Work Text:
Я снова терялся в запутанных переулках, топтал знакомую брусчатку (зачем?). Набрёл на старую библиотеку. Меня встречали всё те же высокие пыльные стеллажи в россыпи страниц и картона. И всё то же подвешенное стеклянное солнце под потолком светило особенно тускло. Без тебя неуютно, и некогда тёплая лавка теперь кажется старым книжным захолустьем. Блуждая по коридорному лабиринту, я увидел девушку, внимательно рассматривающую исторический отдел. Наконец-то! Сейчас, я подойду, мы вновь неловко заговорим, ты удивишься моему «странному прикиду» и попросишь достать книжку с верхней полки, только не отходи!..
Но почему же ей оказалась не ты, Гин? Неужели чёртов нюх ищейки подводит меня?
Дни становились особенно тяжелы. Что же было не так с непоседливой Теруко и неугомонными Дзёно и Тэтте? Что не так со мной? Почему вместо них мне всё чаще хочется увидеть ворчливого Хироцу и неуклюжую Хигучи?
Проходя по розовой аллее, в цветочном вихре и сладком вишнёвом запахе я всё не могу разглядеть тебя. А я ведь помню — ты стояла в белом платье, ветер играл в твоих волосах. Эти чёрные мягкие локоны и порхающая юбка. В апрельском потоке ты была подобна розовому лепестку, нет, намного прекраснее: ещё воздушнее, ещё нежнее… Мне было совестно даже подойти к тебе! Оделся наспех, так и не свыкнувшись с мыслью, что иду с тобой на свидание, а не на очередную миссию. От твоего стального взгляда и острого хвоста, резкости в кистях не осталось и следа. Но твоя красота пронзительна — заставляет других сомневаться в собственном рассудке. Ох, Гин, если бы ты знала, как вишня блекнет на фоне тебя, как весна не может расцвести пышнее твоего белого платья! Почему же я тогда так глупо сказал тебе об этом, невнятно пролепетал и залился краской гуще красного цвета светофора?
Нащупал в кармане смятую бумажку. От цельного билета остались клочки да и только. Я пытался его расправить, прочитать название, но буквы все стёрлись! Хотя это не так важно, пока я помню меркнущий зал, ужасы на экране (кажется, старый фильм про вампиров). Как ты неожиданно зажмурилась, от волнения вздохнула, когда из динамиков доносилось шипение этих бледных созданий. Наверное, так много интересных событий происходило на широком экране: ведь с каким вниманием ты следила за этим простым сюжетом, как этот огонёк детской радости не угасал все полтора часа — это нечто невероятное, лучше любой картины и самого известного фильма! Ты схватила меня за руку — готов поклясться, она ещё никогда не была так горяча! Я не хотел выпускать твою тонкую аккуратную ладонь, а желал лишь чувствовать шёлковую кожу, ещё и ещё. Сжал её крепко, словно перед нами и правда была смертельная опасность (ох, прости мои эгоистичные помыслы!). Ты так и не отпустила меня, боялась потерять, как тогда, перед градом пуль и звоном оружия. Но знала бы, Гин, как боялся я! Потерять то мгновение простого касания, потерять себя в этом касании.
Морской бриз обдувал лицо. Закатные лучи минувшего солнца уносили за собой в спокойное море. На улице вряд ли будет когда-то настолько свежо, как в тот день. На набережной чужие разговоры перебивали друг друга, создавали белый шум. Среди звуковых помех слышались и наши беседы. Тогда мы болтали обо всём, будто знакомы не меньше жизни. Твой переливчатый колокольчиковый смех, твой мечтательный взгляд: молю, дай же услышать и увидеть их вновь! Ты прощала со мной прошлое, делилась настоящим; сверкала тёплой улыбкой, когда говорила о брате и одаривала меня тем же теплом. Насколько же ты сильна, Гин! Я бы хотел оправдать твоё доверие, но как же я слаб для такого. Страх пасть в твоих глазах — он губителен, он тот разъедающий изнутри червь, что заставил меня тогда промолчать и лишь коротко отозваться придуманным бредом: таким отвратительно продуманным бредом!
Дальше фотобудка. Около неё толпились большие компании и слащавые парочки. Но запомни, Гин — твоё напечатанное на глянцевой плёнке личико не сравнится ни с одним из них. Просматривая снова и снова эти фотографии, как драгоценные трофеи, хранимые в комнате, я оставался убеждённым в том, что в твоих тёмных, как майские ночи глазах не будет грехом потонуть. Тот взгляд, оставленный на фотокарточке, — он не был обыкновенно хмурым, нет, отнюдь, — он живой, он до сих пор блистает. Ох, а о твоей улыбке я могу говорить вечно и ненасытно! Она такая скромная, но такая искренняя: она озаряет меня и по сей час. Превосходный, полный блаженства день, когда я наконец увидел её, я вспоминаю часто, когда в иной раз накрывает тоска. Смотрю на твою улыбку, и сердце само наполняется светом, будто никогда и не загасало. Ты всегда скрывала её за маской, но как бы я хотел увидеть тебя вновь без неё!
Вечерело. Скоро подошла моя электричка. День был лучистым и солнечным: такое спокойствие предзнаменовало что-то плохое, будто это ясное небо я увидел в последний раз. Не то что в тот вечер, когда дождь накрывал мокрой пеленой. Мы не спешили под укрытие; твоё платье промокло до нитки, а с волос вода стекала ручьями — но тебе было всё равно, ты снова втягивала меня под ливень, а я и не противился. Но знаешь, Гин, встретить Рюноске на той же станции было явной ошибкой!
Уже в вагоне, когда за толстыми стёклами и певучим железом гремел очередной раскат грома, а где-то вдалеке над высотками сверкали белые молнии, я слушал лишь взаимопонимающее молчание: такое усталое, но такое счастливое. Всё, что творилось во вне, утеряло своё значение, ведь я чувствовал только, как ты льнёшь ко мне, как мирно твоё дыхание. Душа моя пребывала в сладком неведении жизни рядом с тобой, границы, что разделяли наши пути, пропали. Гин, я до сих пор мыслю о том, что было бы, узнай ты о моём великом предательстве именно в тот момент? Насколько бы громко прогремел гром?
Который раз проезжая по всё тем же пустым рельсам, ведущим куда-то в беспросветную даль, я снова пытался выловить тебя на станциях, углядеть твоё белое платье на тёмных улицах, запечатлеть твои развевающиеся на ветру волосы под вишней. Ох, моя милая Гин, я не молю тебя о прощении. Искупиться перед тобой мне нечем — это в высшей степени бесчеловечно. На этих рельсах мне некуда больше свернуть — они ведут меня исключительно прямо, будто так и должно было быть. Но сколько бы я не пытался убедить себя в том, что именно ты — ошибка и оплошность, у меня не выходит.
Напоследок я попрошу тебя лишь об одном, Гин — ту книгу, что я достал тебе с верхней полки — оставь её у себя, сохрани те плохо пропечатанные страницы в толстом переплёте. И может быть тогда ты ещё вспомнишь обо мне, о твоём «нелюбимом заносчивом Тачихаре».