Chapter Text
Вадик Ларин родился в простой, как грабли, советской рабоче-крестьянской семье. Отец — Лаврентий Павлович Ларин (хорошо не Берия) работал слесарем-сборщиком на вагоностроительном заводе в родном Кукуево уже почти тридцать лет. Не гнушался в выходные посидеть с мужиками в гараже, раздавить полуторку «Жигулевского», да и не боялся рук замарать, прошибая ученые лбы бывших одноклассников в жарких спорах за жизнь и за любовь. Не любил козлов и пидоров, но на спор мог и гей-порно посмотреть. Мать — Евгения Викторовна — женщина дородная, кровь с молоком. О таких как она, великий русский поэт Некрасов писал: «Коня на скаку оседлает, горящую избу снесет». Так вот, она на том же заводе пахала в три смены обычной крановщицей. Была женщиной довольно волевой, суровой, без ложной скромности, семейство свое держала в кулаке, на всех по привычке умудрялась смотреть с высоты своего крана, хотя и была «метр в кепке» в прыжке. Особыми знаниями родители Вадика не блистали и университетов не кончали, при случае что отец, что мать могли и по шее съездить за грехи перед Господом Богом и родной Коммунистической Партией. Так что понятия морали и правильного поведения были вбиты в Вадика с детства. Правда «случаи» такие в жизни семьи и в частности Вадика выпадали крайне редко — сын рос персонажем, вполне спокойным и нетребовательным: словно из чужого гнезда. По началу отец даже пытался укорять мать этой кощунственной мыслью, но, посидев пару недель на хлебе и воде, перед матерью повинился и сына признал безоговорочно.
В школе Вадик учился хорошо, можно сказать — отлично, в драки не влезал, друзей не имел, девок не портил, короче, был мальчиком тихим и усидчивым в учебе, коих называют ботаниками. В школах можно таких по пальцам сосчитать, даже если это пальцы ног. Окончив одиннадцать классов в период развала великой страны Советов, младший Ларин не оправдал надежд отца на создание трудовой династии, поступил в университет, вопреки прогнозам папеньки, на бюджет и окончил его с золотой медалью. Увидев счастливое лицо сына, держащего в руках красные корочки, отец, особо не отличавшийся толерантностью, скривился и предрек: «Не быть тебе, дурень, настоящим мужиком. Будешь в деревне телкам титьки мять, да бычкам хвосты крутить». На что Вадик, давно подозревавший наличие у себя натуры голубее неба и радужных взглядов на жизнь, особо не расстроился, но, испугавшись, что батя каким-то образом прознал о нём всё и даже больше, лишь согласно кивнул: «не быть» и с облегчением проводил отца в гараж на очередную встречу одноклассников.
Из Вадикова отца был еще тот пророк Нострадамус доморощенный. Полтора месяца бывший студиозус приходил в себя, испытывая жесткий отходняк после учебы, помогал матери по хозяйству, а отцу в гараже — принеси, подай. Но уже в середине августа собрал рюкзак с небогатым скарбом, сумку с учебно-дидактическим материалом и поехал по распределению в маленький рабочий поселок Лукиново Энского района Соседней области преподавать историю тамошним лоботрясам.
На автовокзале он пару часов героически отмахивался от назойливых как навозные мухи бомбил, предлагавших свои, отнюдь не дешевые услуги, а затем едва не проворонил рейс, отвлекшись на перекус. Купил билет до посёлка и забился в ЗАС на последнее место, уступив свое законное, кривой старушонке с хоккейной клюшкой вместо подожка.
До Лукиново раз в три дня курсировал старый раритетный автобус, коих можно было встретить разве что в войну, да в кино. Вадик с улыбкой вспомнил, как на точно таком ехали на захват преступников знаменитые МУРовцы: Жиглов и Шарапов. Он, как рыдван деда Щукаря, трясся по родному бездорожью, собрав все кочки и ямы, что попадались на пути, под нестройное пение водителя, умудрявшегося на два голоса исполнять «Ямщик не гони лошадей…». Отчего Вадик в набитом подобно селёдкам в банке салоне перестукивал зубами, будто первый паровоз, курсирующий между Питером и Москвой, проклинал жесткие сидения, жаркое солнце, дорожную пыль и разболтанную подвеску. Попа от постоянных подбрасываний его похожей на суповой набор тушки казалась напрочь отбитой, подобно отбивной, а голова, от шума и постоянных перекличек пассажиров между передней и задней площадками, квадратной. Наконец водила остановил своих «коней» и объявил: Лукиново!
Вадик обрадованно ломанулся к выходу под сопровождение забористого русского фольклора (богат и прекрасен Русский язык!) и оказался в чистом поле у врытого на обочине столба с проржавевшей перекошенной табличкой «Лукиново 4 км».
«Капец!» — подумал он, рассматривая бескрайние поля жнивья, но особо унывать не стал, поскольку парень молодой, здоровый. Стоять и ждать, когда кто-то проезжающий мимо подбросит его до посёлка, смысла не было. Ларин решил, что он все же, вопреки словам отца, мужик, а не девица на шпильках и вполне может дойти пешком.
Будущий преподаватель преодолел половину пути до посёлка, когда его нагнал бородатый мужик на набитой сеном телеге. Сначала каурая потрусила мимо, но проехав вперед метров десять, гужевой транспорт остановился и седок соскочил на землю. Широкоплечий, с низко нависшими над карими глазами бровями и косматой седой бородой, он напоминал Санту в отпуске. Картину дополняла косоворотка из голубенького ситца в мелкий синий горох, подпоясанная красным кушаком с кистями и серые брюки заправленные в яловые сапоги. Вопреки ожиданию, мужик был вовсе не стар, довольно резв и словоохотлив.
— Ты чьих кровей будешь? — прогудел его густой баритон и Вадиковы нательные подселенцы промаршировали по спине и скрылись под резинкой трусов где-то в районе копчика.
Ларин сглотнул:
— Ничьих, — ответил в тон. — Не местнЫя мы. Учительствовать к вам направлен. Вот, — зачем-то указал на сумку, наглухо застегнутую молнией.
— Учитель, значит! Хорошо! — мужик приободрился. — Садись, подвезу, — он подхватил Вадикову сумку, рюкзак и забросил повыше в копну.
Затем странный мужик шутя подхватил и Вадика, словно тот ничего не весил, зачем-то его обнюхал, клюнув носом в шею, и посадил в туже копну, примяв стожок его напрочь отбитым задом. Пробормотав: «Нет, не мой», сел на облучок и дернул вожжи. Лошаденка задушенно всхрапнула и натужно дернула с места, переходя на рысь. В Лукиново они въехали с апломбом римской конницы, прибывшей покорять Галлию и с таким же триумфом. Дамир, а именно так звали бородача, резко затормозил у Т-образного здания, пояснил, что это школа, и, соскочив с облучка, ссадил наземь и Ларина. Сунул в руки бумажку с адресом, отрекомендовавшись знакомством с каждым местным псом (в том смысле, что его знает тут «каждая собака» и не только).
В местной Лукиновской школе Вадика приняли как родного. Директор — суровый дядька в добротном костюме, вежливо приподнялся из-за огромного дубового стола, пригласил присесть и опять-таки принюхался. Ларин, поймавший его на этом, стал боязливо принюхиваться к себе — вдруг где ненароком в добро наступил. Но, не заметив ничего такого, успокоился.
— Так почему вы, Вадим Лаврентьевич, к нам решили приехать, а не в городе остаться? — Лука Спиридоныч поправил галстук, висевший на нем так же нелепо, как петля на шее висельника, повел по-молодецки широкими плечами и принял документы об образовании и направление от Отдела Образования. — Ведь в городе у вас были бы такие возможности, каких тут не предвидится.
И не дождавшись ответа от вдруг смутившегося, пожавшего плечами Вадика, повел его знакомить со школой и учениками, проходившими летнюю отработку. Экскурсия была короткой, но плодотворной. Юный историк обрел собственный кабинет, оснащенный по последнему слову техники, чему несказанно обрадовался, а так же полтора десятка учеников, что не в пример ему были выше и крупнее. Вадим вдруг ощутил небывалый подъем от такого количества тестостерона вокруг и желание секса дало о себе знать, как приближающийся груженый углем состав, который Ларину придется разгружать ночью. Дружить с собственною правою рукой было привычным делом — другие возможности выпадали крайне редко — и Вадик Ларин смиренно вздохнул. На том и распрощался с Лукой Спиридонычем до завтра и отбыл на новое место проживания.
Комнатка в доме Дамира тоже была небольшой, обставлена хоть и аскетично, но вполне добротной мебелью. Полутораспальная кровать ручной работы из натурального дерева — как объяснил Дамир, изготовлена им же, узкий двустворчатый шкаф с зеркальной дверцей и дубовый стол, с беспроводным монитором на полированной поверхности и системником, спрятанным внутри шкафа. Единственный стул у стола, который больше напоминал кресло. Стены, оклеенные простенькими обоями пастельных тонов и простенькая люстра под потолком — вот и вся обстановка комнаты. Но Вадим был очень доволен.
Странными оказались не только мужик с телеги, у которого Вадик «снял угол» и директор школы, но и другие посельцы обоих полов. Они подходили, знакомились здоровались, принюхивались и с разочарованием во взгляде исчезали. Необычными казались не только люди, но и все Лукиново. Ему казалось, он попал в прошлый век. Мужики в лаптях, беленые домики, снаружи похожие на крестьянские избы, а внутри оснащенные не хуже Пентагона. Бабы в сарафанах и ярких цветастых косынках, стирающие в реке белье, и голожопые дети бултыхающиеся в запруде на речушке, бегущей по поселку, вводили Вадика в ступор. Порой ему казалось, что он снимается в каком-то сериале, тогда он принимался лихорадочно шарить глазами, ища скрытую камеру. Постоянно ожидая, что из-за угла выскочит мужик с криком: «Это розыгрыш! Вас снимает скрытая камера!» Но и спустя два месяца, никто не кричал, из-за угла не выскакивал и ничего в Лукиново не менялось. А еще раз в месяц поселок стабильно беднел посельцами чуть ли в половину. Длилось сие явление недолго — дня два-три. Потом народ вновь высыпал на улицы, и, будто ничего не происходит, все жили и работали, как прежде. Но Вадик никак не мог успокоиться: А вдруг мор, тиф, холера или еще какая зараза? Он даже хотел съездить в район, в поликлинику, анализы сдать… на опыты. Но так и не решился.
Время шло своим чередом, Лукиново жило своей жизнью, Вадик преподавал, толкая знания в массы. В один из октябрьских дней он повел выпускной девятый класс (ученики при всей их альфовости и мачистости выглядели ровней Вадику) на раскопки за поселком, где на берегу водоема группа археологов откопали старое городище. Чуть правее, отец Прошки Велесова мыл коня, а по левую сторону от юных археологов мужики на крутом «Мерине» кружили, отклячив пятые точки, вокруг мангала с шашлыками. По берегу вился аппетитный дымок, и Вадик, живший на скромную учительскую зарплату, с завистью сглатывал набегавшую слюну.
Школота закопалась в грязи, ища древние черепки и ржавые наконечники стрел. А молодой историк тоном сказочника стал расписывать быт первых в Энском районе поселенцев. Он уже почти закончил лекцию, когда из-за спины раздался голос:
— Гляди, братва, да это никак наш школьный педик Ларин. — в хамоватом бугае, Вадик узнал одноклассника, по какой-то причине невзлюбившего его еще с первого класса.
— Итак, она звалась Татьяной, — продекламировал второй пьяно заплетающимся языком и, подхватив биту, потопал к группе детей вслед за товарищем.
— Так вот ты куда слинял, юный педофил, — заржали мужики, оттесняя Вадика от группы детей. — И сколько за ночь берешь скажи, не стесняйся? — настаивал Борька Рогозин, перебивавшийся в школе с тройки на двойку, однако умение того в любой ситуации «выходить сухим из воды» и во всем и всегда находить выгоду, удивляло. Да вон хоть его крутая тачка, которая для Вадика была и останется голубой мечтой, Рогозину досталась чуть ли не даром. Эти мысли промелькнули в голове молодого историка в мгновение ока, накатила злость.
Вадик и его юные археологи, сжав кулаки, бросились на Борьку со товарищи. Глаза заволокло пеленой, Ларин рычал, царапался как кот и кидался на ошалевших от такого напора братков.
И в этот момент на поле боя появился Прошкин отец. Ладомир Велесов был русоволос, кареглаз, нос горбинкой, словно ломали не раз, но вправить так и не смогли, а нехилые бицепсы распирали ткань футболки, красиво преподнося мощный богатырский торс. Он молча размахнулся, сделал пару выпадов, двигаясь словно в танце, парой ударов раскидал ошалевшую от вида крови братву (особенно досталось Борьке Рогозину за его длинный и грязный язык, что очень польстило молодому историку), притянул к себе его худощавую и какую-то нескладную, словно юношескую фигуру, глядя как хулиганистые мужики улепетывают со всех ног.
— Прош, мальцы, с вами все в порядке? — спросил спокойно, он, казалось, даже не устал.
— Все в норме, бать, — Прохор улыбнулся, глядя на все еще вырывающегося с воплями команчей из отцовских рук и размахивающего руками препода.
— Да уймись ты, всю печень отбил! — Ладомир прогудел над ухом, а затем уткнулся носом в Вадикову шею, принюхиваясь, и облапил его ладный, округлый зад.
Историк рванул прочь, краснея и выкручиваясь. Всем телом ощущая и горячий торс, и возбужденное естество Ладомира, утыкающееся ему точно в поясницу.
— Пусти, дети смотрят, — шикнул он сквозь зубы, заливаясь румянцем.
— Никуда не отпущу, ты моя пара, — прорычал на ухо впавшему в ступор Вадику.
С глухим стуком упала и ударилась о землю стамеска, следом за ней и широкая кисть-макловица — верная спутница археолога — или это была Вадикова челюсть — он так и не понял…
Очнулся Ларин уже в постели, с нехилым стояком, мучимый беспощадной жаждой и туманом перед глазами. Он нащупал на тумбе у кровати высокий стакан с холодной колодезной водой и жадно опрокинул его в рот, едва не подавился и закашлялся. Зад странно тянуло — не больно, приятно и хотелось еще. В это время дверь открылась и вошел Ладомир, стояк у которого был не хуже Вадикова.
Тот сглотнул, оглядев аппетитное явление:
— Так что ты там твердил про твою пару, я так и не просек? — поинтересовался Ларин, чтобы занять паузу.
— Я сказал, ты моя пара — пара настоящего Волколака, в тебе тоже есть кровь Древних демонов — Вадик дернулся, а перед ним присел на задницу огромный серый волк.
Уже в следующее полнолуние у ребят выпускного класса выдались три дня внеплановых каникул. Прошка, запирая дверь дома и отправляясь к родителям матери в соседню область, иронично улыбался: «Волчонок из отцовой пары совсем даже ничего…»