Work Text:
— Почему ты здесь? Я ведь говорила тебе не возвращаться.
— Я и не возвращался. Мой путь проходит через Латерано, но я не оглядывался назад. А, значит, и не возвращался.
Лемуен промолчала. Это довольно бессмысленно — он ведь здесь, в этой самой церкви, откуда начался его путь несколько лет назад, так почему это не назвать возвращением? Но она понимала. Андоайн никогда не оборачивался. И никогда не возвращался в исходную точку — даже если географически это все еще та самая церковь где-то на окраине Латерано.
Можно ли назвать это их новым началом? Или то, что было, уже не вернуть?
Да и… существуют ли все еще “они” после стольких лет и горестей?
— А ты, Лемуен?
— А?
— Что тебя привело в Экклесия Реквием?
— Разве это имеет значение?
— Разумеется. Я бы поверил в совпадение, будь на твоем месте кто-то другой — любой экзекутор не вызвал бы у меня вопросов. Но разве не считается ли наша с тобою встреча чем-то большим, нежели случайностью? Разве не это называют “божественным провидением”? И если оно так, то я хотел бы знать, почему ты здесь.
Дела Нотариального Холла не следует обсуждать с посторонними, особенно — с разыскиваемым преступником. По-хорошему стоит заявить об этом прямо сейчас и свершить правосудие, но она так и продолжала стоять на одном месте, молча смотря на Андоайн. Ему хочется ответов. Он совсем не изменился.
Только теперь одним из его вопросов была сама Лемуен — и получится ли у него выудить хоть что-то или это будет один из не открытых секретов, оставшихся в прошлом?
Сейчас все в ее власти. Она может дать ему все. Она может уйти отсюда и поставить точку в этом абсурдном театре. А может... просто улыбаться, держа наготове винтовку. Просто на всякий случай. Если она разозлится, тут не будет Мостимы, чтобы остановить ее.
Ведь Андоайн не будет уклоняться от заслуженного наказания. Особенно от ее рук.
— Я выполняла задание и теперь возвращаюсь домой.
— И решила заглянуть в мою обитель по пути?
— Она не твоя. Это собственность Латерано, даже если ты жил здесь когда-то.
— Я не знаю, где именно происходила твоя миссия и куда вели твои дороги, но мне кажется, что...
— Да. Я зашла сюда не случайно и не просто «по пути». Ты ведь это хотел сказать? У тебя все на лице написано.
— Или ты знаешь меня слишком хорошо.
Это была чистая правда. Ужасающая правда, одна из тех, с которой тебе нужно сначала смириться и вздохнуть поглубже, чтобы принять окончательно. Еще во время службы вместе Лемуен пыталась угадывать его мысли, когда он ни с того, ни с сего замирал посреди каких-нибудь руин или рядом с трупами врагов. Молился ли он в эти моменты? Просил прощения у Господа за жертвенных агнцев на его пути? Или просто переводил дух перед следующей стычкой? Она никогда не произносила догадки вслух, а он не спешил прояснить что-либо — так и оставались они, загадочные, в безмолвии и без единого шанса понять друг друга.
Может, оно было к лучшему: у них достаточно времени, чтобы подготовить исповеди. Только вот кто будет внимать их голосам, если весь мир глух и нем?
Лемуен никогда не требовала объяснений. Она все понимала, даже больше, чем нужно. Андоайн не стремился обнажить душу полностью, но каким-то образом все равно доверял ей больше, чем кому-либо еще.
Глупцы.
— Этого я утверждать не могу.
— Как и я. Но, думаю, эта тема не стоит нашего времени не так ли? Вряд ли у тебя его много, да и я сам вынужден внимательно следить за ним, чтобы не сделать опрометчивый шаг. Пока оно есть, почему бы нам не воспользоваться им… иным способом?
— Я не знаю, о чем нам говорить, Андоайн, — она посмотрела на него несколько секунд, а потом, со вздохом, положила винтовку на скамью, — но я не против. Ты ведь наверняка побывал в стольких местах, может, расскажешь что интересное. Мне такая возможность пока не светит.
— Я полагал, что Холл нередко посылает своих работников за пределы Латерано.
— Мной пока не хотят рисковать. Точнее, меня посылают максимум в Иберию, но не на другой край Терры. После Казделя… к этому относятся немного настороженно.
— Прости.
— Ты извинялся столько раз, что это потеряло всякий смысл. Прошло уже десять лет, пора бы перевернуть страницу.
Глубокий шрам все равно не вывести с концами, написанное не вырезать и не вывести чернила — былое не забывают, но и не скорбят всю жизнь. Лемуен и так потеряла слишком много времени, чтобы оставлять на своей жизни еще одно клеймо. Выплакано, выстрадано и выпрошено у Господа, так незачем продолжать эту бессмысленную тризну. Но, кажется, Андоайн все еще оплакивает кого-то. Не ту ли девушку, что молилась вместе с ним за безымянных сарказов?
Стоит ли волноваться за ту, кого ты сам похоронил в каздельских руинах?
— Время не властно над грехами и людскими ошибками. Лучше повторить это во всеуслышание сотню раз, чем вечно молчать.
— Ты никогда не молчишь, не принижай себя.
— Тогда я могу…
— Нет. Не сейчас. Мы же собирались поговорить, разве нет?
В беседе ли, в молчании, была ли хоть какая-то разница, если сейчас их разделяли не года и километры, а жалкие несколько шагов? Простой они так всю ночь, а на рассвете исчезни в своих мирах, они бы все равно чувствовали, что были на той грани интимной близости, которую не могут познать смертные существа. Он мог бы и молчать, а она бы все равно внимала этому как очередному откровению, которое они делят и над которым властвуют вдали от чужих глаз.
Но Лемуен не хотелось так. Лемуен хотелось “по-человечески”. С разговорами и с шагами навстречу.
— Можешь начинать.
— Начинать? Погоди, ты не спросишь меня, где я был, кого встретил и сколько пережил?
— Ты уже сам произнес все эти вопросы, так что можешь просто отвечать. Или ты хотел, чтобы именно я произнесла это вслух?
Андоайн промолчал. Спокойное выражение лица его на секунду приобрело румяный оттенок, но мужчина постарался быстро прикрыть это недоразумение рукой. Все же, насколько загадочным он бы ни пытался выглядеть, иногда все становилось ясно как день божий — все то, что они оба пытались забыть и закопать, все еще живо. Все еще дышит и жаждет вырваться наружу, будто года, под которыми они похоронили свои воспоминания, не более, чем гора засохших листьев. Сгорит, стоит только поднести спичку, разлетится по миру, стоит легкому ветру появиться.
Они оба стояли в стенах церкви и ждали, когда же кончится штиль. Или кто первый наберет воздуха в грудь, чтобы заставить препятствия исчезнуть.
— На все будет воля твоя, Лемуен.
— Но я же не Господь и не Закон, чтобы диктовать тебе нечто подобное.
— Я ведь и не совсем подчиняюсь Закону, как ты помнишь. Пусть я не отказываюсь от него, а только меняю его форму, а не содержание, но классическая доктрина Латерано не властна надо мной.
— Но ты не стал спорить с “Господом”.
— С ним никто не может спорить.
Ладно, это было забавно. И она не смогла сдержать тихого смеха, почему-то отворачиваясь.
— Твоя правда. Но значит ли это, что я в твоих глазах сравнима лишь с Господом и даже выше латеранского закона?
— Возможно. Пусть даже ты не сможешь изменить мои стремления или помешать выполнению моей цели, ради тебя я не забуду то, ради чего я был рожден и рос, однако… — Андоайн ласково улыбнулся, — я не могу забыть тебя. Я не могу просто оставить тебя где-то позади, даже если ты больше не считаешь меня частью своей жизни. Это было бы, наверное, даже правильно с твоей стороны. Но ты всегда… будешь частью моего пути. Это уже больше, чем может позволить себе латеранский закон.
Неизвестно, были ли эти слова результатом долгих раздумий и подготовки или внезапный порыв захватил Андоайна настолько, что он готов был раскрыть все карты, лишь бы потом не жалеть о непроизнесенном. По крайней мере, сейчас он передал право последнего слова Лемуен и теперь только от нее зависело, по ком будет звонить колокол — и чье сердце придется отпевать.
И пока она не знала, что ответить. Было ли это испытанием, выпавшим на ее пути по чьей-то необъяснимой прихоти, или дорогой в дивный новый мир, Лемуен не понимала. Просто выпалить первую попавшуюся мысль из разряда “оу, так я тебе настолько нравлюсь?” казалось чем-то по-настоящему кощунственным, а продолжать молчать равносильно отказу.
Андоайн ждал того, ради чего он проделал весь этот путь из далеких земель — это было очевидно. И ей хотелось только пожалеть его.
— Ты же понимаешь, что я не смогу отправиться с тобой в это путешествие?
— Конечно. У тебя есть свой долг, своя семья и друзья, я и не надеялся на что-то подобное.
— Хорошо. Я не хотела бы разочаровывать тебя, — наверное, им стоит сократить расстояние, иначе другого шанса уже не будет и бездна, простирающаяся между ними, никогда не исчезнет. Она делает несколько шагов навстречу, — но я не могу скрывать то, что меня действительно тронули твои слова. Даже если я не могу разделить с тобой твои цели чисто физически, я все еще не могу отрицать, что несмотря на все пережитое… ты не последний человек для меня. Ты все еще дорог мне и ты все еще часть моего сердца.
Лемуен улыбнулась. Взяла его за руку и, почти без стыда, взглянув в глаза Андоайна, надеясь прочитать все его мысли, чтобы не ждать ответа. К сожалению, тщетно. Внезапная близость ошарашила, совсем сбила с толку и теперь приходилось собирать осколки речей по темным закоулкам чужой души. Лишь спустя мгновение произошла странная перемена.
Он наклонился и осторожно поцеловал ее руку с таким неуловимым благоговением, будто сейчас он касается не просто кожи, а настоящей святыни. Наверное, стыд или страх не позволили Андоайну подняться выше.
Ведь благословение, которым его одарила Лемуен, сравнимо лишь с божественным светом для детей Его — и как может простой священник смотреть прямо на лик его пастыря? Может ли простой священник смотреть на ту, кто спустя столько лет сохранил в себе одну из главных благодетелей, особенно к кому-то вроде него?
Но была важная деталь, которая переворачивала все с ног на голову. Девушка перед ним не была высшим существом или проводником в райские сады. Она была простой санкта без каких-либо тайных мотивов и небесных идеалов. Поэтому Лемуен могла позволить себе переступить через некоторые границы дозволенного и совершить одно из давно задуманных “просто”.
Просто обнять, пытаясь утешить — совершенно не зная, какие печали его одолевают.
Просто поцеловать в лоб — возможно, догадываясь о некоторых его “но что если”.
Просто быть как можно ближе — хотя бы этой ночью.
— Это неправильно.
— Я знаю. Я взвесила все риски пребывания здесь и пришла к выводу, что ничего не случится, если я вернусь в город на день позже.
— Ты уверена, что это искушение стоит того для тебя? Что оно не повергнет тебя в адскую бездну за пределами этой церкви?
— Ты пытаешься отговорить меня?
— Нет, я… нет. Просто я не хочу, чтобы ты совершила ошибку, которая заставит тебя пожалеть.
— Не волнуйся. Если это и будет ошибка, то я совершу ее снова и снова.
Андоайн не смог сдержать тихий смешок. Что ж, это было горько. И наверняка специально, если Фьяметта рассказала ей хотя бы часть из того, что тогда было.
— Тогда я не смею перечить твоему выбору.
— Как и я твоему.
Они не смели совершить грехопадение у алтаря. Они не смели произнести ни слова после клятв, данных друг другу в минуты слабости.
Но они оба были недостаточно сильны, чтобы бороться с наваждением.
Андоайн поцеловал ее, будто в первый и последний раз.
Лемуен поцеловала его, будто это навсегда.