Work Text:
Боб по прозвищу «Два пистолета» брел по городу, мысленно ругаясь последними словами. Чертовы ньюорлеанцы с их снобизмом: заслышав техасский выговор Боба, они начинали обращаться с ним как с сельским дурачком. Чертовы баптисты, а может, нудисты (черт их всех знает!), из-за слета которых цены на жилье в Нью-Орлеане подскочили, а гостиницы были забиты; чертова работа, по делам которой он был вынужден сюда приехать, но из-за высоких цен и переполненных гостиниц не смог найти места для ночлега. Он уже был сыт всем этим по горло. В кармане у него болталась сумма, совершенно непригодная для того, чтобы снять номер в гостинице и одновременно заплатить за обратный билет. Боб не боялся ночевать на улице: с ним всегда был его верный кольт, но его самолюбие, самолюбие человека, уважаемого в родном местечке, известного не только тем, что метко стрелял с двух рук*, но и тем, что имел успешные публикации в местной газете, было уязвлено.
Может быть, Бобу и было бы плевать на этих луизианских дураков, потому что он был типичным техасцем, любившим свободу и не любившим цивилизацию. Но кроме этого он мечтал стать писателем. А писателю нужен контакт с теми, кто сам себя считает интеллектуальной элитой, потому что ему нужно издаваться. И, бредя по улицам Нью-Орлеана, Боб особенно остро почувствовал свою провинциальность.
Ну подождите, вот когда он прославится на всю Америку, издаст свои книги миллионными тиражами, станет участвовать в радио-шоу и катать голливудских цыпочек на лимузине, тогда он посмеется над этими мелкотравчатыми снобами...
А пока следовало поискать место для ночлега. Подвалы выглядели слишком грязными, а ночевать на скамейке Бобу было стыдно: он не хотел давать новых поводов для насмешек местных. Так он и брел, пока его взгляд не уперся в старинный особняк в колониальном стиле.
***
В это время вампир наклонился над ящиком со своими запасами и, раздосадованный, топнул ногой: масло для лампы кончилось, он использовал последнюю бутылку. Ну ничего, скоро он намотает на лицо шарф, надвинет на глаза шляпу, натянет на руки перчатки и купит масло в ближайшем магазине. А если там будет закрыто, то просто украдет, используя ментальную вампирскую силу как отмычку — у него хватит сил, успокоил он себя, обязательно хватит. А пока для чтения можно воспользоваться свечой, благо, их еще достаточно. Этот вампир вообще много читал; по правде говоря, сейчас книги были его единственным развлечением.
Когда-то в его доме было проведено электричество, но оно давно не работало, поэтому он по старинке жег свечи и масляные лампы. В крайнем случае, вампир мог читать и при свете луны, но не любил этого, к тому же не каждая ночь бывала лунной.
Вампир зажег свечу и потер свои вечно мерзнущие сухие руки над ее огнем, предвкушая нечто увлекательное: когда лампа погасла, хитроумный сыщик, главный герой этого детектива, как раз должен был сообщить, кто убийца. Вампир уже около двухсот страниц ожидал срыва покровов, делая ставки сам с собой.
Ему захотелось удвоить удовольствие. Подойдя к окну, он высунулся наружу и оглядел окрестности: неподалеку на дереве сидела птица, косясь на вампира подозрительным взглядом. Вампир сосредоточился, телепатически призывая ее отбросить страх и влететь в такую желанную, такую наполненную птичьими мечтами форточку.
— Ну же, давай, — шептал вампир, пока одурманенная добыча не врезалась прямо ему в плечо.
Не мешкая, он всосал в себя сладкую, теплую птичью кровь, наслаждаясь ею, как человек наслаждается ликером. Нет, это была не «Вдова Клико», какой для вампира стала бы человеческая, всего лишь сладкий дешевый ликерчик, но крови человека этому вечно голодному вампиру не перепадало уже очень давно. Он был слишком слаб и растерян, чтобы охотиться на людей. Уже много лет он жил в этом доме, приманивая мелких животных с помощью вампирского зова, иногда пробираясь в сад, гораздо реже дальше: в магазины или банк (от прошлой жизни у вампира остался счет в банке).
Когда-то он был совсем другим: красивым, сильным и очень опасным. Если рядом появлялся он, за жизнь несчастных смертных нельзя было дать и гроша. Но одна страшная катастрофа унесла все в одночасье, и теперь он вынужден был вести это жалкое, скучное существование. Иногда он даже плакал, лежа в старом гробу, вспоминая ту ужасную историю, и слизывая свои кровавые слезы.
***
Боб прошелся по улице, будто невзначай оглядывая заинтересовавшее его место, и присвистнул: можно было биться об заклад, что хозяева тут не объявятся до турецкой пасхи. Особняк был явно заброшен, а сад рядом с ним уже смахивал на редкий лес. Это было то, что нужно. Может быть здесь, как в других старых богатых садах, даже есть беседка, деликатно укрытая от посторонних глаз разросшейся растительностью? Беседка со скамейками, на которых можно спокойно поспать. Она пришлась бы очень кстати приличному, но стесненному в средствах человеку. Боб сделал вид, что завязывает шнурок, убедился, что вокруг никого нет, а потом перемахнул через покосившуюся ограду и углубился в сад.
Здесь было тихо и спокойно, луна плыла над поскрипывающими деревьями, словно белая фарфоровая супница по темной бархатной скатерти, и Боб поздравлял себя с удачей до тех пор, пока не заметил одну неприятную вещь: тут и там в саду попадались трупики крыс. Хозяева провели здесь дератизацию, пытаясь избавиться от грызунов. Это значило, что дом мог оказаться жилым. Однако чем дальше Боб шел по заросшим дорожкам, тем больше убеждался, что в особняке давно никто не живет и тревога ложная. Разве что ночлег мог стать не слишком приятным из-за легкого запаха тления. Но Боб так устал, что готов был смириться и с этим, лишь бы найти удобную скамейку, которую можно устлать газетами и провалиться в сон, не боясь быть поднятым на смех. К тому же, может, в другой части сада дохлых крыс нет, думал он, продолжая поиски вожделенной беседки.
Вдруг его голова затуманилась, и перед мысленным взором возникла кучка золотого, сияющего под утренним солнцем зерна. «Поздравляю, кажется, на своей чертовой работе ты достукался до галлюцинаций», — сказал Боб себе, пытаясь сбросить нелепое видение. Но оно нахлынуло снова, ласково шепча: «Сюда, сюда, здесь хорошо, солнышко светит, птички поют...»
…Очнулся Боб от нестерпимого запаха — он стоял посредине какого-то вонючего темного помещения.
***
Вампир уже дочитал детектив и был разочарован.
— Mon Dieu, разве можно быть таким примитивным? — вопросил он, обращаясь неизвестно к кому (из-за отсутствия собеседников он часто разговаривал сам с собою). — Об этом догадается даже младенец! У убийцы совершенно нет фантазии!
Он потянулся было за следующим романом, но его внимание привлек звук, а затем шорох, шорох мыслей… В доме кто-то был… Вампир встревожился: он был очень слаб и опасался чужаков. Вслушавшись в мысли пришельца, он понял: это всего лишь смертный, один, какой-то зевака, случайно забредший в дом. У вампира отлегло от сердца. Появление неосторожного смертного — это даже хорошо: будет чем развлечься. Вампир стал с интересом перелистывать человеческие мысли, пытаясь разыскать картинки солнечного дня, самой современной техники (о которой он знал из книг, но не сталкивался в реальности) или новой моды. Вампиру так хотелось нарушить изнурительную диету из крови животных, он давно, так давно не пил человеческой крови… Он вспомнил ее солоноватый вкус на языке и клацнул зубами от желания. Потом тихо, как умеет только вампир, вышел из комнаты и заскользил по коридору.
***
Боб огляделся. Здесь были высокие окна, сквозь которые пробивался лунный свет, слегка освещая потолок и мешок, свешивающийся с него... Погодите, да это же люстра в клочьях паутины! Он сам не заметил, как забрел в старый особняк. Но, получается, он вломился в чужое владение, безо всяких отговорок вроде той, что можно не заметить границу сада (особняк ведь не спутаешь с кустами, как ни старайся). Как же его угораздило?! Боб быстро повернулся, разыскивая выход, и врезался во что-то твердое. Он дернулся вправо — что-то упало, стук гулко разнесся по залу. Двинулся влево — и снова наткнулся на какую-то мебель. По ощущениям, она была рассохшейся и хлипкой, зато попадалась в самых неожиданных местах. Боб достал ручной электрический фонарь фирмы «Eveready»*, который его собственная фирма предоставляла ему на время разъездов, и включил, на всякий случай прикрывая ладонью, чтоб свет не заметили снаружи. Свет врезался в панель, покрытую потрескавшимся лаком. Это был стол: большой, старинный, украшенный затейливыми завитушками-рокайлями. Мелкая мебель оказалась стульями. Вся обстановка была прогнившей и растрескавшейся, но когда-то роскошной. Подальше Боб обнаружил дверь, через которую, видимо, и попал сюда. Вонь исходила от трупов мелких животных, которые валялись здесь так же, как в саду, но в закрытом помещении запах ощущался сильнее. Это место явно давно никто не посещал, оно оказалось таким же заброшенным, как и сад. Таинственный особняк — хмыкнул Боб. Какая удача для писателя! Особенно писателя, ограниченного знанием реалий техасской глубинки, но мечтавшего писать об удивительных приключениях, таинственных замках и древних катастрофах. Забыв сомнения, Боб решил все осмотреть и, уже не скрываясь, прорезал древнюю темноту патентованным электрическим лучом.
***
Вампир тихонько разглядывал незнакомца. Это был молодой здоровый смертный, источавший самый лучший аромат на свете — запах человеческой крови и жизни, смертный, прямо-таки сиявший и переливавшийся им, если только запахами можно сиять и переливаться. Ведомый этим благоуханием, вампир поплыл, тихо скользя по ступенькам. Только усилием воли ему удалось выдернуть себя из марева желания, чтобы оценить шансы на успех. А оценив, вампир пригорюнился: сейчас ему вряд ли удастся справиться с таким крупным и мускулистым человеком. И тем более не удастся избавиться от трупа: он будет слишком тяжелым, а вампир слишком слаб, чтоб нести его и копать яму. В плохие ночи вампира вообще хватало только на то, чтобы лежать. Оставить же труп просто так было нельзя: слишком большой риск, что полицейские перероют весь дом — слабый и уязвимый вампир не мог так рисковать. К тому же после катастрофы он стал сентиментален и предпочел бы нападать на смертельно больных или преступников, в общем, на тех, кого с его вампирской точки зрения можно было убивать с чистой совестью. А этот парень был совсем не таким, нет, он был сочным, полным жизни и каких-то фантазий, попадавшихся в его мыслях, очень странных, но таких же сочных, как сам человек.
***
Боб продолжал оглядывать комнату: все предметы, которые в ней находились, когда-то дорогие, сейчас были безнадежно испорчены. Интересно, почему хозяева или наследники в свое время не продали все это, а предпочли сгноить? И почему мебель попросту не растащили? И почему трупы животных были, если так можно выразиться, разной свежести: от очень старых останков до совсем недавно умершей крысы? Боб присмотрелся, не понимая, почему ему кажется, что с ней что-то не так. Вдруг до него дошло: она была какой-то скукоженной, будто обескровленной. И на ее боку виднелись две кровавые дырочки. Где-то вдали, может быть на железной дороге, металл гулко лязгнул о металл, далеко разнося звук в ночной тишине. Боб поднял голову и чуть не взвыл от ужаса и отвращения.
Вверху, на лестнице, стояло жуткое, нечеловеческое существо: лицо, не похожее на лицо, скорее череп, обтянутый высохшей желтоватой кожей, отвратительные глазные яблоки, почти лишенные век. Удивительно, но, кажется, эти глаза были живыми и смотрели на Боба. Фонарь затрясся в его руках, на секунду он понадеялся, что фигура наверху восковая, а ее живой взгляд — игра воображения. Но она подняла руку, заслоняясь от слепящего света, и последние сомнения в том, что она может двигаться, отпали. Эта рука была такая тощая, будто в ней не было ничего, кроме костей, а длинные ногти смахивали на когти. Существо будто пыталось зажмуриться, и его иссохшие веки, растягиваясь, были похожи на промасленный полупрозрачный пергамент.
Оно было похоже на человека и в то же время не похоже настолько, что Боб не взялся бы определить расу или пол. Судя по серой радужке и грязным светлым волосам, свисавшим сосульками до плеч, оно было белым, но Бобу не верилось, что есть такие белые. Наверное, оно принадлежало к какой-то неизвестной расе, к другой человеческой или скорее дьявольской породе. Или было трупом, оживленным ужасным заклинанием.
— А-а-а! — заорал Боб.
— А-а-а-а! — заорало в ответ существо.
Его сухие веки разъехались еще больше, хотя, казалось, больше было некуда, а в открытом рту Боб явственно разглядел клыки.
Рука сама схватилась за верный кольт, раздался выстрел. Существо отбросило назад, оно схватилось за перила. На его груди образовалась кровавая дыра, лицо скривилось, по нему почему-то потекли красные струйки. Боб замер, потом выстрелил еще раз. Существо снова покачнулось.
— Le diable m‘emporte! — выругалось оно и пощупало дыру от пули когтистой рукой. Похоже, падать оно не собиралось.
Тогда Боб, как был — в одной руке фонарь, в другой пистолет — повернулся, наткнулся на что-то, чуть не упал и, чудом удержав равновесие, рванулся к двери.
***
Ветки хлестали, будто пытались задержать, пару раз он наступил на что-то противно-скользкое: кажется, это были полуразложившиеся крысы, он не стал смотреть вниз. Он не помнил, как выбрался из дома, ему казалось, что он бежит бесконечно. Наконец он добрался до ограды сада, схватился за холодные прутья и подтянулся на руках. Как в замедленной съемке он наблюдал приближение тротуара, на секунду ему показалось, будто неведомое нечто сейчас схватит его и утащит назад, сердце замерло, пока ноги не ощутили твердую опору мостовой. Тогда он выдохнул и побежал снова.
Если он чувствовал, что задыхается, то ненадолго сбавлял скорость, чтобы перевести дух. Редкие прохожие с удивлением оборачивались вслед, но ему уже было все равно. Фонарь, который был имуществом фирмы, Боб давно выронил, но необходимость отчитываться за потерю было последним, о чем он сейчас думал. Наконец, задыхаясь, с болью в легких, он привалился к стене какого-то дома. «У-во-люсь, — пробормотал он, держась за сердце. — Уволюсь с этой чертовой работы».
Боб не знал, сколько кварталов пробежал, но страшный особняк остался далеко позади, может быть, даже на другом конце города. Вокруг была приятная чистенькая улица, некоторые окна все еще были освещены. Их вид принес Бобу облегчение. Там были люди! Какими же симпатичными сейчас показались ему жители Нью-Орлеана. Как старые друзья. Они все вместе принадлежали к одному человечеству, и этого было достаточно. Само сознание, что он находился рядом с людьми, успокаивало, будто жуткое нечто теряло силу в людской толпе. Но вдруг это не так? Ужасна была не только мысль о возможной опасности, ужасно само открытие, что такое существует. Будто он случайно приподнял завесу, защищающую привычный мир, и встретился с его гнусной изнанкой. Какие еще страшные тайны может скрывать мироздание?!
На секунду он почувствовал, что его снова накрывает паника: он встретился с чем-то, что невозможно было победить, по крайней мере, ни он, ни привычный для него мир не представляли, как это сделать.
Однако не такой он был человек, чтоб позволить страху взять верх над собой: страх никогда не помогает справиться с тем, чего боишься — это он давно знал. Что бы ни случилось, решил он, человек по прозвищу «Два пистолета» еще даст прикурить любой нечисти, которая вздумает на него покуситься. С этой мыслью Боб и побрел искать скамейку для ночлега.
***
— Salaud… Сanaille… Сволочь… — продолжал всхлипывать Лестат, увидевший себя глазами смертного. В отличие от Боба его сейчас не волновали гнусные тайны мироздания: ту, к которой, — увы, — принадлежал он сам, он и так давно знал. Он был расстроен другой, более земной проблемой. Плача и ощупывая больную грудь — вампирская регенерация в его состоянии тоже работала медленно — Лестат побрел к двери, прислушиваясь и желая убедиться, что смертный ушел, а потом вернулся к себе в комнату. Неужели он действительно так выглядит?! Нет, байки про то, что вампир не может увидеть себя в зеркале — это просто сказки, — Лестат мог делать это всегда, когда хотел, правда, сейчас хотел он этого крайне редко. Но ему самому его отражение казалось более человечным. Сейчас он увидел себя глазами смертного, и сила отвращения, которую вызвала его внешность, поразила и уязвила и без того расшатанную психику несчастного вампира. Испуганный невежественный взгляд выхватил все детали, все черты тела, изуродованного сначала катастрофами, а потом истощением. Проклятая нечеловеческая физиология: ткани истощенного вампира уменьшались, ссыхались, прилипали к костям так, как это не могло быть у живого человека, и Лестат ничего не мог с этим поделать. Чудовищный гротеск. Неужели он, блестящий вампир Лестат, сейчас действительно такой?
— Какая неудачная ночь! И какой глупый, какой тупой смертный, — бормотал Лестат, роясь в своих книгах в поисках тома с самой заманчивой аннотацией, пытаясь утешиться единственным пока доступным ему способом — хорошей книгой. — Нахалу крупно повезло, что сейчас я почти вегетарианец.
Время от времени он прислушивался, боясь, как бы смертному не пришло в голову поджечь его дом — но, к счастью, тот не возвращался. Лестат сердито смахивал кровавые слезы и возвращался к поиску непрочитанной жемчужины.
Ближе к рассвету, когда его рана полностью зажила, он перетащил гроб в самую глубь подвала в надежде, что ни любопытный смертный, ни пожар туда не доберутся. Вздыхая, в который раз потер некогда атласную белую, а сейчас пожелтевшую от старости и грязи обивку, тщетно пытаясь вытрясти из нее пыль, и забрался внутрь. Там вампир обхватил себя сухими руками, баюкая пострадавшую грудь, и замер. Засыпая, он хотел, чтоб ему приснился сон про то прекрасное время, когда у него еще были красота и друзья, а может даже сон про будущее, в котором все это вернется снова, где он не будет жить в ужасном грязном доме, а будет снова купаться в роскоши. Или хотя бы в комфорте. В общем, он был согласен на любой приятный и веселый сон.
***
Спустя пару лет Лестат позабыл про этот случай — вампиры вообще хорошо умеют забывать о смертных и их чувствах. Он все еще жил в своем ветхом особняке, и сейчас был почти доволен жизнью, потому что читал новую интересную книгу. С замиранием сердца он следил за перипетиями сюжета.
Автор обладал удивительной способностью погружать читателя в жуткую мистическую атмосферу. Герой хоррора ежеминутно подвергался ужасной потусторонней опасности, его нервы — а вслед за ними и нервы читателя — были напряжены, чувства ловили каждый шорох, каждую тень на стене. В голову лезли слышанные в детстве, полтора века назад, истории про привидения — Лестат был скептиком разве что в отношении баек про не отражавшихся в зеркалах и боящихся осиновых колов вампиров, в остальном он был так же суеверен, как большинство его современников.
Особую остроту ощущениям придавало то, что действие книги происходило в большом старом доме, похожем на особняк Лестата. Это вкупе с талантом автора временно заставило сверхъестественного читателя позабыть, что на его чутье вампира всегда можно положиться. Ему казалось, будто в каждом знакомом углу притаилась опасность, хотя чутье и подсказывало, что кроме него самого здесь никого нет — даже крысы в последнее время обходили это безблагодатное место стороной. Чудилось, будто внизу кто-то ходит, и он напряженно прислушивался к любому скрипу изъеденной жучком половицы. Иногда ему страшно хотелось обернуться и убедиться, что сзади никого нет, — казалось, будто сейчас из-за спины вытянется жуткая сильная рука и схватит его.
«…Вот где было ее логово в течение сорока лет, — проговорил Баннер, глядя на мертвую тварь, распростертую в углу…» — с замиранием сердца прочел Лестат.
В комнате раздался резкий шлепок. Лестат вздрогнул и похолодел. Но это был только большой ночной мотылек, залетевший в приоткрытое окно и с размаху ударившийся о стену. Лестат не знал, как называлась эта разновидность, но такой мотылек — с толстым пушистым брюшком и крыльями бледно-лимонного цвета — встречался гораздо реже, чем обычные, мелкие, и производил гораздо больше шума. От удара мотылек осел по стене на пол, хлопая крылышками, а потом неуклюже поднялся в воздух и полетел к огню свечи. Лестат взмахнул рукой, пытаясь отогнать его, и случайно загасил огонь. Свет погас, Лестат замер, чувствуя, как спина покрывается холодным потом (впрочем, у вампиров пот всегда холодный).
На секунду ему показалось, что в темноте к нему крадется то ужасное нечто из книги. Где-то рядом плюхался об оконное стекло неугомонный мотылек. Сердце колотилось в такт взмахам его крыльев. Только через пару секунд Лестат вспомнил, что это он, вампир, здесь самое опасное существо, и смог вернуться к рассказу.
— Ужас какой… — пробормотал он, дочитав. — Аплодисменты автору — он испугал даже меня!
И осмотрел книжку в поисках имени этого выдающегося мастера. Рассказ назывался «Голуби преисподней». На обороте мягкой обложки было написано «Роберт Говард», а ниже напечатана фотография. Вглядевшись в черно-белое изображение, Лестат узнал в авторе своего смертного посетителя и вдруг понял, кто послужил прообразом для рассказа.
— Но я совсем не такой как это… эта… — возмутился он. — Черт побери, я вампир, а не безмозглое магическое создание! И вообще, как он посмел напугать меня мною же самим?! — и Лестат засмеялся, сначала тихонько, потом весело и громко:
— Mon Dieu, какой нахал!
Fin