Work Text:
До того, как появился Свет, мир окутывала Тьма. Густая, вязкая, непроницаемая Тьма — она была всюду, была всем. Кристофер помнит, что во Тьме было холодно и спокойно. Она укрывалась куполом абсолютной тишины, и ничто не могло ее потревожить. Кристофер тогда ничего не знал, кроме состояния покоя. Ему не с чем было сравнивать — только потом, с появлением Света он узнал, что испытывал тоску. Она была привычной, оттого и не вызывала в Кристофере ничего, кроме смирения. Кристофер, созданный из густой вязкой материи, которая была заполнена тишиной, в то время не имел ни формы, ни имени. Он был частью этой материи, он подчинялся ей, также легко, как вода принимала форму сосуда, в который попадала, и его это устраивало.
А затем появился Свет — разрезающий Тьму на части, пугающий своей яркостью и силой. Тьма не могла поглотить его, и Кристофер впервые почувствовал, как она двигается, волнуется, отступает. Свет был наполнен тишиной, как и Тьма — в этом было их единственное сходство. Свет принес с собой его. Он первым потянулся к живому и шумному, он дарил ощущение безопасности и тепла. После Света мир наполнился водой. Мир обрел звук — вместе с водой появились живые существа.
Понятие и чувство времени у Кристофера всегда были сильно искажены, но он помнит, как появились люди, как они научились языку и рукоделию, как необъяснимы были их действия и поступки. Люди сбивали с толку — так было всегда. Это то, что неизменно с течением времени. Человек — сложный непредсказуемый в своей предсказуемости организм, умеющий мыслить и чувствовать. Наступал истинный хаос, когда их становилось слишком много.
Он устремился к людям первым, потому что они издревле боялись Тьмы и тянулись к Свету. К теплу и безопасности. Он назвал себя «Феликс», потому что люди были счастливы, когда ночь сменялась днем, они благодарили Богов и начинали активную деятельность. Не все, но большинство из них. Люди боялись Кристофера, их страх сковывал колючим морозом его изнутри. Кристофер не винил их — он научился понимать чувства людей, наблюдая за ними, изучая их, подражая им. Люди позволили понять ему, что он тоже способен испытывать всё это. Сила эмоций была и остается ошеломительной, и Кристоферу приходится с ней считаться с тех самых пор, как он осознал ее.
Он также наблюдал за Феликсом — задолго до того, как зародилась жизнь на Земле. Феликс, сотканный из яркого света и обжигающего тепла, первым создал для себя человеческую форму. Первым научился говорить и улыбаться. Феликс дал имя Кристоферу, потому что ему понравилось, как звучит этот громоздкий набор букв. Феликс сокращал его до «Крис» и улыбался. Крис чувствовал, как дрожит тьма внутри него при взгляде на эту улыбку. Он закрывал глаза и видел образ Феликса под веками: его невысокую худощавую фигуру, ласковое лицо, профиль с острой линией челюсти. У Феликса были большие внимательные глаза — темные, как ночное небо — вопреки тому, что он был созданием Света. У него были солнечные звезды на щеках — из них можно было пальцами чертить созвездия — они тянулись за пределы его красивого лица. Феликс был созданием Света, но напоминал Кристоферу открытый космос, темный и яркий одновременно, завораживающий своей бесконечностью. Он сиял ярче любой звезды на небосклоне. Он не боялся того, чем был Кристофер, не пытался прогнать или убежать от него.
— Ты совсем, как я, повсюду, — Феликс нарушил тишину между ними совсем спонтанно, но с уверенностью мудрейшего создания планеты. — Я это чувствую, и знаю, и хочу, чтобы ты вышел ко мне из тени, тебе ведь там совсем одиноко, правда?
Крис уже тогда знал, что если сейчас выйдет из тени, то захочет провести вечность с Феликсом, потому что он видел саму его суть — густую, вязкую, пугающую тьму — и всё равно хотел, чтобы они были вместе, рядом друг с другом.
Феликсу нужно было прятаться только по ночам — сияющий ореол света, который он пока не умел контролировать, выдавал его. Но днем всё было в порядке, солнце верно следовало его воле. Кристофера солнечный свет утомлял, — он не принимал человеческую форму в дневное время суток, — но он послушно следовал за Феликсом, скрываясь в его тени. Так было не столь энергозатратно.
— Ты не виноват в том, что людям нужно бояться.
Они валялись на земле, когда Феликс сказал это. Кругом было лавандовое поле — бесконечно фиолетовое и зеленое — теплый ветерок и плавящий оранжевым цветом поздний рассвет.
— Если бы они знали тебя, то перестали бояться, ведь я знаю и не боюсь.
Крис улыбнулся одними уголками губ и не стал спорить. Тепло, исходящее от Феликса можно было почувствовать, как только расстояние сокращалось до десяти сантиметров. Тонкая грань, разделяющая их, необходимая, чтобы не искажать принятую форму друг друга.
Невозможность приблизиться к Феликсу была хуже чьего-либо страха.
Прошла ужасающе тоскливая вечность, прежде чем они нашли способ соприкасаться друг с другом. Тьма не могла коснуться Света; он рассеивал ее, подобно ветру, что раздувал пыль и песок в пустынях. Свет не мог коснуться Тьмы; она поглощала его подобно хищнику, что пожирал свою жертву. Но Кристофер не хотел сдаваться — не тогда, когда впервые перед собой видел вместо страха любопытство. Крис чувствовал воодушевление, и это было новое чувство, и оно было теплым. Может, потому что это касалось Феликса, а всё, что касалось Феликса было таковым. Крис вытянул ладонь — немного длинноватую по людским меркам, но с пятью узловатыми пальцами, с соблюдением человеческой анатомии — и потянулся к такой же человеческой руке Феликса. Их нечеловеческую сущность выдавало то, что вокруг Феликса плясали солнечные зайчики, а вокруг Кристофера клубилась густая тьма. Они не знали, что с этим делать. Они сидели в чужом саду под покровом ночи, вокруг них были клумбы с цветами и высокие кусты. Феликс подчинялся Свету, Крис — Тьме, и вдвоем они сидели в зеленой траве лицом к лицу на некотором расстоянии, как делали это всегда, чтобы не раствориться друг в друге, и пытались решить эту головоломку.
— Послушай, Феликс, это ведь неотъемлемая часть нас, — задумчиво нарушил тишину Крис, — так почему бы не попробовать научиться контролировать ее и вне своей формы?
Феликс изумленно подскочил — хаотично заплясали лучи света вокруг него, качнулась невидимо расчерченная грань между ними — и быстро-быстро закивал.
— Ну конечно! Давай попробуем!
Он сел на место, сосредоточенно выпрямился, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Солнечные зайчики вокруг него задрожали пятнами, как дрожат на воде солнечные блики, а затем весь сад залило светом. Кристофера отбросило на пару метров, в темноту, но он тут же выстроил перед собой непроницаемую черную стену и остался стоять на месте. Захотелось выругаться, как это делают люди — зло и неприлично. Крис вместо ругательств вспомнил, как Феликс смеется — волшебный, неповторимый звук, — как улыбается — и неосознанно начинает сиять ярче, — как смотрит на Кристофера — словно он самое удивительное создание во Вселенной.
Он сложил ладони вместе — тьма обвилась вокруг них кольцом — и закрыл глаза. Ощутил, как привычно тишина обволакивает его со всех сторон, дернул раздраженно головой. Кристофер представил, как придает кольцу форму так же, как это делают ювелиры с драгоценностями. В его голове тьма послушно приняла форму цепей — их образ четко маячил под веками — и обвилась черным, как тень, браслетом на левом запястье.
Сила желаний, как и сила эмоций являлась ошеломительной в своей мощи. Возможно, поэтому Тьма послушала его, позволила себя обуздать. Кристофер думал, что без ее обволакивающего присутствия будет чувствовать себя пустым и уязвимым, но желание ощутить тепло рук Феликса и нарисовать на его щеках Сириус было сильнее любого страха. Черная стена перед ним растворилась и рухнула.
Он на нетвердых ногах сделал первый шаг навстречу Феликсу, который расстроенно остался сидеть на месте, поджав под себя ноги. Крису ужасно хотелось закричать и рассмеяться, но нельзя было будить людей, спящих в доме, которым принадлежал сад, иначе им с Феликсом пришлось бы прятаться или бежать. Кристофер позвал Феликса срывающимся голосом чуть громче шепота — радостно и нетерпеливо. Феликс поднял вопросительно голову, дернул бровью, но послушно пошел навстречу. Замер по привычке в десяти шагах от Криса. Изумление забавно смотрелось на его красивом мерцающем лице, и Крис не сдержал короткого смешка. Протянул к нему руку — теперь, словно совсем нормальную и человеческую — и застыл.
В такой важный момент вверх взяли нервозность и неверие — неужели правда можно, правда получится?
Феликс пересёк расстояние между ними и прикоснулся к нему сам, затаив дыхание, так осторожно и медленно, словно малейшее резкое движение могло навредить Крису. Крис понял, что Феликс волнуется по тому, как подрагивали его пальцы и как он совсем забыл про дыхание. Им не нужно было дышать, но они делали это по инерции, проведя достаточно времени бок о бок с живыми настоящими людьми. Феликс поднес ладонь Криса к своему лицу и ласково прильнул к ней — звезды на его щеках сверкали и переливались, глаза приняли форму полумесяцев. Кристофер услышал, как лопнуло несколько лампочек в фонарях в округе, в голове было поразительно пусто.
Если бы Кристофер был человеком, его сердце остановилось бы здесь и сейчас, он уверен. Одновременно с этим ничто не заставляло Кристофера чувствовать себя таким живым и материальным, как нежность и искренность этого жеста. Ничто больше не имело смысла, кроме ощущения тепла кожи Феликса. Было почти невыносимо от того, как много всего и сразу ощущал Крис в этот момент. Он не сразу понял, как пространство вокруг затопило тьмой — остался только свет, исходящий от Феликса, такой яркий, что мог бы ослепить человека — но это было не его рук дело. Кристофер не мог ослепнуть, но чувствовал, как беснуется внутри него Тьма, как обжигает холодом браслет на руке. Феликс поднял на него глаза и сжал ладонь крепче. Он смотрел на Кристофера внимательно и неотрывно, не выпуская его руки из своей, и не мог насытиться реальностью этого мгновения. Остальное было не важно.
— Люди в такие моменты еще целуются, — хрипло и чуточку насмешливо прошептал Феликс Крису в ладонь.
— Мне кажется, случится апокалипсис, если ты меня сейчас поцелуешь, — таким же сокровенным шепотом ответил Крис.
Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Попытался сосредоточиться, не смея шевельнуться и отстраниться от Феликса. Феликс вдруг захихикал нетипично высоко и до смешного глупо. Крису всё казалось, что он вот-вот лопнет от интенсивности чувств к созданию напротив.
— А что если твой поцелуй волнует меня больше возможного апокалипсиса, Кристофер? — совсем серьезно парировал Феликс, хитро сощурив свои ласковые глаза.
Для создания Света у него часто мелькали чересчур нечестивые идеи. Крис хотел рассмеяться, но вместо смеха вышел несуразный, смешной звук. Феликс улыбнулся во все зубы, показал клыки, приблизился так, что закружилась голова.
— Я так мечтал обнять тебя.
Крис спрятал лицо в феликсовой светлой макушке, зажмурился от прострелившей всю левую руку боли, упрямо завернул Феликса в кольцо объятий. Он тоже мечтал об этом так много раз, что стыдно было признаться. Они могли бы стоять так целую вечность, если бы Феликс попросил. Узнав однажды, каково это — касаться его — Кристофер подумал, что не сможет больше существовать, как раньше.
— Как ты смог управлять материей вне себя? Научишь меня?
Крис кивнул Феликсу в плечо, по привычке сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, приподнял его над землей. Сделал неуклюжий круг вокруг своей оси с Феликсом в руках, чтобы услышать звонкий перелив его смеха, ощутить, как он вцепляется в плечи и смешно болтает ногами в воздухе.
— Закрой глаза и представь, как концентрируешь весь Свет вокруг себя в руках, держишь его, как я тебя прямо сейчас, — негромко произнес Крис и прижал Феликса к себе ещё ближе.
Он пытался звучать серьезно, но не мог сдержать счастливой улыбки в голосе. Феликс доверительно сомкнул веки, отпустил плечи Кристофера, собрал руки в почти молитвенном жесте. Он был похож на ангела в этот момент. Всё сияние вокруг Феликса перетекло ему в ладони — он наверное тоже представлял, как заключает Свет в какой-то предмет. Феликс сосредоточенно сцепил зубы, прежде чем открыл глаза, а затем сложил ладони лодочкой. В них блестело золотое кольцо. Руку Кристофера перестало печь, ему захотелось облегченно выдохнуть, но он только во все глаза смотрел на Феликса — тот теперь тоже был совсем неотличим от обычного человека.
— Как думаешь, сейчас мир рухнет, если ты меня поцелуешь?
«Мир может и не рухнет, но зато вполне могу я», — беспомощно подумал Крис и поставил на всякий случай Феликса на твердую поверхность. Он никогда не умел ему отказывать.
Феликс с готовностью самого бесстрашного создания на всем белом свете приоткрыл губы, широко раскрыв глаза, словно разучился не только дышать, но и моргать. Кристофер потянулся осторожно прикрыть ему веки — по основанию ладони щекотно прошлись чужие ресницы — а затем также осторожно взял лицо Феликса в свои руки. У них не было сердца, как у людей, но были чувства — клокочущие в груди, просящиеся наружу, сильные и неумолимые, как морской шторм.
Крис нежно провел большими пальцами по созвездиям на чужих щеках, как мечтал столетиями; устремился всем своим существом навстречу, натолкнулся губами на губы — как сталкивались материки и тектонические плиты друг на друга — и наконец почувствовал себя на своем месте.
Пустота была заполнена; никто больше не был над ними властен, кроме них самих.