Work Text:
Сережа смотрит прямо перед собой. Неровные ряды памятников, крестов и могил простираются до самого соснового леса. Накрытый российским флагом закрытый черный гроб стоит на двух треногах. На лакированных оксфордах Сережи — пятна глины и грязи. Свинцово-тяжелое небо нависает так, как оно может это делать только в Питере. Серые с просинью облака стелятся низко, хмуро. Хорошо, дождя нет впервые за три дня.
Повезло.
Вокруг гроба деловито суетятся люди. Все чужие. Сережа здесь один, абсолютно один. Не позвал ни его сослуживцев, ни своих коллег, ни Татьяну Михайловну. Пальцы сами отрывают от одной из десяти гвоздик в его руках зеленый листочек, сминают до черноты. Листочек валится на разворошенную колесами машин и катафалков землю. В воздухе пахнет болотом и смертью, скорбная кладбищенская тишина давит на уши так, будто он под толщей воды, и скрыться от нее некуда. Лужи после вчерашнего дождя везде.
Сережа уже ненавидит это место.
Батюшка, немолодой мужчина с сочувственным взглядом, зовет его попрощаться. Сережа качает головой. Тогда четверо солдат, совсем мальчишек, идут снимать с гроба триколор. Один по дороге вручает ему бархатную подушечку с медалями. Золотая вышивка российского герба на темно-красном кажется Сереже издевкой. Он кривит губы, сжимает челюсть. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Свидетельство о смерти Олега Волкова обжигает внутренний карман черного пальто.
Ему отдают сложенный флаг, и он пытается как-то удержать все в руках. Выходит из рук вон плохо. Мужики протягивают черные, длинные резиновые жгуты под гробом. Сережа краем глаза видит, как командир почетного караула дает бойцам с винтовками команду готовиться.
Три холостых залпа в небо, когда гроб опускают в свежевырытую могилу. Сережа жмурится на каждом. Настоящие патроны звучат еще громче, но в тишине и холостые оглушают.
Две горстки песка, которые Сережа кидает, чтобы земля была пухом.
Один букет из десяти красных гвоздик.
Снятые с подушечки медали Сережа сжимает в руке так, что на ладони остаются следы. Подтягивает воротник свитера под пальто и вдыхает запах. Свитер все еще пахнет Олегом, так сильно, что от наворачивающихся слез Сережа едва разбирает дорогу к своей машине.
К счастью, ему не за руль.
К несчастью, за рулем не Олег.
Никакого Олега здесь больше нет. Не к кому сесть рядом на переднее сидение, никто не будет ласково сжимать Сережино колено, никто…
Сережа дает водителю размытый знак ехать, снимает пальто и складывается в три погибели, закрывая лицо руками. Слезы текут сквозь пальцы прямо на черный шелк штанов костюма. Сережа душит всхлипы, чтобы водитель не слышал.
В голове пойманной птицей бьется отчаянная, глупая, невозможная мысль.
Тело Олега не нашли. Гроб Сережа хоронил почти пустым; внутри лежала только покореженная, почерневшая от взрыва серебряная подвеска-клык.
Да, реальность вечно бьет его под дых своей невыносимой жестокостью, вышибает любой намек на надежду, сколько бы миллионов он ни заработал. Да, он не в кино, чтобы случались такие чудеса.
Но тела он не видел.
А пока тела нет, шанс, пусть мизерный и смешной — есть.
Сереже нужно так думать.