить он, видимо, на случай, если ей самой чёрное нравится больше.

- Вот я потому и не могу решить, - улыбнулась Юля. Вад её отвлекал от навязчивых мыслей о Разумовском, за что она была ему благодарна. Да и вообще, Вад хоть и свалился в её жизнь не так давно и совершенно внезапно (кто бы мог подумать, что она будет знакомиться в поезде), понимал её с полуслова, словно они были знакомы всю жизнь. Так легко ей было мало с кем, и это было новое и освежающее чувство, которое не хотелось ни называть, ни препарировать, просто наслаждаться. Вад заглянул в гардеробную и достал другое платье, хлопковое золотое свободное, она надевала его несколько недель назад в ресторан, и оно явно произвело впечатление.

- Может, это? - спросил Вад. - Ты в нём прекрасна, и оно необычное.

Почему бы и нет, - решила Юля и, выгнав Вада из спальни, начала переодеваться.

- До вечера, - поправляя причёску, сказала она.

- Карету подам ровно в десять, - напомнил Вад. - Может, поедем потом ко мне?

- Может быть, - улыбнулась она ему и, на прощанье невесомо коснувшись губами его щеки, выпорхнула из танкообразной машины Вада,

Ресторан, в котором решили делать встречу однокурсников журфака, был небольшим андеграундным местечком из серии “широко известных в узких кругах”. Снаружи неприметная вывеска, внутри изысканный интерьер, меню от крутого шефа и вид на город с крыши. Приглашение провести вечер в приятной компании старых знакомых пришло в разгар дела Разумовского, и Юля поначалу сомневалась, стоит ли соглашаться, но с большинством ребят из тех, кто остался в профессии, она и так часто пересекалась на мероприятиях, и при желании они вполне могли её и так расспросить об “инсайдах”, если считали, что они у неё есть. А на остальных интересно было посмотреть. Институт в её жизни остался ярким и светлым периодом, почему бы не вспомнить молодость, узнать, кто кем стал, прогуляться по городу гурьбой, как в былые времена. Она согласилась, потом забыла, в последний момент чуть не передумала, хотела даже предложить Ваду вместо этого поехать вдвоём в другой ресторан, или обратно домой, но наконец всё же решилась. Всегда можно уйти в конце концов.

Впрочем, стоило ей увидеть старых подруг и друзей и обменяться первыми приветствиями, все сомнения пропали. Хотя с выпуска прошло пять лет, они, казалось, ничуть не изменились, Надя, староста и инициатор большинства их мероприятий, в том числе и встречи, основала своё агентство, была всё такой же активной и весёлой. Задумчивая и спокойная Марина, ко всеобщему удивлению, стала стендап-комиком, а балагур Илья стал сценаристом.

- А наш Поэт? – спросила Юля, вспоминая высокого нелюдимого парня, который писал стихи с самого первого курса, - Женя… - она зависла, вспоминая.

- Ромашкин, - вспомнила Марина.

- Да, - Юля благодарно улыбнулась ей за подсказку, - он где?

Её вопрос подхватили ещё пара человек, спрашивая Надю, придёт ли он вообще. Надя вздохнула и чуть отвела взгляд.

- Я про него узнала, - начала она тихо. Все замолчали, повисла напряжённая тишина. – Он в психиатрической клинике сейчас.

- Почему? – ошарашено спросил Илья.

- Какой? – заинтересовалась Юля.

Надя недоумённо посмотрела на неё и ответила на вопрос Ильи.

- Как мне сказали, он свою девушку убил. Его признали недееспособным и отправили лечиться. Клиника Снежинского, вроде.

- Снежневского, - поправила Юля.

- А ты откуда знаешь? – удивилась Надя.

- Так туда же Разумовского отправили, - вспомнила Марина. Все переглянулись.

- Ну, в Питере это чуть ли не самая большая клиника такого профиля, так что туда многих отправляют, - задумчиво заметила Юля. – Но Женя… он же тихий был всегда. – Ребята вокруг неё закивали.

- Люди непредсказуемы, - авторитетно заявил Рома, работающий уже четыре года в криминальной хронике. – У нас как-то случай был…

Рома часто рассказывал шокирующие истории, немного приукрашивая и искажая факты, за что Юля его и недолюбливала, так что слушать его болтовню она не стала. Вместо этого она подошла к Наде.

- А можешь дать мне контакты человека, у которого ты про Женю узнала? – попросила она. – Кто-то из родственников?

- Нет, просто соседка. – Ответила Надя. – Она сказала, у него родные все умерли за последние несколько лет, он совсем один остался, ну, вот только девушка была.

- Странная история, - протянула Юля.

- И не говори, - вздохнула Надя и достала телефон, - вот номер, можешь записать.

Юля сохранила телефон и весь вечер крутила в голове эту странную историю. Она не могла отделаться от мысли, что Женя и Сергей как-то связаны. Интересно, какой у Жени диагноз? Неужели тоже раздвоение личности?

начало декабря 2019 года, клиника им. Снежневского, г. Санкт-Петербург

Серёжу обнимали тёплые руки. Запах хлеба и цветочных духов обволакивал уютным коконом, рыжие пряди спадали ему на плечо. Он сидел у неё коленях, на столе перед ним лежала большая книга с картинками. “Чиполлино”. Он знал сюжет наизусть, но всё равно просил почитать. И она читала. Тихим нежным голосом, прижимая его к себе, прося его перелистывать страницы. Её дыхание наполняло его, её тепло согревало. Что-то стукнуло. Дверь хлопнула резко, громко. Мир сжался и похолодел. Его поставили на пол, книга захлопнулась.

- Иди к себе, - тёплые пальцы коснулись его щеки. За стеной раздавались тяжёлые шаги, приближались, Серёжа застыл. Его чуть толкнули к другому выходу из комнаты, к его спальне, он сделал шаг и замер. Дверь открылась… Комната потемнела и сжалась, в ней нельзя было повернуться, не было воздуха. Тёмная большая фигура прижала к стене маленькую светлую. Он занёс руку, Серёжа бросился вперёд. Его подхватили когти, подняли в воздух и понесли прочь, фигуры скрылись из виду. Вокруг было бескрайнее небо. Серёжа забился, пытаясь выбраться из хватки большой чёрной птицы.

Он проснулся, постель была мокрая, тело пробивала крупная дрожь. Птица сидел рядом, такой, каким являлся в детстве: в костюме из перьев, покрывающим всё тело, с птичьми когтистыми пальцами.

- Тшшш, - успокаивающе сказал он, наклоняясь к нему. Серёжа отпрянул.

- Убирайся! – зашипел он осипшим от сна голосом.

- Серёжа, - черты лица Птицы заострились, глаза вспыхнули жёлтым, он злился.

Серёжа вскочил с постели, холодный пол обжёг босые ступни.

- Выметайся отсюда, - он кинул в него подушку, - никогда, никогда не приходи! – Он почувствовал, как к горлу подкатили слёзы и тошнота одновременно. За дверью началось какое-то шевеление. – Уходи, слышишь, уходи!

Птица нахохлился и сверкал глазами, он собирался что-то сказать, но Серёже всадили иглу в шею, и комната потемнела перед глазами. 

Разговоры с доктором были очень напряжёнными и содержательными, Серёжа постепенно рассказал Рубинштейну почти всю свою жизнь. Но Птица по-прежнему бился о край его сознания и скорее креп, чем становился слабее, так что эффект от этих сеансов был сомнительным.

Серёжа никогда и ни с кем не делился воспоминаниями, особенно о детстве, особенно о детстве до детдома. Это знал только Олег. Но Олега больше не было, так что теперь не знал никто. Серёжа привык таить всё, что касается Олега: и из-за его работы, и из-за своего статуса. Но на встречах с Рубинштейном он рассказал и про Олега-друга в детдоме, и даже про Олега-самого лучшего на свете парня. Про них говорил много и даже плакал иногда, вспоминая их. Рубинштейн слушал его, слегка подавшись вперёд, сочувственно кивал и подавал платочки. Только про Олега, который умел решать любые вопросы и смотрел холодным тяжёлым взглядом на всех, кроме Серёжи, он не рассказал. Он боялся даже подумать, что было бы, будь тот Олег здесь. Точно не белые стены палаты, и небо в клеточку. Птица донимал всё больше и больше. Он словно тоже сходил с ума, хотя как может сойти с ума психопат, оставалось загадкой. Он никуда не уходил, не ослабевал и даже иногда перехватывал контроль над телом. Серёжу обычно в такие моменты вырубало, и просыпался он уже с гудящей от препаратов головой, привязанный к кровати.

- Я хочу, чтобы он ушёл, - попросил Серёжа как-то в одну из встреч с Рубинштейном. - Вы говорили, есть лекарство.

“Врал он, нет никакого лекарства,” - привычным уже полным яда тоном прошипел в голове Птица.

- Есть, - осторожно начал Рубинштейн. В прошлую их встречу вырвавшийся во время сеанса Птица швырнул в него от злости стул, врач едва успел увернуться, так что теперь всякий раз, перед тем, как вести к доктору, Сергея связывали. В целом Серёжа вёл себя спокойно, так что в столовой и комнате отдыха ходил в простой пижаме, но рядом с Рубинштейном Птица зверел и чем дальше, тем больше. - Но его эффективность ещё не до конца изучена. Понимаешь, такие лекарства…

- Мне плевать, давайте, - хмуро и решительно попросил Серёжа. - Я не знаю, может ли сумасшедший сойти с ума, но ещё немного, и я рехнусь окончательно.

Рубинштейн помолчал, затем вздохнул, внимательно оглядев Серёжу.

- Хорошо, давайте попробуем. Но учтите, побочных эффектов у препарата много. - Серёжа лишь кивнул в ответ на такое заявление.

Серёжа проснулся с привычным чувством лёгкой затуманенности сознания. Сон под снотворными не давал настоящей бодрости уже много месяцев. Он встал с кровати, обвёл взглядом привычную палату. Что-то было не так, чего-то не хватало. Не в палате, в нём самом, как будто ему понизили чувствительность во всём теле. Он осмотрел себя, пощупал для верности руки и ноги, даже лицо. Он вновь осмотрел палату: просторную белую комнату заливало светом из двух больших окон. Он поднял голову, посмотрел в окно: на голубом небе ни облачка, где-то в вышине парила птица, чёрный силуэт скользил по лазури быстро и плавно. Птица. Он молчал. Вчера после укола он бился в сознании Серёжи с удвоенной силой, пока снотворное не погрузило тело в бессознательное состояние. Птицы больше не было с ним. Серёжа был… не рад. Он вообще не испытывал почти никаких эмоций. Серёжа встряхнул головой. Это пройдёт, он же хотел избавиться от Птицы, от него были все проблемы, без него будет хорошо, должно быть хорошо. В сердце поднималась тревога. Палата была слишком большой, слишком чистой и слишком белой. Дверь открылась, в комнату зашёл санитар, высокий крепко сбитый мужик неопределённого возраста, приставленный к нему в последние пару недель. Он осмотрел помятого Серёжу в пижаме и кивком указал в сторону двери.

- Чё сидишь, завтракать будешь? - Серёжа заморгал на него, есть как-то не хотелось. Не хотелось ничего. Санитар чуть толкнул его в плечо. Серёжа инстинктивно сжался. Санитар всегда был грубоват, но ничего, кроме пары тычков тут и там, себе не позволял, и Серёжа привык. Или нет. Он посмотрел в лицо санитара, кажется Пети, или Бори, он не помнил сейчас, и спешно поднялся, направившись к выходу.

Его провели в ванную, Петя, да, вроде Петя, следовал за ним по пятам, не отставая ни на шаг, следя за каждым движением. Здесь ему обычно давали хоть немного уединиться, Сережа был спокойным и настолько адекватным, насколько это возможно для пациента психушки. В этот раз Пете явно дали приказ не оставлять его одного ни на секунду, и он выполнял этот приказ с упорством, достойным лучшего применения. В столовой никого не было, стол стоял накрытый. От запаха еды замутило. Санитар привычно встал у двери, не сводя с него глаз. Это раздражало. Серёжа сел за стол, взял в руку ложку, посмотрел на содержимое тарелки. Манная каша. Серёжа ненавидел манку. С детства, с самого детского дома. Её давали по четвергам. Четверги он тоже недолюбливал. Он смотрел на кашу. Санитар дышал у двери. Его дыхание, тяжёлое, ровное, наполняло комнату, стояло в ушах. Голову словно сжимали в тисках. Серёжа в красках представил, как сейчас запустит этой грёбаной манкой в эту грёбаную квадратную рожу, как врежет по лицу, сломает нос, потом ударом в висок свалит на пол, потом ногами под рёбра - по самым мягким, чувствительным местам, пока дыхание не прекратится. Стоп. Он же не Птица. Он Серёжа Разумовский, он решает вопросы спокойно и разумно. Он положил ложку, встал из-за стола.

- Я закончил, спасибо, - вежливо сказал он санитару, тот смерил его и поднос взглядом, Серёжа только сейчас заметил чай и булочку, которые он вполне мог бы съесть, но его почти тошнило, да и воздуха в комнате было как будто маловато, так что есть не очень хотелось. Санитар ничего не сказал, кивнул в сторону двери, проводил обратно в палату. Оставшись один, Серёжа опустился на кровать. В комнате было тихо. Очень тихо.

- Извините, - позвал он второго санитара, сторожившего за дверью, он был немногословен, зато не грубил. - Можно порисовать? - Тот кивнул, сверился с часами.

- Медсестра через десять минут осмотрит, таблетки примете, и, если разрешит, отведут в комнату досуга, - сухо сообщил он.

Серёжа отошёл в угол, сел на кровать и стал ждать медсестру. Отсюда в окно было видно небо и даже кусочек крыш города, он любит этот вид, он Серёжу обычно успокаивал. Сейчас этот вид вызвал лишь беспокойство. Где он? Что это за здание? На каком он этаже? Третьем? Четвёртом? Решётки на окнах крепкие, под окнами - вода, он смотрел как-то ночью, встав на цыпочки на кровати. Между ним и выходом отсюда как минимум пять дверей и с десяток санитаров и прочего медперсонала. Серёже стало тяжело дышать. Он закрыл глаза. Он чувствовал невероятную пустоту внутри. Она словно съедала его, расползаясь из самой глубины. Может, это шутки Птицы?

“Ты здесь?” - позвал Серёжа. Он знал ответ. Он чувствовал Птицу всегда, даже когда тот спал в глубине его сознания. Это было почти незаметное чувство, как незаметно для сознания базовое чувство тела. Сейчас он понимал, что чувствовал Птицу даже в те годы, когда Олег был рядом, а Птица, как тогда казалось, ушёл навсегда.

- Здравствуй, Серёженька, - ласковый голос медсестры заставил его открыть глаза. Она ему нравилась, Людочка, как с лёгкой улыбкой называл её Рубинштейн, была неизменно вежлива и внимательна, от её ласкового нежного взгляда становилось теплее.

Она осторожно вложила ему в руку мерный стаканчик с таблетками. Он вгляделся в её миловидное молодое лицо. Она смотрела сквозь него, отточенными движениями подавала стакан с водой, выдержанным тоном спрашивала про самочувствие. Как он мог столько месяцев принимать этот заученный профессионализм за искренность? Ему стало тошно. Обычно они перекидывались парой фраз про погоду, про распорядок дня на сегодня, она говорила пару подбадривающих фраз, от которых становилось чуть лучше на душе. Сейчас же больше всего хотелось, чтобы она ушла, Серёжа прервал её попытки завести их привычный разговор.

- Можно порисовать? - резко спросил он, закончив с таблетками.

- Конечно, Серёжа, - улыбнулась она, в уголках глаз собрались морщинки. - Ты так прекрасно рисуешь, - она говорила это почти каждый раз, когда видела его рисунки, с раздражение вспомнил Серёжа. - И творчество тебе явно помогает.

Серёжа встряхнул головой, её болтовня начала бесить.

- Когда можно пойти? - коротко спросил он, еле сдержавшись, чтобы не заорать на неё. Её лицо приобрело какое-то растерянное выражение. Серёжа чуть ухмыльнулся, глядя на потухшую улыбку. Нечего тут дружбу разыгрывать, стерва.

- Сейчас попрошу тебя отвести, - тихо ответила она и, забрав вещи, ушла.

Карандаши ему не помогли. В голове была словно выжженная пустыня. Обычно даже под таблетками ему придумывались какие-то марсианские пейзажи, он даже несколько раз рисовал Олега: и мальчишкой, с озорными глазами и вечными синяками, и мужчиной, с глубокими, как озеро, глазами и вечной упрямой складкой у рта. Сегодня же он просидел несколько часов, покрывая листки неровными линиями, наконец, разозлившись, он начал просто рвать их на куски, сначала на крупные, потом всё меньше и меньше, стол постепенно покрывался бумажной пылью. Он сидел за столом у стены, сгорбившись, нависая всем телом над листами бумаги, которые он сначала разрисовывал, а теперь рвал. Все звуки в комнате били по нервам, какофонией отдавались в голове. В противоположном углу играли в шахматы, фигуры стучали о доску, играющие обсуждали, как ходит конь. “Буквой Г, блять, шизики,” - мысленно кричал им Серёжа уже битую минуту, закипая всё больше. У соседней стены стоял телевизор, там завывала как резаная какая-то певичка. Он не мог больше это терпеть. Он резко встал, развернулся от стола и чуть не врезался в хрупкую девушку. Людочка. “Чего она под ногами вертится?” - раздражённо подумал он. Она подняла на него свои серые глаза и аккуратно взяла под руку.

- Серёжа, пойдём в палату, - потянула она его за собой. Он вышел за ней в коридор, потом остановился. Он был рад уйти от этих придурков. Но и в палату возвращаться тоже не хотелось.

- Не хочу туда, - сообщил он ей. Она остановилась и посмотрела на него сердито.

- Серёжа, либо ты идёшь со мной, либо придётся колоть успокоительные. - Своим профессионально-мягким голосом сказала она. - Что случилось? Ты обычно такой послушный.

Разве она поймёт? Разве кто-нибудь когда-нибудь его поймёт? Даже Олег, возможно, не понял бы. А его ведь нет. И Птицы нет. Он один теперь, совсем один. Слёзы защипали глаза. Выражение лица Людочки стало испуганным. Она быстро оттащила его в палату, посадила на кровать. Едва осознающий происходящее Серёжа следовал за ней, не сопротивляясь. Когда она быстро повернулась, собираясь выйти из комнаты, несомненно за препаратами, он поймал её за рукав.

- Не надо, Люд, пожалуйста, - изо всех сил сдерживая душащие его слёзы, попросил он. - Я просто посижу, хорошо? Просто посижу, - тихо добавил он. Вся его злость угасла, осталась только оглушающая пустота. Она посмотрела на него, в её глазах мелькнуло сочувствие.

- Хорошо, постарайся успокоиться, ладно? - Ласково сказала она, аккуратно высвобождая рукав из его рук. - Скоро прогулка, погода хорошая, там солнышко светит, птичек можно покормить.

При упоминании птичек слёзы потекли с удвоенной силой. Серёжа опустил голову и кивнул, не в силах ничего ответить.

Ему кололи препарат несколько дней, личная ассистентка Рубинштейна Софья колола ему препарат каждое утро и холодным голосом объясняла рыдающему в голос Серёже про побочные эффекты и про то, что он скоро привыкнет. Его мотало из ненависти ко всему живому в слёзы и обратно, он думал, что это ужасно. Но на третий день он впал в апатию. И от этого всепоглощающего чувства "ничего" было особенно страшно. Словно он перестал существовать совсем, превратился в пустую оболочку. Их разговоры с Рубинштейном стали абсолютно бессмысленны: он не мог уже ответить ни на какие вопросы, пройти никакие тесты, он уже не знал, что он видит на картинке или что он чувствует по какому бы то ни было поводу.

- Как вы, Сергей? - на третьей за эту неделю встрече решил добить его своим коронным вопросом Рубинштейн, поправив очки и рассматривая Серёжу как любопытную игрушку.

“Глотку бы тебе перерезать,” - лениво подумал Серёжа, рассматривая доктора. - “Чтобы тупых вопросов не задавал.”

- Никак, - бесцветным голосом ответил он и чуть поёрзал на стуле. Руки, стянутые смирительной рубашкой, ныли от неудобного положения.

- Мы можем попробовать другой препарат, - Рубинштейн чуть наклонился к нему через стол, повертел в руках ручку. - Мне прислали из Америки… - Серёжа сидел и смотрел на него, не отводя глаз. Сколько мельтешений, сколько слов, как это всё утомляет, как всё бессмысленно.

- Не надо, - тихо, но твёрдо сказал он.

- Но ты хотел, чтобы твоё альтер-эго ушло, Серёжа, - Рубинштейн развёл руками. - Эти препараты помогут тебе от него избавиться, стать нормальным человеком. Вот, стадия привыкания прошла, ты стал спокойнее.

Не будь Серёже так тяжело даже думать, он бы расхохотался. “Стать нормальным человеком?” “Стал спокойнее?” Да он сейчас был готов не то что Рубику, безобидной Людочке перерезать глотку без подачи Птицы. И себе заодно, чтобы не мучиться больше.

- Не надо, - просто повторил он, надеясь, что объяснять ничего не придётся. Он был не уверен, что сможет так долго говорить.

Рубинштейн посмотрел на него испытующе.

- Ты же понимаешь, пока он с тобой, ты отсюда не выйдешь? Ты не сможешь его контролировать, Серёжа, вечно будешь у него в заложниках. - Доктор с каким-то нездоровым блеском в глазах смотрел на Серёжу. Тот вдруг с отчётливой ясностью понял, что чтобы он ни делал, он из этих стен не выйдет никогда. И не из-за Птицы. Этот “добрый доктор” его не отпустит. Ему интересно. И интересен не сам Серёжа как человек, а Серёжа как “дело”, как пациент, как “занимательный случай”. Серёжа, сам увлекающийся человек, неплохо представлял, как может захватить интересная задача, перспективная идея. Так, чтобы не спать ночами, чтобы всё поставить на кон, чтобы влезть в непростой бизнес и пытаться в нём выплыть несмотря на полную неспособность даже нормально общаться с людьми, не то что руководить ими, чтобы думать об этом даже запертым в четырёх стенах психушки.

- Понимаю, - сухо ответил он, смотря прямо в глаза Рубинштейну. Если уж ему суждено до конца дней жить среди этих блевотных белых стен, он хотя бы будет делать это не один.

Рубинштейн ещё несколько секунд изучал его, вряд ли что-то увидев на его бледном измождённом лице, он откинулся на спинку кресла и кивнул.

- Хорошо. Но это первый и последний раз, когда я советуюсь с тобой относительно схемы лечения. - Серёже показалось, что в его голосе звучало разочарование, но осмыслить это он не успел, доктор нажал на кнопку вызова, вошедший санитар рывком поднял Серёжу со стула и вывел из кабинета. Уходя, он украдкой оглянулся на доктора, который, откинувшись в кресле, потирал бородку, провожая их с санитаром задумчивым взглядом.

Серёжа идёт по пустыне, жаркой, залитой горячим обжигающим светом. Над ним - голубое небо, под ногами - жёлтый песок, затягивающий ноги при каждом шаге. Он ищет кого-то.

- Ау, я здесь, - кричит Серёжа, оглядывая пустыню. Он один, пустыня высушивает его, отбирает остатки влаги. Он смотрит на свои ноги. Скользит взглядом по мальчишеским худым коленкам в коротких рваных шортах. Он где-то упал, саднит рука. Он смотрит на неё: тоже худая детская ручка. Кожа на ладони содрана, в ссадине кровь напополам с грязью и частичками асфальта. Он один. Никто не придёт, не поможет, не польёт на ссадину перекисью, не подует на ранку, не вытрет слёзы. Слёзы душат его, не дают вздохнуть.

Когда он просыпается, лицо мокрое, тяжело даже вдохнуть от накатывающих рыданий. Он прижимает к себе подушку, закрывает рукой рот, только бы не выть в голос. Только через некоторое время, чуть успокоившись, чувствует, что что-то изменилось. Внутри что-то есть. Птица. Он здесь. Если бы можно было броситься на шею своему же альтер-эго, он бы так и сделал. Но вместо этого он просто зовёт, неуверенно, не зная даже до конца, зачем, тянется к этому тёмному и беспокойному внутри, которое сейчас почему-то не пугает, а наполняет уверенностью.

“Здравствуй, Серёж,” - раздаётся в голове.

Серёжа замирает, не зная, что ответить. Он чувствует, что не один, и от этого спокойно и хочется смеяться и плакать одновременно. Он открывает глаза. В окнах - серый рассвет, где-то через час вставать на завтрак. На спинке кровати, чуть касаясь кончиками пальцев босой ноги пола, сидит Птица. Он голый, не считая покрывающих всё тело перьев. Жёлтые глаза светятся на бледном лице, подчёркивая рыжину чуть отросшего аккуратного каре. Они смотрят друг на друга, наконец Птица проводит кончиками когтистой руки по одеялу, укрывающему Серёжину ногу.

- Я не злюсь, - тихо и устало говорит он. Серёжа выдыхает. Он и не заметил, как задерживал дыхание.

- Прости, - всё-таки говорит он. “Я без тебя не смогу,” - сказать это он всё же не может.

Жёлтые глаза вспыхивают.

- Что тут было без меня? - Интересуется Птица, по-прежнему водя когтем по одеялу на ноге Серёжи.

- Да ничего, - не находится, что ответить, Серёжа. - Я попросил не давать больше тех таблеток, - говорит он самое, на его взгляд, важное. Потом зависает. Что ещё. - Мне так фигово было… Я вчера даже манку ел на завтрак, настолько уже всё равно было, что есть. - Почему-то вспоминается именно это.

Птица улыбается.

- Помнишь, как ты Мишке на голову вылил манку, - вдруг смеётся он. Серёжа вспоминает не сразу. Это была младшая группа. Восемь лет, он только попал в интернат. Толстый Мишка ломал его карандаши и кричал ему про “убил дедушку лопатой”, потому что Серёжка был рыжий и конопатый от кончика носа до самых пяток, как Антошка в мультике. Серёжа злился и плакал, Птица хмуро шутил, что ещё немного и лопатой прилетит уже не дедушке. Так продолжалось до тех пор, пока однажды за завтраком Серёжа не опрокинул на Мишку горячую кашу, выразив так протест и против отвратительных комочков, и против обидных дразнилок, и против общей несправедливости всей своей маленькой жизни. 

Серёжа внезапно для себя начинает смеяться. Закрывая рот рукой, он беззвучно трясётся от смеха, и в глазах стоят слёзы. Птица сидит рядом и продолжает свои методичные поглаживания, пока наконец Серёжа не проваливается обратно в сон. На этот раз без сновидений.

начало января 2020 года, клиника им. Снежневского, г. Санкт-Петербург

Перемирие их длилось недолго, Птица не орал в его голове целыми днями и не пытался перехватить контроль при призрачном намёке на опасность или на возможность побега, но его сволочной характер никуда не делся. Серёжа не был силён в человеческих эмоциях и пытался судить людей по поступкам и словам, а не по сложно определяемым выражениям лиц или интонациям. Птица же язвительно комментировал почти всё, что с ними происходило, все слова и действия окружающих. По его версии, мир был населён исключительно мудаками и подонками, Серёжа, конечно, иллюзий относительно окружающих не испытывал, но в мире, выкрашенном чёрной краской, жить не хотел. Рубинштейн после неудачи с таблетками вёл себя суховато и отстранённо. Серёжа забеспокоился: хорошее отношение доктора было важно, он определял условия его содержания, да и вообще, похоже, держал всю больницу; директора Серёжа видел от силы раза три минут по пять. Он быстро взглянул на Серёжу, задал несколько ничего не значащих вопросов и, кивнув Рубинштейну, подписал какую-то бумагу. Санитары, медсёстры и прочий персонал слушались Рубинштейна как солдаты: бездумно и не задавая вопросов. Парочка молодых врачей, которых Серёжа видел в коридорах, никогда с ним не общались, видимо, он был на личном контроле Рубинштейна. Тем более важно было иметь с ним хорошие отношения.

Серёжа сидел на кровати и следил за полоской света на полу. Часов у него не было, но он научился более-менее точно привязывать события своего неплотного распорядка дня к уровню освещения комнаты. Была среда, в этом он был уверен: услышал в общей комнате досуга утром. Приближался вечер, скоро его поведут к Рубинштейну. Нужно как-то с ним помириться.

“Помириться?” - усмехнулся Птица. - “Серёжа, не ожидал от тебя такого. Неужели ты не видишь простейшей манипуляции?”

Серёжа вздрогнул. Последние дни Птица спал, не особо даже комментируя скучную серёжину жизнь.

“Вижу, но что мне делать?” - с раздражением ответил Серёжа. - “Мне нужно наладить с ним контакт, какие у меня варианты?”

“Слушать меня с самого начала и не пускаться в откровения,” - огрызнулся Птица.

Ну началось, любимый приём Птицы: сказать максимально оскорблённым тоном “ну я же говорил.” Серёжа начал закипать.

“А может, стоило с самого начала слушать меня и никого не убивать?” - в тон Птице ответил он. - “Мы так далеко можем зайти, так что давай не будем, сейчас-то что делать?”

Птица замолчал. Серёже хотелось поймать его в своей голове и тряхнуть, взяв за грудки.

“Что молчишь?” - не выдержал он.

“Думаю,” - хмуро сказал Птица и снова замолчал. Серёжа перебирал в голове варианты. Проблема была в том, что он не очень понимал, что именно не понравилось Рубинштейну. Они же неплохо общались раньше. Он так хотел, чтобы Серёжа избавился от Птицы. Но тогда бы Серёжа перестал быть интересен. Может быть он как-то узнал, что Серёжа научился не глотать таблетки. Хотя Людочка, вроде, не замечала. Или замечала?

“Успокойся,” - прервал его Птица. - “Эта слепая курица ничего не заметит пока ты ей таблетки в лицо не выплюнешь. Дело не в этом. Давай я сегодня с ним поговорю.”

Серёжа усмехнулся. За несколько недель до таблеток они с Рубинштейном разговорились о смерти матери Серёжи, точнее, Рубинштейн очень настойчиво его расспрашивал, а Серёжа, стиснув зубы, отвечал, всё глубже погружаясь в вязкое болото воспоминаний. На одном из вопросов, Серёжа сейчас уже даже не помнил, на каком, Птица внезапно перехватил контроль над телом. С тех пор Серёжу всякий раз перед походом к доктору обряжали в смирительную рубашку.

“В этот раз я буду спокоен, не переживай.” - Птица и правда был абсолютно спокоен и не похож на того беснующего демона, который выносил ему мозг последние месяцы.

“Что ты придумал?” - решил спросить Серёжа.

“Я не могу тебе сказать, Серёж, прости,” - в голосе Птицы были почти извиняющиеся нотки. - “На тебя слишком сильно действуют таблетки, и ты можешь проговориться врачам.”

Серёжа не хотел этого признавать, но Птица был в некотором смысле прав. Лекарства, отвратительная еда и отсутствие нормального сна ослабили его не только физически, но и ментально. За последние недели, когда они с Птицей помирились, и Птица его уговорил по возможности не пить таблетки, ему стало лучше, но состояние было довольно плачевным. Он не замечал деталей, забывал какие-то вещи, решил сегодня нарисовать комнату досуга, бился с перспективой так, будто ему снова одиннадцать. Птица же как будто окреп. Он пугал своей спокойной решимостью, но этим же и успокаивал. Сам Серёжа не представлял, что ему делать теперь.

“Хорошо,” - согласился наконец Серёжа. - “Но я хочу знать, о чём вы будете говорить.” - Он успокаивал себя мыслью, что если что-нибудь пойдёт не так, он вмешается.

“Конечно,” - легко ответил Птица, поднимаясь к поверхности сознания. Серёжа отступил в сторону и занял позицию наблюдателя.

Птица осмотрелся, чуть размял плечи и шею. Дверь отворилась - за ним пришёл санитар. Высокий шкафчатого типа детина часто сопровождал Серёжу к Рубинштейну, хотя обычно занимался с другими пациентами. Зафиксировав руки, он крепко взял Сергея под локоть и повёл по коридорам больницы. Серёжа в эти моменты обычно инстинктивно сжимался, морщился от боли в стиснутой руке и смотрел в основном себе под ноги. Птица шёл, гордо подняв голову и оглядываясь по сторонам. Когда его ввели в кабинет врача, тот хмуро посмотрел на Сергея, отвлекаясь от лежавших на столе документов, но встретившись глазами с насмешливым взглядом Птицы, Рубинштейн ненадолго застыл и, вдруг переменившись в лице, радушно улыбнулся.

- Я думал, я тебя нескоро увижу. Давай знакомиться. - Он даже привстал из-за стола, рукой указывая Сергею на стул напротив. Птица усмехнулся и развалился на стуле, закинув ногу на ногу. С завязанными руками это была неудобная и неустойчивая поза, но он, разумеется, этого никак не показывал.

- Ну давай, - лениво протянул он.

Серёжа опешил. То есть всё это время Рубинштейн ждал Птицу? Но почему так и не сказал?

“Потому что в игры играл, Серёжа, хотел посмотреть, как я тебя побеждать буду,” - осматривая воодушевлённого Рубинштейна, который копался в бумагах во втором ящике стола, извлекая оттуда листы с тестами, коротко заметил Птица. - “Прости, но похоже тут мне всё-таки придётся одному.” - Прежде, чем он успел понять, что Птица имеет в виду, Серёжа провалился внутрь сознания, и мир вокруг потемнел.

Когда Серёжа пришёл в себя, они уже были в палате, за окнами было темно, в комнате горел свет, Птица держал контроль над телом и мерил комнату шагами, его тяжёлое и злое настроение обволокло Серёжу, как только он очнулся. Заметив Серёжу в сознании, Птица тут же вытолкнул его на поверхность, отдавая тело. На Серёжу накатила усталость, тело было вымотано так, словно он пробежал марафон.

“Какого хрена?!” - заорал на Птицу Серёжа, не давая уйти. - “Ты же обещал.”

“Ничего я не обещал, просто согласился, потом передумал. Так удобнее было.” - Коротко объяснил Птица, погружённый в свои мысли. - “Не кипятись, ничего ты не пропустил, пятна разглядывали, за жизнь болтали, фигнёй маялись, короче. Даже тебя не обсуждали.” - Добавил он с лёгкой усмешкой.

Серёжу это абсолютно не успокоило. Птица явно играл в свою игру. А предыдущая его игра закончилась для Серёжи небом в клеточку.

“Я больше тебе не дам управление,” - зло сообщил он Птице.

“Да ладно? И как же ты это сделаешь?” – с издёвкой уточнил Птица. - “Да и ты, вроде, хотел помириться с нашим Айболитом, а он меня ждёт на свидание завтра.”

“Следующий раз в пятницу,” - Серёжа уже давно наизусть выучил расписание встреч с Рубинштейном.

“Ну я такой интересный собеседник, что он не может прожить и дня без моей компании,” - прошипел ему на ухо Птица, оказавшись позади. Серёжа резко развернулся, встретился взглядом с жёлтыми глазами, едва не отшатнулся. - “Ну так что, скажешь доктору, что запер меня дома?” - приблизившись ещё немного к нему, спросил Птица, чуть наклонив голову.

Серёжа отступил на шаг.

“Что ты делаешь?” - спросил он внезапно севшим голосом.

“Спасаю тебя, идиот,” - зло ответил Птица, встряхивая головой, скидывая упавшие на лоб пряди волос. - “Нам нужно выбираться отсюда, а то пока ты тут пять раз в день жрёшь эту пресную столовскую еду, где-то один майор наслаждается лучшей шавухой Питера.” – Лицо его исказила гримаса ненависти. –“А твой гендир стрижёт бабло с твоей компании.” – Добавил он, похоже, просто чтобы надавить на больное место - про гендира Серёжа сам думал и каждый раз мысленно закипал.

“Гром?” - Серёжа почувствовал, как сердце падает в пятки. - “Ты с ума сошёл? Тебе одного раза мало было?”

“Это был досадный просчёт,” - отмахнулся Птица.

“У меня бизнес под угрозой, я в психушке сижу, рисую как пятиклассник, скоро начну таблицу умножения путать, а тебя интересует месть?!” - Серёжа не имел иллюзий относительно Птицы, но такого откровенного пренебрежения своими интересами не ожидал. Впрочем, он вообще уже не знал, чего от этого психа ожидать.

“Бизнес наш выведем за границу, придётся немного откатить назад, потеряем пару лет в развитии, но это мелочи,” - неопределённо махнул рукой Птица, - “из психушки мы выйдем скоро, не переживай,” - уверенно продолжил он, - “без таблеток ты быстро вернёшься в норму, так что с этим тоже будет порядок.” - Серёжа хотел надеяться, что препараты не нанесли постоянного вреда, но боялся даже подумать, что будет не так. - “А вот Гром, Гром - это проблема. Он теперь супергерой. Рыцарь без страха и упрёка.” - Продолжал Птица и глаза его разгорались злостью. - “А на деле жалкий мент, который только и умеет, что кулаками махать.”

“Проблема - это ты и твои идеи-фикс.” - Прервал его едким замечанием Серёжа.

“Кто бы говорил про идеи-фикс,” - голос Птицы в голове сочился ядом, - “только если бы не я, ты бы никогда ничего не добился. А здесь без меня ты бы просто сдох!” - Птица закончил тираду с рычанием.

- Без тебя я бы здесь не оказался! -  Закричал в ответ Серёжа. 

Крик эхом разнёсся по пустой комнате, на шум подошёл санитар. Серёжа постарался слиться со стенкой. Санитар лишь внимательно посмотрел на него и ушёл. Когда его спина скрылась за поворотом, они с Птицей переглянулись.

“Давай потише,” - прошипел Птица. - “И вообще веди себя нормально, что ты нервный такой?”

“Даже не знаю, наверное, потому что разговариваю со своим альтер-эго, которое убивало людей у меня за спиной, притворившись моим мёртвым другом.” - Серёжа начал тихонько посмеиваться. - “А может, потому что меня колят и кормят уже который месяц какой-то дрянью и я даже не знаю точно, какой сегодня день?” - Распалялся он, на глазах от смеха начали проступать слёзы.

“И во всём этом я виноват?” - уточнил Птица.

“А кто ещё?” - чуть не сорвался снова на крик Серёжа.

“Ну хочешь, я уйду,” - с лукавой улыбкой спросил Птица.

Серёжа хотел ему врезать прямо в ухмыляющуюся морду, хотел заорать “уходи и не возвращайся никогда”, хотел бы, чтобы без него не было так холодно и одиноко, но он слишком хорошо помнил поглощающее с головой чувство потери чего-то важного и вечное раздражение, когда Птица исчез из его жизни по-настоящему. Он развернулся, отошёл к стене и сел на кровать, обхватив голову руками. Птица прислонился к стене и молчал, разглядывая аккуратный маникюр на руках.

“Так что?” - спросил он разговорным тоном, словно они обсуждали меню в ресторане.

“Не надо,” - выдавил из себя Серёжа, отрывая руки от лица.

“Но я же во всём виноват, во всех бедах твоей жизни,” - спокойным холодным тоном сказал Птица. - “Я уйду и всё наладится.”

“Ты же сам знаешь, что это не так,” - ответил ему Серёжа, разглядывая тонкую фигуру в чёрной пижаме.

“Я много чего знаю,” - сверкнул глазами на него Птица, - “вопрос ведь в том, что думаешь ты.”

“Я думаю, что тотально облажался,” - как мог искренне ответил Серёжа. Птица поднял одну бровь. - “Я тебя не остановил,” - Птица посмотрел чуть в сторону с выражением лёгкой скуки. - “Я виноват и я должен понести наказание,” - закончил свою мысль Серёжа. Птица подождал, пока он что-то ещё скажет, но Серёжа молчал, придавленный тяжестью вынесенного самому себе приговора.

“Ну что ж, страдай тогда,” - пожал плечами Птица и скрылся в глубине сознания.

середина января 2020 года, г. Санкт-Петербург

Олег никогда не думал, что будет так рад видеть широкую наглую улыбку Вада. Тот встречал Олега на перроне в растёгнутой нараспашку куртке и небрежно накинутом сверху шарфе и словно не замечал пронзительного холода малоснежной питерской зимы. Олег уже отвык от этого климата, да и ранение не прибавило ему здоровья. Руки мёрзли даже в перчатках, зашитое в полевом госпитале бедро болело, голова гудела от недосыпа и джетлага, но Вад своей радостной улыбкой и крепкими объятиями словно передал ему часть своего богатырского здоровья. 

- Поварёшкин, вот ты не поверишь, чертовски рад тебя видеть, - прогудел он, одной рукой обнимая Олега за плечи, а второй забирая его сумку. Олег поморщился, но ругаться с Вадом из-за тупых прозвищ было как-то глупо. Да и сейчас времена вечерних костров и скудной еды из полевой кухни казались даже какими-то светлыми. Практически детский лагерь. 

Они вышли из здания вокзала, загрузились в огромную синюю Тойоту, занимавшую чуть ли не два парковочных места. Громадную машину с двумя рядами задних сидений и с багажником, в котором можно было перевезти небольшой табун, Вад, видимо, купил недавно и нежно любил: салон блестел чистотой и, на взгляд Олега, был перегружен экранами и всяческими техническими приблудами.

- Отличная машина, - заметил Олег, с трудом залезая на высокую ступеньку, чтобы сесть на переднее сиденье. Запрыгнувший на водительское место Вад любовно огладил оплетённый кожей руль. - Что, компенсируешь? - Не удержался Олег. На напряжение нога отреагировала пульсирующей болью и испортила и без того не самое лучшее настроение. Сияющий благожелательностью Вад немного раздражал. 

- А то ты не рассмотрел, - хохотнул Вад и завёл мотор. - К тебе или ко мне? - интимно понизив голос, обратился он к Олегу и, поймав слегка опешивший взгляд друга, который за последние годы привык совсем к другому стилю общения, растянул улыбку от уха до уха.

Олег прикинул, одежда была с собой, тёплую куртку и штаны он у Вада на даче найдет в избытке, а смотреть на свою пустую квартиру лишний раз не хотелось. Они жили там несколько лет после того, как Серёжа вернулся из учебы в Москве, Олег до сих пор помнил, как они клеили обои ещё даже не разобрав Серёжин чемодан. Как целовались на старом диване. Да он не выйдет из квартиры, если зайдёт. Олег тряхнул головой.

- Давай к тебе, - внезапно севшим голосом сказал он, чуть погладив всё ещё ноющую ногу.. 

Вад посерьёзнел, покосился на его ногу.

-Болит? - сочувственно спросил он.

Олег поморщился. Это нелепое ранение его уже доконало, ходить было больно, во сне он мог неудачно повернуться и потревожить рану, швы ему наложили неплохо, но за ними нужен был непрерывный уход. Единственный плюс: радостное начальство, получившее заветные данные и возможность выслужиться, представило к внеочередному повышению, выплатило щедрую премию и отпустило его долечиваться дома без лишних вопросов. 

-Да нормально, скорее неудобно, - ответил он Ваду и кивнул, мол, поехали. 

- Зря ты, кстати, правда отличная машина: полный привод, шестиступенчатая коробка передач, бронированные стёкла, кстати говоря, кастомизированная модель, - полным гордости голосом перечислял Вад достоинства своей ласточки, выезжая с парковки. 

- А зачем тебе бронированные стёкла? - уточнил Олег. Паранойей Вад не страдал, скорее, наоборот, излишним раздолбайством. 

- Ну как, Золотейшество возить, да и вообще, - пояснил Вад. 

- Сына Дагбаевых, что ли? - спросил Олег. - Сколько ему уже? Шестнадцать? 

- Восемнадцать, и он теперь глава питерского отделения, - кивнул Вад, - а я у него правой рукой подрабатываю, так сказать. - Олег поднял бровь в изумлении. 

- Я чувствую, я много пропустил, - заметил он.

- Да уж, тут жара была та ещё, - посерьёзнел Вадим, - сначала сын прокурора Гречкина, помнишь, мажорчик, наглый такой, устроил аварию на КАДе, там несколько машин собралось, фура в машину матери Алтана въехала. - Он пригладил волосы, - я с Алтаном был, когда он узнал. Парень вообще не в себе был, я думал, свихнётся от горя. 

- Подожди, тот самый Гречкин, который… - Олег завис, не зная, как это сформулировать, “первая жертва Чумного доктора” звучало как-то странно, как будто он не спал с этим самым доктором в одной постели.

- Ага, он, там пацан оторванный был вообще, водил как будто в ГТА играл, а не в реальной машине сидел. - Покачал головой Вад, выезжая на мост через Неву. Олег скользил взглядом по привычному виду исторических набережных, понимая, к своему удивлению, что соскучился по родному городу. - Сам чудом тогда жив остался, фуру подрезал, водитель свернул, а тут... Короче, там от машины-то ничего не осталось, не то что от водителя и пассажира. 

- И что, с ним ничего не сделали потом? - спросил Олег. Как-то на бурятов не похоже, они долго не запрягают.

- Да вот не успели, его как раз за детдомовскую девчонку начали судить, решили конца суда подождать, лишнего внимания не привлекать, а там доктор твой сжёг его к чёрту, - махнул рукой Вад. Олег хотел возразить, что этот ёбнутый доктор не его, но по всем параметрам получалось, что очень даже его. - Алтан тогда ходил, то клял Чумного доктора, то восхищался, как эффектно он это сделал. Всё хотел узнать, кто он, кого мы только не подозревали, но на Серёжку твоего даже подумать не могли. 

- Да я сам как-то не верю всё ещё, - вздохнул Олег. 

- Я просто не понимаю, он же весь такой, за права человека, “со всеми можно договориться”, помнишь, мы с ним даже спорили тогда, - Вад явно уже давно вертел в голове эту мысль, Олег лишь кивнул. - Док его, Рубинштейн этот, говорит, раздвоение личности. И на то и похоже, но ведь такое просто так не появляется. Неужели ты раньше не замечал ничего такого?

- Нет, - глухо ответил Олег. Врать Ваду не хотелось, но он был не в том положении, когда можно откровенничать. - Он зануда и идеалист, но, знаешь, слишком верит в людей, чтобы их сжигать. - Ну да, почти правда. Серёжа именно таким был. К сожалению, они оба забыли, что в этой рыжей голове жил не только Серёжа. 

Вад вздохнул.

- Ты читал материалы дела, - начал он. - Он действительно убил всех этих людей. 

- И пересмотрел кучу видео в интернете, особенно репортажи этой журналистки, - кивнул Олег, - рыжей, Пчёлкиной. Там и видео есть, и аудио, это голос его. К сожалению, сомневаться в его виновности очень сложно, как бы ни хотелось, - со вздохом заключил он.

- Да, Юля много знает о деле, - поддакнул Вад. - И она мне рассказывала, как они с Громом и Дубиным его задерживали. По её рассказу, там какой-то совсем другой Разумовский был, чем тот, которого ты на Новый год привозил пару лет назад. Настоящий псих. 

- Надо бы с ней поговорить, - вслух подумал Олег.

- Уже, - лучезарно улыбнулся Вад. Олег несколько озадаченно посмотрел на него.

- А что ты такой радостный? Узнал что-то? - спросил он.

- Ну, тут такое дело, - Вад как-то замялся. И чуть ли не зарделся, это было на него не похоже.

- Ты с ней познакомился, - догадался Олег.

- Ага, - кивнул Вад, внимательно следя за дорогой.

- И она тебе рассказала про то, как расследовала дело о Чумном докторе? -  продолжил Олег. 

- Ну да, - односложно ответил Вад, потерев переносицу.

- А как, за обедом или уже в спальне? - высказал свою догадку Олег. 

- Что? - с деланным удивлением спросил Вад, внимательно следя за вялым трафиком на окружной. 

- Что у вас? - впрямую спросил Олег. Он знал Вада достаточно хорошо, чтобы понять, что ведёт он себя странно.

- Да так, - пожал плечами Вад, - познакомились, в ресторан ходили, в кино, вот недавно выставка новая была в Русском музее, еле билеты успел купить. 

Олег с трудом верил своим ушам. Самые длинные отношения Вада на его памяти длились пару месяцев от силы, и как-то он редко с кем ходил “на выставку”. Хотелось расспросить подробности, да и вообще познакомиться с этой женщиной, из-за которой самоуверенный до мозга костей Вадик так стесняется, но сейчас у Олега были другие приоритеты.

- И что она ещё говорит? - спросил он суховато, пытаясь подавить рвущиеся наружу вопросы и подколки. Вад в своё время, посмотрев на них с Серёжей, почти сразу всё понял и принялся упражняться в остроумии почём зря, мол, охомутали волка, бегаешь за ним собачкой. Олег ему даже врезал, впрочем, это пошло на пользу их отношениям. 

Вад коротко взглянул на него в зеркало заднего вида, чуть крепче сжал руки на руле и очень сосредоточенно свернул на просёлочную дорогу, ведущую к его даче. Олег напрягся. Явно что-то не так.

- Ты не волнуйся, - начал Вад, у Олега покраснело в глазах. - Серёжа в целом в норме, мой человек за ним наблюдает, - поспешил успокоить его Вадим и замолчал, подбирая слова. Олег почувствовал, как внутри него сжимается пружина, как всякий раз перед боем. 

- Говори как есть, - устало попросил он.

- Юля нарыла инфу про одного пациента той же клиники, бывший её однокурсник, одуванчик тот ещё, поэт. - Напряжённым голосом продолжил Вад, сбросив скорость на неровной дороге, покрытой мокрым снегом. - Тихий малый, пару лет назад сорвался, девушку свою зарезал, хотя вроде любил её, никого больше не было у него, мутная история, короче. - Тряхнул он головой, - признали невменяемым, посадили в ту же психушку, где… ну, ты понял. А парень при деньгах, зарабатывал хорошо, три квартиры в центре, счета. Я ради интереса влез в финансовую информацию, а там на счетах почти пусто, хотя квартиры отлично сдаются, одну вообще продали. - Олег чуть расслабился, если дело в деньгах, то это не такая большая проблема. Вад продолжал. - Но суть не в этом, у меня в клинике человек работает ещё с сентября. Я его попросил присмотреть за этим поэтом, и не зря. Накануне Нового года его перевели в буйное, хотя парень тихий как мышь. - А вот это уже звучало скверно. - Потом его никто не видел все праздники, Кир специально брал дежурства, следил, даже в буйное смог пройти, там всего два сотрудники, не нашёл этого пациента. - Олег почувствовал, как у него внутри разливается холод. - Под Рождество его вернули, он вообще никакой, обколотый хрен знает чем, он даже сидеть не может. И все молчат, лежит уже неделю и всем всё равно. - Вад опасливо посмотрел на Олега, молча выслушавшего эту историю.

- Это всё? - уточнил Олег. 

- Ну как, - замялся Вад. - Это то, что точно знаю, остальное ещё не проверял. 

- Что? - глухо спросил Олег. 

- Юля сейчас проверяет список пациентов по своим каналам, один похож по профилю на Серёжу и Юлькиного однокурсника: молодой, одинокий, при деньгах, тоже по суду попал в клинику, но этот реально буйный, так что не знаю, может, и совпадение. 

- Что ещё? - Олег спокойно следил за домиками за окном, они проезжали ближайшую к даче Вада деревню, она была пустой: праздники закончились, дачники уехали, а постоянных местных жителей в деревне давно уже не осталось.

- А ещё покопал я директора клиники и Рубинштейна этого, и оба они мутные, особенно Рубинштейн. - Вад пригладил белый ёжик на затылке. - У него недалеко от клиники есть коттедж и земли с гектар, наверное. Я туда съездил, посмотрел, там забор метра три и камеры по периметру. Может он, конечно, большой любитель уединения, но выглядит подозрительно. 

У самого Вада были полгектара земли, обнесённые двухметровым забором и дополнительно скрытые от любопытных глаза голубыми елями, высаженными по периметру участка. Впрочем, подумал Олег, он правая рука главаря мафии, что действительно делает его подозрительной личностью. Он аккуратно вылез из машины и окинул взглядом большой двухэтажный дом и возящегося с ключами Вада.

- Нужно вытаскивать Серёжу оттуда, -  хмуро сказал он. 

Вад присвистнул.

- Не торопись, Олег, - сказал он. - Вы оба станете беглыми преступниками и что? Как это улучшит ситуацию? 

- Ты не понимаешь, - возразил ему Олег.

- Напротив, прекрасно понимаю, - ответил Вад. - Если бы с Юлькой такое случилось, я бы только и думал, как её вытащить. Но я для того и приехал за тобой, чтобы не дать сделать глупость.

- Ну да, ты всегда говорил, что любовь глупое чувство, - не выдержал всё-таки Олег.

- Ну дурак был молодой, - повинился Вад. - Я не говорю, что Серёжу нужно бросить, я говорю не кидаться в омут с головой. 

- Тебе 29, - напомнил Олег. - И я не собираюсь кидаться ни в какой омут. Если всё так, как я понимаю, Серёжу просто в овощ превратят и тогда уже неважно будет, преступник он или нет. 

- Знаешь, я большую часть дня исполняю приказы восемнадцатилетнего пацана, я себя вообще стариком чувствую на его фоне, - заметил Вад. Олег лишь пожал плечами. 

- Лучше быть беглым преступником, чем овощем, - повторил он. 

- Давай соберём информацию сначала, потом решим, что делать, - Вад открыл дверь коттеджа. Дом был протоплен и окутал их теплом, стоило переступить порог. - Вместе, - выделил он. 

Олег зашёл и прислонился к дверному косяку. 

- Не пойми неправильно, Вад, я тебе очень благодарен, но я не ожидал от тебя такой активности: человек в больнице, связь с журналисткой, - они были давними друзьями, но Вад был не самым честным человеком из его знакомых и редко что-то делал бескорыстно. 

- Алтан меня тоже попросил присмотреть за Разумовском, - легко признался Вад, разуваясь и проходя на кухню. - А Юля это просто счастливая случайность. Ну, не наша встреча, а то, что мы друг другу понравились.

- А они знают про меня? - Олег догадывался об ответе, но всё же спросил.

- Нет. И друг о друге пока тоже, - Вад налил себе воды и поставил чайник для чая. 

- А если узнают? - решил уточнить Олег.

- Ну вот тогда и буду решать проблемы, - со свойственной ему лёгкостью ответил Вад. 

- А я своим внезапным вытаскиванием Серёжи тебе смешаю карты? - по-деловому спросил Олег.

- Серёжа сейчас в безопасном месте с кучей охраны, - посмотрел ему в глаза Вад. - Да, ему дают таблетки, но овоща из него сделать явно не пытаются, док с ним общается чуть ли не каждый день, может и не лечит, но Кир говорит, последние недели он повеселел... И эта его психованная часть даже появляется редко. Он на хорошем счету, ходит свободно почти везде. Если он будет в реальной немедленной опасности, мы его вытащим, а сейчас давай лучше попробуем засадить Рубинштейна и директора, это Серёже поможет гораздо больше. 

Олег кивнул, Вад не врал, Серёжа был в плохом положении, но среди возможных вариантов оно по-прежнему было лучшим. 

конец января 2020 года, клиника им. Снежневского, г. Санкт-Петербург

Рубинштейн изучал Птицу с пристрастием истинного исследователя. Бесконечные тесты, каверзные вопросы, разговоры на миллион отвлечённых тем, даже Птица порой терялся, пытаясь понять, почему они уже битый час разговаривают о любимой еде. Ещё бы про любимый цвет спросил, ей-богу. Впрочем, эти встречи позволяли изучить самого Рубинштейна и распорядок работы клиники. Весь медперсонал сдавал телефоны на входе в начале рабочего дня, для связи использовали пейджеры, так что крепко обнять какого-нибудь санитара и вытащить у него телефон не представлялось возможным. Рубинштейн был единственным из тех, с кем Сергей встречался за последние месяцы, у кого при себе был смартфон. На сеансах врач клал его в верхний ящик стола и обычно не вынимал, лишь пару раз доставал, чтобы ответить на звонок, когда встречи затягивались. Оставалось только до него добраться. Доктор всегда сидел за столом, был близорук и несколько рассеян, особенно когда чем-то увлекался. Они были в комнате одни, стащить телефон было не очень сложно. Но фиксирующая руки смирительная рубашка сильно усложняла дело. Задача была непростой: выглядеть достаточно безобидно, чтобы рубашку сняли, но в то же время достаточно интересно, чтобы встречи были как можно чаще. К сожалению, Рубинштейн уже увидел Птицу в деле, так что расслабляться не спешил. Несмотря на то, что за последние месяцы Разумовский схуднул ещё на несколько килограммов, доктор не забыл, как эти худые руки с неожиданной силой метали довольно тяжёлую мебель. Птица тогда бесился неимоверно: Серёжа его не слушал, цеплялся за контроль над телом до последнего, и когда Птица всё же перехватывал управление, он уже был в настолько зол, что готов был растерзать всех, попавшихся на пути, не заботясь о последствиях. Впрочем, о паре полученных доктором синяков он не жалел. Рубинштейн настойчиво ковырялся в самом опасном месте Серёжи - в его детстве, и учитывая действие таблеток и общую ослабленность Серёжи, несколько раз уже поставил все старания Птицы под угрозу. Разумеется, Рубинштейн пытался докопаться до самых истоков теперь уже личности Птицы, и Птица с удовольствием и в подробностях рассказывал и про то, как сбежал после смерти отчима, и как они с Серёжей жили лето на улице и воровали яблоки в садах, и как Серёжа попал в интернат, и как там было плохо. Рубинштейн смотрел на него с сомнением и всё пытался залезть поглубже, даже как-то притащил фотку матери Разумовского, пытаясь “разбудить” его воспоминания. Птица изобразил мучительное бесплодную попытку выудить воспоминания из памяти и выпросил разрешения утащить фотографию с собой. Едва оставшись один, разорвал и смыл её в унитаз, не дожидаясь, пока Серёжа её увидит.

Птица чувствовал себя оскорблённым в лучших чувствах: он поддерживал, защищал, осуществлял их общую мечту, а Серёжа ответил чёрной неблагодарностью и отвернулся от него. Ещё и этому скользкому доктору доверился, игнорировал Птицу неделями. Как вообще можно игнорировать голос у себя в голове, что за манеры? И из-за чего? Из-за кучки зажравшихся толстосумов? Вот такой, значит, из Серёжи друг? А из психушки, да даже из тюрьмы они уже давным-давно выбрались бы, послушай его Серёжа с самого начала. В любом случае, нужно было приспосабливаться к имеющейся ситуации, и у Птицы созрел простой, но эффектный план: стащить телефон Рубинштейна, позвонить паре контактов, найти ребят, которые его отсюда вытащат и сделают поддельные документы, и пересечь границу, уехав куда-нибудь далеко, откуда нет экстрадиции. Каким бы ни был Серёжа идеалистом, он прекрасно понимал, что от тюрьмы его отделяет один конфликт с достаточно влиятельными людьми, так что у него была парочка домов и счетов в Европе и Америке. Птица за последний год открыл ещё засекреченный счёт и приобрёл недвижку в Азии. С неспокойных времён конфликта с рэкетирами, желавшими отжать бизнес, в котором ничего не понимали, осталась небольшая айти компания на Кипре. Ничего серьёзного, но можно было при желании зарабатывать. Так что несколько лет можно будет не сильно переживать о насущном и отстраивать компанию заново. Не то, чтобы Птице не было пофиг на миссию Вместе и «свободу слова», которые так ценил Серёжа, но быть богатым и влиятельным ему нравилось. Надо было только стащить этот чертов телефон, а для этого нужно, чтобы его, наконец, развязали. Нужно, чтобы Рубинштейн попросил его что-то сделать руками. Написать? А что он может написать для Рубинштейна? Птица задумался и в поисках вдохновения решил посмотреть, чем там занят Серёжа. Тот был в комнате досуга, опять рисовал Олега. Птицу начинала эта зацикленность раздражать: когда он его уже забудет, ну умер и умер, зачем трагедию разводить. Размеренные движения карандаша, наносящего штрихи на бумагу, навели на мысль: нарисовать! Предложит на следующем сеансе нарисовать мать, раз уж доку так хочется развить эту тему, скажет, мол, это он так коннектится с воспоминаниями. Или лучше Олега, всё-таки безопаснее тема. Короче, надо подумать, но идея отличная. Тогда-то ему руки и развяжут, только сразу смартфон брать нельзя, догадается. Надо будет выждать. Серёжу отвлек какой-то шум у двери: в комнату вошла Людочка с пациентом, худощавым мужчиной с ожогами на руках и лице, тот зацепился ногой за что-то и упал, увлекая за собой на пол державшую его за локоть Людочку. Серёжа аж подпрыгнул от резкого звука, он вообще был какой-то нервный и напряжённый, даже сильнее обычного. Впрочем, на фоне других пациентов его реакция была самой нормальной: большинство никак не отреагировали на шум. Бледный черноволосый парень, который впервые с декабря появился в общей комнате, сидел в углу с отсутствующим видом и словно не замечал внешних раздражителей, молодой санитар с открытым лицом собирался было помочь Людочке, но у другая пациентка, сухонькая старушка в пёстром халате, впала в какую-то неконтролируемую истерику, она вскочила и с громкими криками начала трясти единственного санитара, требуя вызвать врача, санитар отбивался от неё. Быстро поднявшаяся Людочка пыталась поставить на ноги пациента и, видимо, задела обожжённую кожу, он застонал и немалым своим весом повис на руках Людочки. Сбоку раздался скрежещущий звук, Серёжа оглянулся: пациент, черноволосый лысеющий мужик средних лет, содрогался от хохота, уставившись на разворачивающееся зрелище. Серёжа дёрнулся ещё раз, и Птица на секунду подумал, что он сейчас бросится на мужика, тот явно его бесил, но вместо этого Серёжа аккуратно встал, обогнул диван перед телевизором и, подойдя к Людочке, рывком поднял на ноги её пациента и помог дотащить до ближайшего кресла. Старушка, уже ударившаяся в слёзы, продолжила истерику даже увидев, что пациент с Людочкой в порядке, санитар аккуратно повёл её прочь из комнаты, оставляя Людочку одну с десятью пациентами. Последние дни в клинике были серьёзные проблемы с персоналом. Их даже не выводили на прогулку из-за того, что санитаров не хватало, так что вместо прогулки они сидели по палатам. 

- Спасибо, Серёженька, - лучезарно улыбнулась Серёже Людочка, на щеках у неё проявились ямочки, она нервно поправила медицинскую шапочку, из-под которой выбились несколько прядей. Какие нежности. Птица пригляделся к ней. Людочка мимолётно коснулась руки Серёжи и её щёки порозовели. Птица присвистнул про себя. А это интересно. 

- Не за что, Люд, - тихо ответил Серёжа и вернулся обратно за свой стол. Птица хотел было попросить его обернуться: интересно было бы ещё понаблюдать за Людочкой, понять, не показалось ли ему. Но тут взгляд Серёжи упал на рисунок, который он оставил на столе. Всё лицо Олега была заштриховано чёрным карандашом, к голове были пририсованы рога и рядом начеркано что-то напоминающее трезубец. Серёжа тупо уставился на рисунок, так и не сев за стол. Птица настороженно затаился. Он знал, что Серёжа ревностно относился к своим рисункам и в детстве за свои альбомы и карандаши дрался даже с задирами вдвое больше него. А сейчас им не нужно было впадать в ярость, это было против плана. Какая падла, интересно, это сделала? Этот каркун лысоватый, что ли? Серёжа смял листок, зрение чуть расплылось. Плачет, что ли. Глаза защипало. Блин, плачет. Ну что за детский сад. Птица аж опешил от такой реакции. Серёжа так реагировал на обиды в пять лет, до того, как Птица научил его защищаться, с тех пор скорее бесился, чем плакал, в ответ на пакости. 

“Ты чего?” - неожиданно мягко спросил Птица.

“Ничего,” - смаргивая слёзы, ответил Серёжа.

“Это тот хохотун сделал, я уверен,” - сказал Птица. Серёжа лишь мысленно с ним согласился. Он мял в руках скомканный портрет Олега и смаргивал подступающие слёзы. Птица подождал, пока он что-нибудь скажет или сделает, но Серёжа только отчаянно держал спину и давил рыдания.

“Ну ладно тебе,” - попытался успокоить его Птица. Плакать из-за рисунка тоже не стоит, не самая здоровая реакция. - “Давай ему отомстим.” - С энтузиазмом предложил он.

“Не надо,” - быстро ответил Серёжа, пытаясь взять себя в руки. Ну хоть сопли подобрал, а то Птица не знал, злиться ему уже или пугаться.

“Да мы так, немножко,” - надо всё-таки проучить мужика, чтобы чужие вещи не трогал.

“И какие же у тебя предложения? Стекла в кашу насыпать?” - язвительно поинтересовался Серёжа. Какая замечательная идея, сразу видно, его школа. Но сейчас слишком рискованно.

"Помнишь Ирку?" - заговорщицки спросил Птица, показывая образ бывшей одноклассницы. Белокурая бойкая девчонка перевелась к ним во втором классе и невзлюбила Серёжу с первого дня: он с искренним недоумением поинтересовался, почему она так медленно читает, видимо, она это восприняла за оскорбление и преисполнилась ненависти. Несмотря на то, что в учёбе она звёзд с неба не хватала, хитрости ей было не занимать. Серёжа по сравнению с ней был даже как-то простоват. В ответ на подколы, "случайно" скинутые с парты вещи, неожиданные больные тычки исподтишка, когда никто не видит, Серёжа пытался с ней поговорить, договориться, всё-таки девочка, не пацан-хулиган. Любимая учительница в ответ на робкую жалобу лишь застыдила, разбив вдребезги начинающуюся привязанность маленького Серёжи. И тогда Птица решил, что пора действовать. Бить было нельзя, не тот случай, надо было отомстить её же оружием. Любимой шуткой Ирки были намёки прямые и не очень на то, что он выглядит и ведёт себя нелепо, не так, как нормальные домашние дети. В классе было ещё несколько детей из Радуги, но они были в детдоме почти всю сознательную жизнь и на такую фигню уже давно не реагировали, а то и вовсе не улавливали связь между замечанием про "безвкусный свитер" и своим положением. Свитер и правда был так себе, что тут обижаться. Серёжа же все эти тонкие и не очень намёки улавливал прекрасно и дёргался всякий раз, чем явно Ирку только радовал. Она играла в игру "получи реакцию" и неизменно выигрывала. Серёжа начал с того, что перестал реагировать, это стоило ему неимоверных усилий, но Птица поддерживал его как мог. С трудом, но удавалось не повести и бровью на сказанные прямо под ухом слова про "вонь от этих", не показать наворачивающихся на глаза слёз, когда, вернувшись от доски, видел свой новенький пенал запинутым под соседнюю парту, но это стоило того. Ирка начала беситься, проявлять свою ненависть всё более открыто, вызывая и раздражение одноклассников, и замечания учителей. Наконец, под Новый год подвернулся удачный шанс отомстить. Серёже из подарков от спонсоров перепал небольшой набор гелиевых ручек, он их обожал и половину полей в тетрадках ими изрисовал. Качество у них было среднее, через неделю они начали немного подтекать, так что приходилось их носить в пакете, а рисовать, не наставив клякс, можно было лишь пару минут. Приближался день новогоднего утренника, девчонки принесли с собой платья для репетиции, ребята просто пришли в чёрно-белых костюмах. На большой перемене все убежали смотреть, как ставят ёлку, Серёжа засиделся, заполняя дневник, и когда закончил, понял, что он совсем один в классе. В открытом портфеле Ирки Птица увидел знак. Открыв пенал и вынув оттуда часть ручек и карандашей, изобразив таким образом очередное хулиганство, Серёжа закинул в портфель ручку, предварительно её потряся и чуть отвернув наконечник, и побежал ко всем. Посмотрев на ёлку и пообедав, он вместе с классом вернулся обратно и застал плачущую навзрыд Ирку: на белом платье расползалось синее пятно, все учебники и тетради были испачканы. Увидев Серёжу, она накинулась на него с проклятиями. Задыхаясь от истерики, она даже не могла сформулировать суть обвинения, но высказала всё, что думала и про "беспризорных" и про всезнайство Серёжи, не обращая внимания ни на одноклассников, ни на учителя. Когда Серёжа, похлопав ресницами, сказал, что она сама у него ручку стащила, вон весь пенал разворошён, она накинулась на него с кулаками, Серёжа проворно спрятался за учительницу. Урок был сорван, Ирке влетело, класс дружно жалел Серёжу и осуждал девочку, и после Нового года она перевелась в другую школу. Птица был безмерно горд своим "учеником", Серёжа мучился запоздалыми муками совести. Серёжа молчал, застарелый стыд встрепенулся в глубине его сознания, но Птица переключил его внимание на преступление лысого. 

"Он такой красивый портрет испортил. Да и Людочку с ожоговым наверняка он уронил, вон как радовался. Надо проучить, Серёж, а то так и будет цепляться к слабым." 

Серёжа задумался, он последнее время был какой-то медленный. "Ну давай, скучно же пиздец, хоть развлечёмся," - думал Птица.

Болезненная тяга Серёжи наносить добро и причинять справедливость была основой его упрямого характера, и Птица годами этим пользовался. И Серёжа снова повёлся. 

"Думаешь, у него мания преследования?" - спросил Серёжа, вспоминая вечное бормотание мужика про заговор масонов и рептилоидов.

"Давай проверим," - Птице впервые с момента попадания в эти жуткие белые стены было весело.

Серёжа чуть подумал, размашистым почерком написал записку, сложил аккуратным ромбиком, и, пройдя мимо пациента, который решил посмотреть телевизор, незаметно подкинул записку ему на плечо: при любом движении бумажка слетела бы, привлекая внимание. Серёжа отошёл в угол, где стоял кулер с водой, настроившись ждать результата”. Не успел он сделать и глотка, как услышал визг. Оглянувшись, увидел мужика, бегущего к закрытой двери из комнаты, вернувшийся санитар столкнулся с ним, едва войдя в палату. Большинство пациентов не обратило на это никакого внимания, как и на предыдущее происшествие. Серёжа обвёл комнату взглядом и понял, что на неразбериху смотрел только он и Людочка. Санитар выругался сквозь стиснутые зубы, скрутил лысоватого, бормочущего что-то про то, что его нашли, заметил Серёжу, скользнул взглядом по полу комнаты и снова посмотрел на Серёжу оценивающим взглядом. Пациент в его руках попытался вырваться, санитар ещё раз выругался одними губами и повёл его из комнаты. Серёжа проводил его взглядом, отвернулся от закрывшейся двери и встретился глазами со встревоженной Людочкой, пульс у него поднялся, кожа на лице загорелась.

"Да не переживай, никто ничего не просечёт, да и ты ничего особенного не сделал," - заржал Птица. Вышло прямо лучше, чем он рассчитывал. Санитар выглядел злым как чёрт, мужику прилетит хорошо. Детский сад, конечно, но зато весело. Серёжа чуть расслабился. Людочка устало улыбнулась ему, Серёжа механически улыбнулся в ответ. Людочка опустила глаза и убрала выбившуюся прядку за ухо. Птица чуть присвистнул. Да ладно, серьёзно, что ли. Краем глаза Серёжа заметил упавшую записку, которую мужик, видимо, скомкал и отбросил подальше. Вдруг, Люда заметит…

"Да ничего, кроме тебя, она тут не заметит," - Птице ловил кайф по-полной. Людочка подняла взгляд и, увидев, что Серёжа всё ещё на неё смотрит, с преувеличенным вниманием обратилась к чуть постанывающему пациенту с ожогами, на её щеках проступил лёгкий румянец. Птица просто ржал. 

"Повезло нам с внешкой, Серёжа, вон даже с бледной рожей и в смирительной рубашке девушек соблазняешь." - Птица давно заметил особое отношение к Серёже со стороны Людочки, но как-то и в голову не приходило, что оно может быть настолько особым.

Серёжа весь напрягся, на него накатила волна гнева. 

"Да иди ты нахуй," - вызлился он на Птицу, - "со своими тупыми комментариями. В кои-то веки нормальный человек встретился, а ты всё пытаешься опошлить."

Птица оторопел от неожиданной грубости. Вот так он благодарит за помощь. Комментарии ему не нравятся. Общайся с ним теперь. Разозлившись, Птица поднялся выше к сознанию и перехватил управление телом, отодвигая не ожидавшего этого Серёжу. Его чуть качнуло, он схватился за стенку, к счастью, никто на него не смотрел. Серёжа бился в сознании крича "Что ты делаешь?". Птица сам не знал, просто хотелось проучить засранца, так что психующего Серёжу он игнорировал. Он направился обратно к столу с рисунками, по дороге подняв и выкинув записку. У него была смутная идея. Он начал пересматривать рисунки, Людочка уже давно организовала для них папку, подписала его именем и хранила вместе с особо ценным инвентарём комнаты досуга, и каждый раз, когда приходил Серёжа, доставала её и вручала ему вместе с карандашами. Птица не сильно следил за тем, как Серёжа проводит свободное время. Серёжа с детства любил рисовать, занятие успокаивало его, он часто рисовал знакомых ему людей или сказочных существ, в детстве много рисовал самого Птицу во всех обличьях, в каких тот к нему являлся. Птица подсознательно ожидал увидеть на рисунках себя, но ни одного рисунка даже простой вороны не увидел, вместо этого с каждого третьего листа на него смотрели синие глаза Олега. Птица сначала рассматривал рисунки, потом просто быстро пролистал до конца папки. Стало как-то тошно. Повезло им, что Рубик не заглядывал в папку. Первый месяц Серёжа просто методично заштриховывал лист за листом. Видимо, доктор признал эти закосы под Малевича малоинформативными, так что никому дела до этой папки кроме Серёжи и, возможно, Людочки, не было. Птица всё же аккуратно разорвал рисунок Олега в военной форме со знаками отличия и ещё один, где он был изображён недавно вернувшимся из командировки, с тёмными глазами и залегшими на лбу морщинами. Серёжа просто выл в голове, но ему полезно - будет знать, как общаться, да и вызывать интерес к профессии Олега у Рубинштейна, если он всё же решит посмотреть в папку, точно не стоило. Птица бросил взгляд на листок с зарисовками знакомых лиц. Серёжа рисовал персонал: грубые штрихи давали лишь общее представление о внешности, но у всех были прорисованы глаза. Рубик сверкал стёклами очков, Петя смотрел пустым взглядом в никуда, Людочка была передана с особенной точностью: серые внимательные глаза, участливое выражение лица, небрежно выбивающаяся прядь, Птица посмотрел на оригинал. Ничего такая, в целом, серая мышь, но симпатичная. Можно даже пососаться. За телефончик. Он усмехнулся, вернулся к зарисовкам. В самом углу были нарисованы лишь глаза, но Птица их узнал и так. Тёплый, вечно уставший взгляд зелёных глаз, наполненных постоянной тревогой, он помнил слишком хорошо. Неужели Рубинштейн всё же его раскачал и Серёжа начал вспоминать? Не долго думая, Птица оторвал набросок Людочки, выбросив остальное. Оглянулся: Людочка наблюдала за пациентами. Поддавшись порыву вдохновения, он нарисовал на обороте кривое сердечко и пошёл к ней.

Она с удивлением посмотрела на него. Точно, надо же Серёжу изобразить. Он чуть ссутулился, занавесился отросшими волосами, замедлил шаг.

- Это тебе, - деловито заметил Птица, суя ей в руки рисунок. - В смысле, для тебя, - спохватившись, он несколько карикатурно изобразил негромкий голос и чуть угловатые движения Разумовского, почему это так сложно, чёрт возьми. Людочка за ним уже не следила. Она смотрела на портрет так, словно его нарисовал Да Винчи, не меньше. 

- Боже мой, спасибо, Серёженька, - прошептала она, - такая красота. 

Птица еле удержался от прямого предложения по-быстрому в подсобке в обмен на часик со смартфоном. Этим всё и кончится, но нужно подводить постепенно. Вернулся молодой санитар, отозвал Люду в сторону. Птица скосил глаза, наблюдая за их разговором, Кирилл, как его называла Людочка, эмоционально ругался на “этого придурка”, судя по всему, мужик не успокоился пока ему не вкололи транквилизаторы. Птица скользнул по спортивной фигуре молодого парня, наверное, студент ещё, порывистые, но какие-то отточенные движения, Птица даже залюбовался. С этим бы он и с большим удовольствием пообщался за телефончик. Ладно, подумает на досуге. Мужик получил по заслугам, план вызревал и был вполне реализуем. Птица был доволен. Неплохой получился день, продуктивный. 

Вернувшись в их комнату, Птица отпустил управление телом, отдавая контроль Серёже. Придя в себя, Серёжа осторожно опустился на кровать, тело чуть ныло, как всегда после того, как было под контролем Птицы.

- Как я задолбался, - протянул Птица, садясь на пол недалеко от кровати. Он всё чаще в последнее время одевался в оперение и сейчас был в чёрных перьях и с обычными человеческими пальцами. – Воняет какой-то химией, эти шизики постоянно шумят, санитары трогают, как это всё отвратительно. – Птица покачал головой. – Знаешь, я понимаю, почему ты такой нервный всё время.

Негодование в Серёже уже дошло до предела и то, что Птица вёл себя как ни в чём ни бывало, вывело его из себя окончательно.

- А ты не охренел? – спросил он. – Никогда, слышишь, никогда не трогай Олега.

Птица посмотрел на него удивлённо.

- Что? – растерянно спросил он. – Ты о чём вообще?

- Ты выкинул мой рисунок. – Напомнил Серёжа.

- И что? – усмехнулся Птица.

- Не делай так больше, не трогай их, – повторил Серёжа.

- Серёжа, во-первых, у нас одно тело, поэтому я чисто физически не могу выполнить твою просьбу, - лениво начал объяснять Птица.

- Ты понял, о чём я, - зло прервал его Серёжа.

- Ты ругаешься со мной из-за кривых рисунков твоего бывшего? – понизив голос спросил Птица, как бы предупреждая. У Серёжи в груди похолодело. “Бывшего”. Это резануло по сердцу.

- Ты можешь болтать с Рубинштейном сколько влезет, можешь даже с Людочкой флиртовать, раз ты такая мразь, но не трогай Олега. – Упрямо повторил он. – Это моё, ты и так уже влез и… - Горло сжало. Птица оглянулся и посмотрел на него своими жёлтыми глазами.

- Я влез, Серёжа, - тихим, опасным голосом начал он, - потому что у меня не было другого выхода.

Серёжа мотнул головой, отмахиваясь и от слов, и от нахлынувших воспоминаний, перемешанных воспоминаний своих и Птицы. Но вот Птица не хотел дать ему отвлечься.

- Ты влез в секретную базу, рисковал привлечь внимание ФСБшников, - перечислял он.

- Да там защита, - отмахнулся Серёжа.

- Не стоит недооценивать противника, - настоятельно заметил Птица и продолжил, - ты прочитал, что Олег погиб, и помнишь, что было?

Серёжа помнил, теперь – да. Была пустота. Словно ему вынули сердце и лёгкие и залили вместо них холодную воду. Он смотрел в жёлтые обжигающие глаза Птицы и молчал.

- Ты напился до беспамятства, на том самом диване в офисе, ты сидел, смотрел на экран с базой и пил. – Птица говорил спокойным размеренным тоном и от него у Серёжи внутри разливался холод. – И единственное, что тебя спасло, что окна в башне не открываются, так что ты просто бился головой о стекло. – Серёжа зажмурился.

- Прекрати, - попросил он.

- У меня не было выбора, Серёж, - настойчиво повторил Птица. – Если бы я не пришёл в его обличье, ты бы не стал жить тогда.

Серёжа лишь покачал головой.

- А людей ты убивал, потому что я просил? – спросил он. – И с ума меня сводил тоже из милосердия? - усмехнулся он.

- Нужно уже было решить вопрос, - уверенно ответил Птица. – Жёстко и радикально.

- Ты разрушил наши отношения, я же его искренне возненавидел тогда, - Серёжа открыл глаза и вновь посмотрел на Птицу.

- Так нет у вас никаких отношений, Серёж, - взмахнул руками Птица. – Олега нет в живых больше года, всё закончилось уже давно.

Серёжа отвернулся.

- Он сам ушёл, он тебя бросил и ушёл, и теперь его нет, - настойчиво прошептал Птица ему на ухо. – У тебя никого нет кроме меня, и никогда не было, запомни это. – Невесомая рука легла Серёже на плечо. - А я от тебя никогда не уйду, никогда не брошу, просто доверься мне. – Ласковые тёплые нотки в его голосе заставляли Серёжу только сильнее сжаться. - Мы выберемся отсюда, я тебе обещаю. Мы добьёмся всего, чего только пожелаем. Нам никто не нужен. Пускай весь мир горит, мы с тобой останемся королями.

Серёжа тихо беззвучно заплакал, и бестелесные крылья Птицы укрыли его с головой.

- Я ненавижу тебя, - прошептал Серёжа, с ногами забираясь на кровать и обнимая себя за плечи. Птица исчез, оставив его одного в пустой белой комнате.

начало февраля 2020 года, Ленинградская область

Вад задерживался, Олег старался убедить себя не волноваться. Самое сложное в работе разведчика – ожидание, и Олег был уверен, что за прошедшие годы научился терпению, но даже в логове террористов он так не переживал, как сейчас. Он в очередной раз повторил про себя, что всё пройдёт по плану, переживания Серёже не помогут, и закуривая уже седьмую за сегодня сигарету, прислонился здоровым бедром к перилам лестницы. Швы сняли неделю назад и рана болела при любом движении, несмотря на таблетки. Он обещал врачу курить поменьше, но последние дни сдерживать это обещание было всё сложнее. Небольшую придомовую территорию засыпало снегом, который блестел в свете садовых фонариков. За прошедшее с момента приезда время Олег уже наизусть выучил здесь каждый уголок. Олег не мог себе позволить терять форму и каждое утро начинал с зарядки и небольшой прогулки по дорожке вдоль периметра, мимо ровного ряда голубых елей, покрытых большими снежными шапками. 

Олег был даже немного рад, когда Кир, студент медакадемии, которого Вад подослал в больницу, сказал, что пора вытаскивать Серёжу, хоть это и было рискованно и для них, и для Серёжи. Со вчерашнего дня Олег успел прибрать выделенную им спальню на первом этаже, разворошить небогатую библиотеку Вада на предмет книг, которые могли бы понравиться Серёже. Кир говорил, что Серёжа рисует в больнице, так что Олег, перерыв весь дом, нашёл старый потрёпанный альбом, который, возможно, здесь оставил сам Серёжа пару лет назад, и наточил несколько карандашей. Впрочем, все эти приготовления с трудом отвлекали его от приходящих в голову мыслей. Вдруг планы изменятся, и перевозка будет не сегодня, что, если будет не один водитель? Впрочем, по-настоящему он боялся не обстоятельств, а за Серёжу… и Серёжу. Он просмотрел все видео с Чумным Доктором, какие они с Вадиком смогли найти. И он не узнавал этого человека. Дело было не только в том, что он говорил и делал вещи, которые Серёжа не одобрял и не принимал с самого детства. Человек с жёлтыми линзами выглядел и разговаривал совсем по-иному, даже лицо было будто не совсем Серёжиным: какое-то заострённое, жёсткое, угловатое. Олег никогда не встречался с Птицей напрямую и понимал, что никакие видео и рассказы его к этой встрече не подготовят. Впрочем, судя по рассказам Кира, большую часть времени в больнице Серёжа был самим собой, значит, его Хайд не победил, по крайней мере, окончательно. И Олег готов был сделать всё, чтобы помочь Серёже. Знать бы ещё, как.  

Олег как раз докуривал, когда скрипнули ворота, впуская высокую фигуру Вада, завёрнутую в зимнюю длинную тёплую камуфляжную куртку. Из излишней предосторожности решили оставить машину Вада на стоянке у дома в городе и поехать за Серёжей на неприметной старенькой Ладе, которую Вад обычно использовал для их с Алтаном дел. Олег за день проверил её несколько раз, загрузил всем, что могло им пригодиться, и выгнал из гаража. 

Вад озарил Олега своей лучезарной улыбкой из-под капюшона. 

- Готов? – кивнул он в сторону машины.

- Конечно, - туша сигарету в стоящей на перилах пепельнице, ответил Олег. 

Вад успел завести мотор, пока Олег запахнул куртку и дохромал до машины. Он залез на переднее сиденье и захлопнул дверь. 

- Всё в порядке? – напряжённо спросил Олег. Вад взъерошил отросший белобрысый ёжик и сверкнул белыми зубами. 

- Всё по плану, Поварёшкин, - отрапортовал он.

- Ты опоздал на пятнадцать минут, - отметил Олег. 

- Дорогу занесло снегом, никто же её не чистит, - пожал плечами Вадим. – Расслабься, мы не логово террористов штурмовать идём. Времени в запасе навалом. Если что, из дома Рубинштейна вытащим твоего малохольного рыжика. – Он был весел и спокоен, как и всегда. Олег же нервничал и раздражался от его легкомысленного настроя. 

- Кир звонил? – встревожено спросил Олег. 

– Нет ещё, рано. Не дрейфь, всё пучком будет, – толкнул его в плечо Вадим и нажал на кнопку пульте, чтобы открыть ворота. Олег глубоко вдохнул, настраиваясь на рабочий лад. Это просто задание, и вероятность его успеха близится к 90%. Серёжа будет в безопасности.

Снег, начавшийся с утра, до сих пор не прекратился, что было им на руку. Они оставили машину у поворота дороги, взяли топор и фонарики, и, натянув капюшоны курток до самого носа, пошли дальше по обочине. С того дня, когда они выяснили, куда и какой дорогой вывозят “любимых” пациентов Рубинштейна, Вад несколько раз прошёл эту дорогу и днём, и ночью. Узкая двухполоска с разбитым асфальтом начиналась через несколько километров после съезда с КАД и, петляя, вела через лес на дачу Рубинштейна. На большом участке стоял огромный одноэтажный дом, обнесённый высоченным каменным забором. Вад обошёл периметр и заснял территорию с дрона. В ходе долгой дискуссии они с Олегом пришли к выводу, что штурмовать эту мини-крепость, конечно, можно, но лучше до этого не доводить, потому и решили попытаться забрать Серёжу во время перевозки.

Фонарей на дороге почти не было, тучи скрывали небо, а снег снижал видимость до расстояния вытянутой руки. Даже днём в хорошую погоду дорога была не очень популярна, сейчас же Олег был почти уверен, на всей протяжённости дороги было две машины: их с Вадом и машина с Серёжей. Они дошли до намеченного места. В этом месте росла старая ель, корни её были повреждены, она начала желтеть, несколько ударов топором и достаточное усилие должны были её свалить. Олег пошёл дальше, за поворот, следить за дорогой, Вад остался рубить дерево. Олег шёл по лесу, скрытый от дороги кустами, снег скрипел под ногами, в тишине зимнего леса громко разносились удары топора. Он добрёл до поворота, остановился и стал напряжённо вглядываться в темноту. Ночь прорезал громкий звук ломающейся древесины, Олег оглянулся: было виден силуэт падающего дерева, слышно было, как ветки ломались под тяжестью ствола. Дорога была полностью перекрыта. Олег вздохнул свободнее. Успели, осталось только дождаться машину. Вдалеке засверкали фары медленно пробирающейся сквозь снегопад газели. Олег кивнул себе и пошёл обратно к дереву, проверяя пистолет в набедренной кобуре. Он не собирался его использовать, но перестраховаться никогда не мешало. 

Чёрная газель с тонированными окнами затормозила, когда фары осветили перегородившее дорогу дерево; водитель выругался и хлопнул рукой по рулю. Что-то с этим пациентом всё время не так. Вчера весь вечер пытались его скрутить в четыре руки, сопротивлялся как дикий зверь, откуда только силы взялись после всех уколов. Укусил даже, реально бешеный. Вкололи ему повышенную дозу успокоительного, хотя на его вес, может, и двойную. Одна радость, что, хоть и высокий, довольно лёгкий, одна кожа да кости. Теперь дерево, ещё снегопад этот. Тяжело вздохнув, водитель вылез из машины и пошёл к дереву. Небольшую ель можно было легко перетащить вдвоём, одному ему придётся попотеть. Он снова тяжело вздохнул и наклонился, чтобы подхватить дерево.

- Ну теперь мы с ним поквитаемся, - раздался позади грубый мужской голос и прежде, чем водитель обернулся, его ударили по голове и мир погрузился во тьму.

Убедившись, что водитель, он же охранник, он же санитар буйного отделения клиники Снежневского, проснётся не скоро, но вполне себе дышит, Олег обыскал его и, найдя заветные ключи, рванул, насколько позволяла больная нога, к газельке. 

Серёжа был на заднем сиденье, одетый в смирительную рубашку и закутанный в куртку, в одних носках, обувь, видимо, сняли, чтобы не сбежал. Впрочем, запелёнатый в рубашку и пристёгнутый двумя ремнями вряд ли смог бы сбежать даже Гуддини. Серёжа был в полной отключке, голова свесилась на грудь, тело обмякло, в свете включённой лампочки в салоне он казался мертвенно бледным, рыжие волосы потеряли былой блеск, отросшее каре беспорядочными прядями спадало на лицо, единственное, что немного успокоило Олега - дышал он глубоко и спокойно и, несмотря на ужасное состояние, умирать не собирался. Олег залез в машину и аккуратно отстегнул оба ремня, чуть приобнял Серёжу, чтобы он не упал без поддержки, потянул за завязки смирительной рубашки, освобождая сведённые руки, они плетьми упали Серёже на колени. Олег, поддавшись порыву, прижал к себе бесчувственное тело Серёжи. От него ужасно пахло лекарствами, дешёвым мылом и лишь чуть-чуть его собственным до боли родным запахом. За тонкими стенками машины снег засыпал дорогу и заметал следы, они были посреди леса где-то на задворках Ленинградской области в полной неизвестности, но сейчас, обнимая Серёжу, Олег почувствовал, что он дома; и впервые за всё время с тех пор, как он увидел Чумного Доктора по телевизору, в нём появилась искренняя надежда на счастливый исход. 

Передняя дверь открылась, Вад загрузил водителя на сиденье и кивнул Олегу. Пора было двигаться дальше. Олег запахнул куртку на Серёже, и Вад понёс его к машине, пока Олег протыкал колёса газели. Наконец он залез на заднее сиденье их заляпанной грязью Лады и снова прижал к себе Серёжу. Вад посмотрел на них в зеркало заднего вида, подмигнул и завёл мотор.

P.S.
Здравствуйте! Это Юлия Пчёлкина, и сегодня я вам расскажу всю правду об одной из старейших психиатрических клиник Петербурга.