Work Text:
Мужчину находят на песчаной насыпи, скрытой от чужих глаз тёмными, неприветливыми скалами, – должно быть, море выкинуло его на берег поздней ночью. Ранним утром к нему выходят рыбаки: сначала они думают, что мужчина мёртв, – но тот начинает кашлять, стоит неосторожно нажать ладонью на его грудную клетку, и рыбаки несутся за лекарем. Лекарь – ворчливый седой старик по прозвищу Пит – выглядит озадаченным.
– Как только жив остался, – он рассматривает задубевшие от морской соли рубцы и зовёт: – Эй, мальчишка!
Тот высовывает нос из-за двери: его сложно назвать мальчишкой – ему приходится наклоняться, чтобы переступить через порог, – но старик всё поселение держит за малых детей вне зависимости от возраста и размеров. Мальчишка с ним не спорит – в конце концов, когда-то Пит спас ему жизнь.
– Давай, – велит Пит недовольно. – Помоги мне.
Мужчина выглядит ужасно – у него нет глаза, грудь исполосована глубокими бороздами, а от правой ноги ниже колена осталось лишь месиво из костей и мяса. Должно быть, его голень застряла в чём-то прежде, чем он раздавил её, чтобы освободиться.
– Видишь, – говорит ему Пит, показывая на осколки костей в открытой ране. – Здесь и здесь, – он щёлкает мальчишку по носу со злобным довольством, когда тот наклоняется над разорванными мышцами. – Смотри, лицом не окунись, – Пит ворчит, но продолжает. – Что-то держало его прямо под коленом. Быть может, латный обруч или туго затянутые ремни, – он хмурится, отделяя мёртвые ткани от живых. – Я видел такое, когда мужики падали с лошадей.
Мальчишка держит рану открытой с помощью разогретых на огне инструментов – они громоздкие и тяжёлые, но сил мальчишке не занимать. Будь у него две руки, он бы справлялся с работой гораздо лучше – впрочем, он научился управляться и одной.
– Думаешь, он упал с лошади? – спрашивает мальчишка, показывая Питу область, и тот неоднозначно хмыкает.
– С лошади? Прямо в море? – хохочет он себе под нос. – Вряд ли, – Пит щурится. – Тут было животное побольше, – он многозначительно причмокивает губами, отмечая, что разговор окончен. – Давай-ка, займись делом.
Мальчишка ловко орудует старенькими инструментами и накрахмаленными повязками – собирает сгустки крови и выбирает осколки костей. К вечеру они отнимают мужчине ногу ниже колена – тот не просыпается. Его дыхание слабое и поверхностное, а губы сухие и сливаются с бумажной кожей – только пустая глазница щерится чёрным провалом. Мальчишка заглядывает в него, но не видит ничего – только разлёт давно зажившего шрама. Пит поит мужчину маковым молоком – слушает его сердцебиение, считает движения грудной клетки, зашивает рубцы на груди. Будь мужчина в сознании, то скончался бы от боли, но Пит своё дело знает: поговаривают, что он и сам любит баловаться маковым молоком на ночь.
– Он выживет? – спрашивает мальчишка прежде, чем Пит оставляет его в крошечном домишке на берегу моря: один на один с полуживым искалеченным телом. Пит пожимает плечами и неохотно оборачивается.
– А сам как думаешь?
Дверь за ним тихо закрывается. Мальчишка смазывает чужие раны терпко пахнущей мазью, закладывает травы и туго затягивает повязки. Если повезёт – швы не нагноятся, и мужчину не утащит безнадёжная лихорадка. Он выглядит как настоящий мертвец – неподвижный и холодный, – но мальчишка надеется, что мужчина выкарабкается. Когда-то Пит научил мальчишку всему, что знал сам, но тот, к неудовольствию наставника, остаётся по-детски наивным и по сей день.
Он хочет верить.
***
Мужчина мечется в горячке целую ночь – мальчишка не спит, меняя повязки у него на лбу, и поддерживает его разгорячённое лицо холодной рукой. Пит говорит, что это плохой знак, но швы – чисты, а между грубыми стежками алеет влажная красная мякоть. Мальчишка даёт мужчине достаточно времени, чтобы привыкнуть к заживающим ранам, а затем уменьшает количество макового молока – когда снадобья становится совсем мало, мужчина открывает единственный глаз.
Первое, что он делает – кричит. Боль, сковавшая его тугой латной бронёй, должно быть, нестерпима. Мальчишке приходится привязать его к узкой койке, пока Пит толчет травы в маленькой глиняной ступке. Голос у мужчины низкий и хриплый, будто кто-то повредил ему горло, – он ругается на одном из древних языков, и Пит хмурится, когда заливает в его сухой рот снадобье за снадобьем.
– Боги, – шепчет он, смотря, как мужчина закатывает мутный глаз в беспамятстве. – Кого к нам принесло?
– Кого? – тут же спрашивает мальчишка, но Пит деловито щёлкает пальцами у него перед носом.
– Вопросов лишних не задавай, – велит он и машет сухой старческой рукой. – Давай, надо поменять повязки.
Мальчишка честно выхаживает несостоявшегося утопленника неделю за неделей – иногда тот бормочет сквозь сон, иногда тревожно хмурится, но чаще он скребёт безжизненными пальцами по краю койки. Мальчишка берёт его за руку однажды – его кисть крупная, узкая, с длинными пальцам. На ладонной поверхности – жёсткая кожа и грубые очертания мозолей. При мужчине не нашли ни меча, ни кинжала – даже одежда на нём была разорвана и потрёпана.
– Может быть, он рыцарь, – мальчишка пожимает плечами: его рука омывает мужчине бока – точёные и крепкие. – Он плотно сложен, и на его руках есть мозоли.
– Ну, явно не крестьянин, – огрызается Пит, перебирая остатки трав. – Вспомни те лоскуты одежды, что на нём были: кожа чистейшей выделки! – он недовольно упирает руки в бока и сердито сводит косматые брови к переносице. – Твои запасы никуда не годятся.
Мальчишка виновато склоняет голову.
– Совсем забыл, – признаётся он, обтирая тугие бёдра со следами, должно быть, бесконечных тренировок и сражений. – Я могу сходить чуть позже.
– Иди сейчас, – велит Пит и машет морщинистой рукой. – Я пригляжу за ним. Только, смотри, недолго! – он угрюмо хмурится, бросая короткий взгляд в небольшое окошко над кроватью. – Не люблю море.
– Зачем же ты тогда живешь на острове? – смеётся мальчишка заливисто, и Пит замахивается на него деревянной ложкой.
– Тебя спросить забыл, где мне кости греть!
К тому моменту как мужчина просыпается, мальчишка успевает снять некоторые швы: раны чистые, а рубцы плотные и свежие. Хуже всего выглядит и, скорее всего, ощущается нога: мужчине бы следовало заняться именно ей, но первое, что он делает, когда просыпается – смотрит на мальчишку так, будто видит призрака. Тот встревоженно хмурится – ему хочется щёлкнуть пальцами у мужчины над ухом, но тот смотрит цепко и недружелюбно. У него тяжёлый, пронзительный взгляд – он обрушивается на голову, словно ушат ледяной воды. Мальчишка поводит плечами – кажется, будто с моря дует ледяной северный ветер.
– Ты, – зовёт мужчина низко. Его голос глух и тих: мальчишке приходится прислушиваться, чтобы разобрать его угрожающий шелест. – Как ты?..
Кашель рвётся из него ритмичными толчками – мальчишка поит его водой после, но мужчина отталкивает его руку с зажатой в ней чаркой.
– Это шутка? – шипит он, с трудом толкая звуки через узкое горло, и мальчишка снова хмурится.
– Я не понимаю, – говорит он с расстановкой.
Ему бы приложить ладонь к бледному лбу, но мужчина выглядит так, будто откусит чужую ладонь целиком – от кончиков пальцев до запястья, – при малейшем неосторожном движении. У мальчишки осталась только одна рука – и она ему пока ещё нужна. Мужчина быстро моргает – за короткое мгновение на его лице сменяется добрая десятка эмоций: от осторожного удивления до обжигающей ярости.
– Как ты здесь оказался? – спрашивает мужчина, судорожно зажёвывая слова: ему больно. – Я видел, как Вхагар… – он ищет взглядом что-то, спрятавшееся в пустом пространстве между ними. – Как ты… – он снова давится кашлем: и в этот раз впивается мальчишке в плечо. – Это ведь ты?..
Мальчишка смотрит на него со смесью растерянности и беспокойства – взгляд у мужчины бегает, а губы ломаются от боли. Мальчишка поит его маковым молоком вместо воды, и тот забывается неглубоким тревожным сном. Некоторые рубцы на нём вспухли от напряжения, но не разошлись – он всё ещё похож на мертвеца. Мальчишка сидит с ним всю ночь, до тех пор, пока над морской гладью не занимается рассвет, – он ждёт.
Он всегда ждёт.
***
У мужчины тяжёлый взгляд и изломанные в неприязни губы – он будто переживает, что мальчишка нападёт на него, когда он слаб и беспомощен, но этот сценарий лишён смысла: в конце концов, мальчишка потратил на этого несостоявшегося утопленника уйму времени.
– Как тебя зовут? – спрашивает он, когда изучает оставшиеся стежки, но мужчина молчит.
У него острые скулы, крупный подбородок и выбеленные солнцем волосы. Он обычно спит, а если бодрствует – то хмур и молчалив. Пит, впервые встретившись с ним взглядом, только небрежно машет старческой рукой.
– Пас, – заявляет он воинственно, опираясь на клюку, которую мальчишка выстрогал ему в попытке занять здоровую руку. – Занимайся им сам.
– Он недружелюбный, – отзывается мальчишка и трепет волосы на затылке. – Как думаешь, у меня получится поставить его на ноги?
Пит оглядывает его со здоровой долей скептицизма.
– А ты, я смотрю, шутник, – и громогласно фыркает. – Может, ещё скажешь ему смотреть в оба?
Мальчишка привык к трудностям – когда Пит нашёл его в скалах недалеко от собственного дома, в нём еле-еле теплилась жизнь. Говорили, что он свалился с неба, и что море не поглотило его лишь потому, что он – счастливчик, поцелованный богами. Быть может, он и выжил стараниями старика, но остался без руки и без памяти – только смутные обрывки воспоминаний, будто и не ему принадлежащие. После того, как Пит выходил его, мальчишке пришлось жить с тем, что у него было, – грубая культя чуть ниже левого локтя и оглушающий ветер в голове. Всё, что он помнит, – это крохотный рыбацкий домишко на берегу реки и терпкие травы, которыми Пит пичкает заболевших животом детей.
Иногда он думает, что этого более чем достаточно.
Мужчина предпочитает его вопросы игнорировать – он наблюдает, будто притаившийся хищник, и в его компании временами становится действительно неуютно. Даже с трудом переворачиваясь со спины на бок, он представляет собой настоящую угрозу – мальчишка старается не спускать с него глаз.
– Мы когда-нибудь встречались? – спрашивает мужчина как-то раз, и мальчишка сосредоточенно хмурится. Ему кажется, что вопрос поставлен неоднозначно.
– Я не знаю, – он улыбается: коротко, осторожно и чуть виновато. – Я много чего не помню.
Мужчина тяжело моргает.
– Ты потерял память?
Мальчишка неуверенно качает головой.
– Наверное? – он пожимает покатым плечом. – Я помню, как оказался здесь, – и обводит взглядом крохотный домишко. – И как Пит меня выхаживал. Это местный лекарь, – уточняет он: мужчина вряд ли выглядит заинтересованным, но мальчишке важно упомянуть ворчливого старика.
Мужчина о чём-то думает – его ладони сложены поверх одеяла и похожи на цельный кусок белого мрамора.
– Как давно ты здесь? – уточняет он, и мальчишка поджимает обкусанные губы.
– Пару-тройку лет? – он разводит руками в небрежном жесте. – Я не считал, – ему даже хватает наглости коротко рассмеяться себе нос. – Когда не помнишь ничего из прошлой жизни, время больше не кажется таким уж и важным.
Мужчина смотрит на него так, будто пытается прибить гвоздями к полу одним лишь взглядом, – и у него получается. Его единственный глаз сощурен и напряжен – опухшие веки, впалые щёки, пустая глазница. Какое-то время они молчат в гулкой, стылой тишине, а потом мужчина вдруг говорит:
– Можешь звать меня Эймонд, – он смотрит с угрозой, украдкой, и мальчишка чуть не сносит глиняные горшки со стола, когда вскакивает на ноги.
– Приятно познакомиться! – он тянет здоровую ладонь для приветствия, но Эймонд не двигается. Его взгляд глух и тёмен – как морские воды во время шторма.
– Как твоё имя? – требует он жёстко, и мальчишка сосредоточенно хмурится.
– У меня нет имени, – признаётся он, в который раз чувствуя себя неуютно. – Я его не помню.
Эймонд поджимает сухие губы на мгновение – задумывается.
– И ты не взял себе другое? – спрашивает он после короткого молчания. Мальчишка вновь пожимает плечами.
– Ко мне не так часто обращаются, – смеётся он. – Пит называет мальчишкой, Роза с рынка говорит, что я душка, дети кличут одноруким калекой, а местные кричат: «Эй, ты!» – он замечает, как у Эймонда дёргается мускул на лице: будто он хочет усмехнуться, но совершенно не помнит, как это делается. – Так что не то, чтобы я действительно нуждался в имени.
Эймонд смотрит на него так пристально, что тянет в груди, – мальчишке кажется, что в чужом взгляде мелькает нечто, прикинувшееся состраданием, но он не уверен, что кто-то вроде Эймонда способен его испытывать. Эймонд похож на человека с чёрным сердцем, но мальчишка будет плохим лекарем, если оставит его лишь по этой причине.
– У всех есть имя, – возражает Эймонд. – Даже у самых ненужных.
Последние слова выходят сиплыми – Эймонд кашляет. Мальчишка поит его водой, и на этот раз Эймонд его не отталкивает – только смотрит из-под коротких белёсых ресниц пристально и требовательно. Мальчишка мягко выдыхает, ставя пустую чарку на стол, – сдаётся.
– Ты можешь мне его придумать, – он поводит покатым плечом и поясняет, когда видит, как Эймонд хмурится. – Имя, – мальчишка улыбается. – Если тебе непривычно, ты можешь придумать мне имя.
Теперь Эймонд долго молчит – делает движение пальцами, будто хочет разодрать ногти, но останавливается в последний момент. На его резко очерченном лице сходятся закатные тени – прячутся под скулы, обрамляют белые сухие губы, забираются в чёрный провал пустой глазницы.
– Люк, – говорит он в конце концов, и его голос разом садится. Мальчишка хлопает глазами – а затем широко, открыто улыбается.
– Звучит хорошо! – соглашается он, и Эймонд поспешно отводит взгляд: болезненно щурится, как если бы неосторожно взглянул на солнце. – Называй меня так.
«Люк» его вполне устраивает.
***
– Что это за место? – спрашивает Эймонд однажды, и Люк от неожиданности роняет глиняную плошку на пол: та рассыпается на крупные осколки.
Эймонд смотрит бесцветно, как серая ненастная гладь. Обычно он молчит, прикованный к узкой койке безжалостным бессилием, – он с трудом может сесть, и его раны ноют от любого незначительного движения. Он почти всегда зол и неприветлив – его единственный глаз горит яростным огнём, а линия жёсткого рта сломана в предупреждающей гримасе. Каждый раз, когда Люк садится рядом с ним, чтобы изучить его раны, Эймонд стискивает челюсти так сильно, что бледнеют острые скулы. Должно быть, ему ненавистна собственная беспомощность – он часто лежит, сжимая руки в кулаки с таким остервенением, что трещат зажатые в пальцах простыни.
Люк действительно удивляется, когда Эймонд открывает рот: он хмур, неприветлив, и его голос звучит ветром в холодных скалах. Люк не привык к столь напряжённой тишине – он пожимает плечами.
– Это остров, – говорит он просто и буквально чувствует, как чужой взгляд разъедает ему спину.
– Где он находится? – нажимает Эймонд и стискивает зубы, когда Люк непонимающе хмурится. – В какой части Вестероса? Что это за море?
У Люка нет ответов на эти вопросы – он только сокрушённо качает головой. Его неосведомлённость Эймонда злит – он коротко ворчит на древнем языке, и Люк тяжело вздыхает. Черепки под его ногой мерно покачиваются в такт потрескивающего очага – Люк садится, чтобы собрать их с дощатого, рассохшегося пола.
– Ты даже не интересовался, куда попал? – спрашивает Эймонд с неприязнью, и Люк поджимает бескровные губы.
– Зачем? – отзывается он бесцветно, складывая мелкие черепки в крупный осколок. – Я всё равно не знаю, кто я и откуда, – Люк пожимает плечами, когда поднимается. – Какая разница, где я есть сейчас и где меня теперь нет?
Эймонд смотрит на него с тяжёлым, удушающим осуждением – его взгляд похож на каменную гряду, которую плечи Люка не могут выдержать. Эймонд коротко моргает – будто прогоняет наваждение, – и кивает в сторону маленького окна у кровати.
– Расскажи об этом острове, – велит он таким тоном, будто даже не думает получить отказ. – Уж это-то ты знаешь?
Голос его звучит мягче – Люк улыбается. Он с удовольствием болтает о местных – рассказывает о рыбаках, что таскаются к краю бухты на хлипких лодчонках, о хозяйке таверны, которая держит каждого пропойцу под каблуком, о детях, которые бегают в скалы ловить чаек, и о звенящей тишине, которую слышно на берегу моря. Эймонд слушает его молча – он не выглядит заинтересованным. Его вряд ли занимает быт глухого, забытого богами острова, где люди рождаются, живут и умирают, даже не зная, есть ли земля по ту сторону беспокойных вод, но он слушает – быть может, чтобы заглушить призраков в собственной голове. Люк знает, что они зовут его, – их много. Эймонд хрипит по ночам и иногда просыпается от крика – сжимает руку так, будто хочет стиснуть кинжал в пальцах, но ловит лишь холодную, пугающую пустоту. Он беспомощен – и это, должно быть, убивает его. Он кажется Люку человеком, который больше всего на свете не хочет быть слабым, – но он слаб, и ему приходится с этим жить. Он пытается. Когда берёт из рук Люка чарку, когда даёт ему имя, когда говорит с ним – он пытается.
– Откуда ты? – спрашивает Люк однажды, когда вечернее солнце заливает стены в крохотном домишке. – Что с тобой случилось? Кто нанёс тебе все эти раны?
Эймонд не торопится отвечать – его лицо бледно, а руки подрагивают. Ночью он бился в горячке, а теперь с головой окунается в воспоминания – те делают ему нестерпимо больно. Его сухие губы перебирают имена, и он смотрит на собственные пальцы так, будто пытается найти на своей грубой, мозолистой коже ответы. Быть может, он боится их найти.
Люк бы боялся.
– Слишком много вопросов, – говорит Эймонд глухо: впрочем, не похоже, что он злится. Люк тянет уголок искусанных губ.
– Ты что же, тоже потерял память? – и видит, как Эймонд поворачивается к нему всей фигурой.
– Ты больно любопытен для деревенского мальчишки, – замечает он, и в его голосе звенит отголосок глухого смеха: когда-то, должно быть, он умел смеяться.
– Откуда ты знаешь, что я деревенский? – Люк весело скалится: Эймонд не отрывает от него взгляда. – Даже я этого не знаю.
Эймонд смотрит на его высокую фигуру – Люк ещё растёт, и Пит говорит, что скоро он раздастся в плечах и тогда совсем перестанет пролезать в дверь. Эймонд складывает руки поверх бёдер – в этом простом жесте непреклонность нос к носу сталкивается со смирением.
– Быть может, это к лучшему, – говорит вдруг Эймонд: крылья его носа расходятся, и он шумно выдыхает. Вечернее солнце растекается в его волосах бронзовыми пятнами.
Быть может, думает Люк, смотря на них.
Быть может.
***
Люк роняет из руки всё, что нёс, когда видит, как Эймонд пытается встать с кровати.
– Нет! – кричит он встревоженно, и Эймонд оборачивается к нему с тенью недовольства на лице. – Ещё слишком рано, – Люк качает головой, и его ладонь ненароком ложится Эймонду на плечо. – И твоя нога выглядит…
– Лучше, чем две недели назад, – отзывается Эймонд бесцветно: он сидит, опустив здоровую ногу на пол. – Не мешай.
– Я привяжу тебя к кровати, – возражает Люк, и они встречаются взглядами. – Тем более, как ты собираешься ходить?
Эймонд хлопает короткими ресницами – он даже не подумал об этом. Люк трогает переносицу – хочется ругаться, но он закусывает губы изнутри. Эймонд смотрит на него со смесью досады и раздражения – стены давят на него, но он ничего не может с этим сделать. Люк носит ему книги, которые берёт у Пита, и Эймонд читает их просто потому, что ему больше нечем заняться. Боль почти не терзает его искалеченный разум – иногда он даже позволяет Люку заговорить себе зубы, но не даёт тому злоупотреблять собственной добротой. Люк использует эти короткие моменты, чтобы расспросить Эймонда: тот отвечает неохотно – но всё же отвечает.
– Ты из знатной семьи? – спрашивает однажды Люк, когда мешает варево в котелке над огнём: пар оседает на его щеках и путается в волосах.
Эймонд отрывается от книги – она старая, истлевшая и, судя по всему, представляет собой трактат о целебных травах. Эймонду всё равно – он упрямо бежит от снов и праздного безделья.
– С чего ты взял? – спрашивает он, трогая уголок помятой страницы, и Люк пожимает плечами.
– Ты красиво говоришь и держишься, – он не сразу подбирает слово, – статно. Я решил, что ты рыцарь, но Пит говорит, что ты просто напыщенный богач.
Эймонд вскидывает брови – шрам на его лице кажется росчерком молнии в грозовом небе.
– Ты решил, что я рыцарь, потому что крепко сложен и выгляжу как человек, который умеет обращаться с оружием? – спрашивает он, вскользь рассматривая аккуратные, выцветшие строчки. Люк улыбается с любопытством.
– А ты умеешь?
Эймонд молчит какое-то время – его взгляд блуждает по тонкому шерстяному одеялу в том месте, где лежит его растерзанная нога.
– Умею, – отзывается он, наконец, и Люк стучит деревянной ложкой по ободку котелка.
– Так я был прав? – спрашивает он с надеждой.
– Нет, – Эймонд закатывает единственный глаз. – Я просто напыщенный богач.
Люк демонстративно фыркает – этот ребяческий жест заставляет Эймонда смотреть на него украдкой.
– Напыщенные богачи не умеют держать в руках оружия! – возмущается он, и Эймонд невозмутимо пожимает крепким плечом.
– Должны же они как-то защищать своё богатство.
– Для этого они покупают рыцарей, – Люк снова улыбается: Эймонд рассматривает тусклые рисунки без особого интереса, но он, судя по всему, в хорошем настроении.
– Рыцари дорого стоят, – возражает он, закладывая палец между страницами. Люк склоняет голову к плечу.
– Потому что они благородны? – интересуется он, но закусывает выдох на кончике языка, когда Эймонд поднимает к нему голову.
– Потому что они хорошие убийцы, – говорит он сухо, и его голос трещит, как вспышка молнии. Люк смотрит на его напряжённую фигуру, не моргая: каменные плечи, жёсткая челюсть, мрачные тени под губами.
– А ты? – спрашивает он тихо.
Эймонд вздрагивает – веки распахиваются, но он быстро берёт себя в руки. Должно быть, он думает, что наговорил лишнего, – Люк не может его винить. Иногда неизвестность сводит с ума и его.
– А я просто хотел бы вернуться домой, – говорит Эймонд, вновь раскрывая книгу на коленях. Пальцы его нервно подрагивают – Люк возвращается к котелку.
– А где твой дом? – любопытствует он, не надеясь на ответ, но Эймонд шелестит истлевшими страницами.
– Далеко отсюда, – отвечает он скупо и больше не говорит ни слова. По ночам он шепчет чужие имена в удушающей горячке и отдаёт сиплые команды на древнем, грубом языке – Люк приносит ему воду и обтирает его горячее от ночного жара лицо. Так много призраков живет с ним.
Так много.
Эймонд упрям – он терпит беспомощность, терпит боль, терпит чужое присутствие. Должно быть, дома его кто-то ждёт – а быть может, он лишь отчаянно желает, чтобы его кто-то ждал. Он выглядит, как человек, который больше всего на свете не хочет быть слабым, – но он слаб.
И он, должно быть, одинок.
Люк садится перед ним на колено – тут же вскакивает, стоит Эймонду угрожающе оскалиться, – и прикрывает глаза в примирительном жесте.
– Давай я сделаю тебе костыли, – предлагает он, смотря, как Эймонд перебрасывает хвост волос за спину. – Тогда ты сможешь встать с кровати.
Эймонд осматривает его с ног до головы – его скептический взгляд останавливается на чужой культе, спрятанной под небрежно завязанным рукавом.
– Сделаешь – как? – уточняет он с вызовом, но Люк лишь пожимает плечами: он не боится работать руками. То есть, рукой, конечно же.
– Подожди – и узнаешь, – улыбается он.
Эймонд долго сверлит его настойчивым взглядом, и когда Люк не поддаётся – вздорно качает головой.
– Будто у меня есть выбор, – отзывается он кисло.
Люк покладисто улыбается ему – впереди их ждёт много работы.
***
Эймонду больно – это видно по его терпко стиснутым челюстям. Он низко рычит, когда оступается, но не позволяет Люку подойти к себе – тот бросается к нему лишь тогда, когда Эймонд падает.
– Не трогай меня, – шипит он, и его голос похож на грохот бушующего моря. – Не трогай меня, ты, баст…
Он вдруг осекается – раскрывает веки, замирает на судорожном вдохе. Его взгляд ищет в лице Люка тень притаившейся обиды, но тот лишь встревоженно хмурится.
– Эймонд, пожалуйста, – просит он, сжимая чужое плечо. – Я не хочу, чтобы ты навредил себе.
Эймонд не сопротивляется, когда Люк кладёт ладонь ему на рёбра, поддерживая, – он выглядит потеряно. Сжимает костыли в руках, тяжело опирается на них и на подставленное плечо – губы его ломаются в яростной гримасе, крылья носа раздуваются.
– Ещё раз, – требует он, но Люк качает головой.
– Хватит с тебя.
Эймонд непреклонен.
– Я сказал: ещё раз, – и Люк сдаётся.
Позже он помогает Эймонду сесть на сруб, где обычно колет дрова, – Эймонд рассматривает серые тучи над головой и обводит темнеющие скалы задумчивым взглядом. Судя по всему, ему нравится глотать стылый воздух под открытым небом – он дышит глубоко и медленно, и его тяжёлая упругая фигура разом становится мягче и легче. Люк присаживается рядом с ним – они соприкасаются плечами и многозначительно молчат, смотря, как осыпаются листья с верхушки старой, давно склонившейся к земле ивы. Эймонд выглядит удивительно умиротворённым – непроницаемое лицо, поджатая линия губ, пронзительный взгляд, глухая повязка, спрятавшая пустую глазницу. Эймонд долго держал её в руках прежде, чем надеть, – будто что-то настойчиво давило ему на виски. Люк не спрашивает его, как он потерял глаз, – знает, что Эймонд не ответит.
В конце концов, имеет право.
На опушке перед ними идёт ожесточённое сражение: двое мальчишек сцепилось на кривых палках – кричат и сражаются, как настоящие воины. Эймонд делает вид, что наблюдает за их беспорядочной возней краем глаза, – на самом деле он сосредоточен и любопытен. Вся его надломленная фигура буквально обращена во внимание.
– Тот, что слева, хорошо держится, – говорит он бесцветно, и Люк следит за его рукой. – Кто-то поставил ему удар, и он умеет защищать ноги, – Эймонд кивает на второго мальчишку. – Другой берёт энтузиазмом.
– Кто победит? – спрашивает Люк с интересом, но Эймонд только устало фыркает, опираясь о костыль.
– Кому больше повезёт, – отрезает он жёстко, и в его голосе звенит оружейная сталь. Люк смотрит на него украдкой.
– Тебе везло? – интересуется он с расстановкой, и Эймонд вдруг поворачивается к нему всем телом. Его пальцы стиснуты так сильно, что белеют костяшки, – что-то воет в нём. Что-то большое, страшное, озлобленное, почти неконтролируемое.
Покинутое.
– Нет, – говорит Эймонд резко, и этот грубый тон даёт Люку понять, что разговор окончен. Он легко поднимается на ноги и протягивает Эймонду ладонь.
– Пойдём обратно? – предлагает он, осматривая тучи над головой. – Темнеет. Или, – Люк склоняет голову к плечу, улыбаясь, – хочешь попробовать ещё раз?
Эймонд бросает на него угрюмый взгляд – и, наконец, усмехается.
***
Эймонд яростно справляется со всеми невзгодами – если бы Люк был невзгодами, он бы совершенно точно не хотел иметь дел с Эймондом. Тот идёт на поправку медленно, но упрямо – однажды даже приходит на каменистый пляж, где Люк разделывает рыбу, тяжело опираясь на крепкие костыли. Эймонд выглядит болезненно и устало, но он выглядит так почти всегда – должно быть, жизнь поступила с ним нечестно.
– Помочь? – спрашивает Люк, но Эймонд качает головой: хвост его волос спадает через плечо и путается в складках грубой холщовой рубахи.
Домишко, где Люк живёт, а Эймонд – выживает, стоит почти у самого моря, но Люк успевает разделать с десяток рыбьих туш, пока Эймонд идёт по влажной мелкой гальке. Это хороший результат – ещё неделю назад Эймонд не мог даже дом обойти, а теперь передвигается на приличные для него расстояния. Галька шуршит у него под ногой – он тяжело опускается на камни и морщится, когда, наконец, слышит запах выпотрошенных внутренностей. Не потому, что ему противно, – скорее всего, он видел внутренности и похуже, и позловоннее, – а потому, что не заметил.
– Я продам их на рынке, – говорит Люк, вытирая руки о старое грязное тряпье, перекинутое через плечо. – Но пару возьмём себе. Если их зажарить на огне, они замечательно хрустят на зубах!
Эймонд косится на него с сомнением – может, потому, что рыба выглядит тощей и костистой. Ничего, думает Люк: это он её ещё в готовом виде не пробовал. Эймонд с трудом укладывает культю между камнями – она ноет и временами сводит его с ума. Иногда Люку приходится поить его маковым молоком, чтобы унять эту зудящую, иссушающую боль. Бывает, Эймонд хватает его за руку сквозь дурную дрёму – будто в благодарность. Однажды он говорит:
– Спасибо, – и проваливается в едкий, чернильный сон.
Люк сидит с ним в такие ночи – слышно, как плещется море, и как скрипят скрюченные, сухие деревья по ту сторону старых стен. В такие ночи Эймонд выглядит особенно уязвимо – будто в его жизни было бесчисленное множество подобных ночей, и не было никого, кто мог бы их с ним разделить. Эймонд похож на крупного, опасного хищника, но в моменты собственной слабости – он открыт и несчастен. Обнажён, как сухие ветви, лишенные коры, – собственную боль он надевает латной бронёй и в ней же себя хоронит. Люк смотрит на него украдкой – точёный профиль, жёсткий, решительный взгляд. Эймонду, должно быть, по-своему невыносимо – Люк не может представить, насколько.
Не хочет.
Море шумит ленивым прибоем – шипит между мокрыми камнями и вылизывает чернеющие скалы. Эймонд смотрит в небо с такой ощутимой тоской, что Люк опускает скользкий от крови и слизи нож между скрещенных ног.
– Ты хочешь сбежать отсюда? – спрашивает он тихо, и Эймонд подслеповато моргает. Ветер треплет волосы за его спиной и целует его в уголок сжатых губ: Люк рассматривает его, даже не прячась.
– Даже если и хочу, – отзывается Эймонд небрежно, – вряд ли мне есть, куда бежать.
На его лице – глубокие тени и морская соль. Люк трёт колено, испачканное в рыбьих внутренностях, и поджимает обветренные губы.
– Разве никто не ждёт тебя? – Люк поднимает на Эймонда тяжёлый взгляд. – Разве у тебя нет семьи?
Эймонд не смотрит на него – среди омытой морем гальки есть только он и его скорбные призраки.
– Была, – говорит он так неожиданно, что Люк вздрагивает. – У меня была сестра, но она погибла по… – Эймонд хмурится, рассматривая бесплотное пространство перед собой: так, будто боится смотреть куда-то ещё. – По моей вине. Мои братья, быть может, ещё живы, а мать… – он обрывает себя и поджимает жёсткие губы. – Я не знаю, где моя семья.
Люк видит, как тени ползут вдоль его острых скул, – как заползают под веки и наполняют замершую грудную клетку. Никто не ждёт его – и ему некуда идти.
– Мне жаль, – говорит Люк сдержанно, и Эймонд оборачивается к нему нетерпеливым рывком: губы изломаны, кулаки сжаты. Он выглядит так, будто хочет Люка ударить, – но в конце концов Эймонд не делает ничего. Он устал, он ранен, он опустошён.
Он одинок.
Море шумит тусклым серым прибоем, и где-то за горизонтом грохочет сухая гроза.
***
Люк вскакивает среди ночи от гортанного крика – буря за стенами бьётся об острые скалы, и слышно, как грохочет море. Эймонд мечется по кровати – пальцы сжимают простыни, челюсти сжаты, веки крепко зажмурены. Люку не удаётся его разбудить – он трясёт Эймонда за плечи и, в конце концов, бьёт его по щекам. Эффект мгновенный – Эймонд дёргается, и его ладонь с силой сжимает Люку горло.
– Ты! – рычит Эймонд так, будто хочет Люка придушить. – Ты это сделал! Это твоя вина!
Люк вцепляется в его запястье – низко хрипит и ловит пересохшим ртом холодный воздух. Эймонд осоловело хлопает белёсыми ресницами – просыпается. У него мутный взгляд и осторожное, поверхностное дыхание – когда он говорит, Люк с трудом разбирает слова.
– Я забрал так много, – тянет он растерянно. – Я не этого хотел.
Люк сжимает зубы – ему трудно дышать.
– А чего ты хотел? – спрашивает он сипло. Эймонд тяжело, шумно выдыхает.
– Я не знаю.
И разжимает пальцы.
Люку приходится дать ему сонное снадобье – буря словно выводит Эймонда из себя и дурит ему голову. Люк сидит с ним до тех пор, пока его самого не клонит в сон, – в последнее время он ночует на сундуке, свернувшись клубком, потому что его кровать занята, и теперь ему всё равно, где спать и в каком положении. Его ладонь покоится у Эймонда на груди – чужие пальцы чуть касаются пальцев Люка, и Эймонд тревожно вздрагивает во сне каждый раз, как слышит отдалённый раскат грома.
Утром он хмур и задумчив – после бури остались лишь светлые тучи и прозрачные лужи, и Эймонд гуляет, медленно перебирая деревянными костылями. Деревенские мальчишки обходят его стороной – боятся, и Люк не может их винить. Фигура Эймонда выглядит уставшей и надломленной – он несёт ношу, которую не может унести, но слишком упрям, чтобы сбросить её на влажную землю. Люк не идёт за ним – у него есть дела на рынке, – поэтому они встречаются только вечером. Эймонд стоит у камина, и в руках у него – деревянная ложка. Он держит её, как кинжал, округлостью вниз, и когда Люк переступает порог, даже поднимает к голове, будто собирается защищаться.
– Это что за варево? – спрашивает Люк, пытаясь заглянуть в котелок, но Эймонд отпихивает его в сторону.
Головокружительно пахнет травами – терпко, остро, вязко. На вкус снадобье ощущается как жидкий восторг – стекает горечью к горлу и наполняет грудную клетку тлеющим огнём. Люк блаженно щурится – напоминает ядрёную настойку, которую Пит крутит из ягод и свежих листьев, но тот ей почти ни с кем не делится. Эймонд смотрит на Люка поверх полупустой чарки – на губах у него расцветает еле заметная улыбка. Они даже непринуждённо болтают – Люк смеётся, вскидывая вихрастую голову к низкому потолку, а Эймонд сдержанно отводит взгляд, поглаживая край чарки покрасневшими от тепла пальцами. Вечер между ними тих и спокоен – быть может, так Эймонд хочет извиниться за собственную несдержанность. Он ничего не объясняет, и он не ждёт, что Люк будет задавать вопросы. Люк не задает – он уже умеет играть в эту захватывающую игру.
Надо сказать, что Эймонд делает большие успехи – он крепнет, уверенно передвигается на костылях и доходит до побережья, бывает, быстрее Люка. Иногда они лениво разговаривают, когда Люк потрошит рыбу, иногда молчат, слушая зов прибоя, иногда Эймонд читает, держа книгу на крепких коленях. Он выглядит чуть более живым, чем положено вчерашнему утопленнику, и его жёсткое, грубое лицо не скупится на эмоции: он ухмыляется, если доволен, хмурится, если растерян, и ломает губы в оскале, если зол. Он похож на человека больше, чем хочет казаться, и однажды Люк думает, что у него действительно есть сердце.
И, быть может, оно не черно.
***
Эймонд вырезает из брусочка лошадку – лошадка выходит кривая, но Эймонд старается. В ногах у него сидит ребёнок – девочка лет шести. Она глядит на него во все глаза и даже открывает рот. Когда Эймонд вручает ей игрушку, она смотрит на него с подозрением – правильно делает, конечно, но Люк всё равно присаживается на колено и кладёт ладонь ей на спину.
– Не бойся, Поппи, – улыбается он. – Деревянные лошадки не кусаются.
Девочка хмурится – неуверенно протягивает руку, и Эймонд честно отдаёт ей лошадку. Лицо его привычно непроницаемо – острые черты, глубокие тени. Провал глазницы он спрятал под повязкой, а отсутствие ноги – под старой, рваной накидкой. Девочка рассматривает игрушку со всех сторон и, наконец, широко улыбается. Она что-то лопочет и убегает к другим детям – те смотря на неё так, будто она только что вернулась из пасти дракона.
Быть может, так и есть.
– Очень мило с твоей стороны, – улыбается Люк, и Эймонд пожимает плечом.
– Захлопнись, – велит он, впрочем, совершенно беззлобно, и Люк поджимает губы с добродушной насмешкой.
– Я не шучу, – говорит он просто, показывая на культю. – Мне трудно вырезать столь маленькие вещи, – Люк шутливо склоняется. – Благодарю вас за помощь, милорд.
Эймонд бьёт его здоровой ногой под колено – Люк смеётся. За спиной громко хохочут шкодливые дети – Люк оборачивается к ним и неловко обнимает локоть здоровой ладонью.
– У тебя есть дети? – спрашивает он отстранённо, и возвращается к Эймонду, когда тот не отвечает. Люк не сразу понимает, почему.
Оказывается, Эймонд озадачен.
– Не уверен, – говорит он наконец и поднимает ладонь, стоит Люку демонстративно вскинуть бровь. – Ни слова.
Люк только пожимает плечами.
– Лошадок ты вырезаешь как уверенный владелец пары отпрысков, – фыркает он. Эймонд только качает головой.
– У меня были… – начинает он и хмурится, будто пытается подобрать слова. Мокрый ветер путается в его белых волосах и оседает моросью на опущенные плечи. Эймонд бросает на Люка взгляд украдкой. – У меня были племянники, – он стискивает челюсти. – Я вырезал им лошадок, пока они были малы.
Эймонд выглядит растерянным – должно быть, воспоминания для него тяжелы и неприятны.
– С ними что-то случилось? – спрашивает Люк, всматриваясь в чужое лицо. – Они погибли?
Эймонд вздрагивает так, будто ему отвесили хлёсткую пощечину, – он нервно крутит нож между пальцами и снова заглядывает в пустоту.
– Один погиб, – Эймонд вскидывает на Люка нечитаемый взгляд. – Второй точно жив. Про остальных не знаю, – он шумно выдыхает. – Мы не общались.
– Почему? – Люк склоняет голову, смотря, как сверкает лезвие между чутких пальцев. – Вы поссорились?
Эймонд смотрит на Люка так, будто впервые видит, – его взгляд ощупывает чужое лицо и будто пытается вцепиться в открытое горло. Как ты смеешь, кричит Эймонд, но рот его плотно сомкнут.
– Что-то вроде того, – он перебрасывает нож из руки в руку. – Подрались, – и вдруг показывает кончиком лезвия на повязку поверх пустой глазницы. – Один даже вырезал мне глаз.
Люк оторопело моргает – Эймонд смотрит на него так выразительно, будто хочет пролезть между рёбер. Он взвинчен и встревожен – быть может, он напуган.
– Мне жаль, – говорит Люк, и Эймонд осекается. Его пальцы вздрагивают, и он оставляет на собственной ладони глубокий порез – он шипит и ругается на одном из древних языков. – Подожди, дай посмотрю, – зовёт его Люк и садится перед ним на колени: Эймонд никак не выказывает своего недовольства.
– Это всего лишь царапина, – говорит он глухо, и Люк вскидывает голову.
Они встречаются взглядами, и Люку кажется, что он смотрит прямо в пасть дракону: обжигающее, терпкое пламя накрывает его холодное встревоженное лицо. Взгляд у Эймонда тяжёлый и сосредоточенный. Он поднимает ладонь – Люк замирает, смотря на узловатые, белые пальцы, – и вздрагивает, когда мальчишка сбоку от них нетерпеливо подпрыгивает. Они его даже не заметили.
– А можно мне тоже лошадку? – спрашивает мальчишка: на глазах у него наворачиваются слёзы, когда он смотрит на Эймонда. Тот прикрывает веки – то ли демонстративно, то ли от усталости. Его ладонь тянется за деревянным бруском.
Люк улыбается.
***
Пит называет Люка счастливчиком – когда он в хорошем настроении, конечно, – но сложно быть счастливчиком, когда ты заходишься кашлем в самый тёплый день сезона.
– Поздравляю, – ворчит Пит, кладя ладонь Люку на лоб. – Ты заболел.
– Правда? – улыбается Люк. – А я-то думал, у меня любовная лихорадка.
Пит морщится – так, будто Люк решил перед ним раздеться.
– Поговори мне тут ещё, – он грозит Люку кулаком, а затем косится на него с подозрением. – Ты что, влюбился?
Люк улыбается чрезмерно лукаво – так, что Пит начинает что-то подозревать. Он думает – трёт морщинистый подбородок, напряжённо хмурится, а потом отмахивается от Люка, как от надоедливой мухи. Тот не обижается – ему нравится посмеиваться над стариком, – и только хлопает Пита по плечу. Перед уходом старик даёт ему снадобий.
– На, вот, – говорит он ворчливо. – Скопытишься, пока свои сделаешь.
В чём-то Пит прав – снадобий у Люка осталось немного, а чувствует он себя отвратительно. Ютится на своём сундуке, укутавшись во все шерстяные одеяла, и мелко дрожит, слушая, как потрескивают тлеющие угли. Кажется, он падает в болезненную горячку и просыпается, когда Эймонд склоняется к нему. От него остро пахнет травами, он поит Люка своим загадочным варевом, и тот дышит глубоко и шумно. Эймонд забирает волосы с его влажного лица – за стенами привычно завывает стылый ветер, а в домишке весело трещит разгоревшийся огонь.
– Жарко, – жалуется Люк, и Эймонд тянет его за собой.
– Давай, вставай, – велит он, морщась: одной рукой он сжимает Люка, а второй держится за костыль. – Я тебя не удержу.
Эймонд укладывает его на кровать – простыни холодны и пахнут свежим сеном. Люк зарывается носом в набитую сухой травой подушку и подтягивает колени к груди – Эймонд садится у него в ногах и устраивает книгу на бёдрах. Люк наблюдает за ним из-под слипшихся ресниц.
– Ты не уляжешься на сундуке со своей ногой, – говорит он сипло, и Эймонд небрежно пожимает плечом.
– Я и не собирался.
В висках стучит – Люк шмыгает носом и складывает ладонь под щекой.
– Ладно, – отзывается он покладисто и смотрит, как Эймонд поправляет на нём одеяло заботливым, будто обыденным жестом. – У тебя есть жена? – спрашивает он глухо, и Эймонд поднимает на него нечитаемый взгляд.
– Ты задаёшь слишком много вопросов, – повторяет он, и Люк осоловело улыбается.
– Я помню, – говорит он со смешком. – Для деревенского мальчишки.
Эймонд молчит какое-то время – Люк проваливается в тяжёлый удушающий сон, – и кладёт ладонь на чужую голень.
Или, быть может, Люку так кажется.
– Ты не деревенский мальчишка, – отрезает он вкрадчиво, и его слова тонут в треске домашнего огня. – Мой лорд Стронг.
В его голосе – много злости, растерянности и, возможно, сожаления. Или, быть может, Люку так кажется.
***
Люк не надирается в таверне только потому, что его ждут дела, – зато он прихватывает с собой целую бочку эля. Эймонд пробует его одними губами и морщится.
– Ну и дрянь, – заявляет он, а затем ставит перед Люком пустую чарку. – Наливай.
Спустя десяток глотков Люк оглушительно хохочет – он почти стекает с колченогого стула и разваливается по его кривой, наспех сколоченной спинке. Эймонд напротив него ищет истину на дне собственной чарки – он менее пьян, но более благосклонен. Он даже улыбается – улыбка прячется в уголках его жёстких губ.
– Прыгнул с одного дракона на другого? – спрашивает Люк, вытаращив глаза. – Прямо в полёте? – Эймонд кивает, и Люк громогласно фыркает. – Лжёшь!
Эймонд давится – вытирает рот тыльной стороной ладони и склоняется вперёд.
– Повтори, – велит он, и Люк покладисто улыбается.
– Ни одному твоему слову не верю, – хихикает он, расплескивая эль по пальцам. – Драконов ведь даже не существует!
Эймонд смотрит на него, как на говорящее дерево, – чуть ошарашенно, чуть яростно. Будто не может решить, какую из эмоций использовать в первую очередь.
– Ты с ума сошёл? – зовет он глухо, и Люк сыто жмурится, улыбаясь во весь рот.
– Ни одного не видел!
Он смеётся – его смех пляшет у Эймонда в ушах, и тот смотрит на Люка украдкой: поверх чарки, или из-под коротких ресниц. Провал его глазницы чернеет неизвестностью – на губах играет еле заметная улыбка, а линия плеч ощутимо расслаблена. Он выглядит разомлевшим – уязвимым, чуть скованным в собственной неуклюжести.
Он выглядит доверчивым.
Люк подслеповато щурится, рассматривая его резкие очертания, – Эймонд ловит его шалый от выпивки взгляд и замирает, пытаясь сосредоточиться. У него ничего не выходит – он шумно выдыхает, рассматривая пустую чарку, и Люк стекает к нему одним грузным, беспорядочным движением. Эймонд не выглядит злым или презрительным – его руки ложатся Люку под рёбра сразу же, когда тот седлает чужие бёдра. Они близки друг к другу – Люк сжимает чужую челюсть в пальцах, и его дыхание становится прерывистым. Эймонд тянется к нему первым – и всё горит ослепительным, бесконтрольным пожарищем.
Ветер по ту сторону стен бросает пенистые волны прямо на острые скалы. Эймонд на вкус как сталь и кровь – его руки стаскивают с Люка рубаху, и Эймонд смотрит на рытвины шрамов, стягивающих кожу выше левого локтя. Он трогает узловатые рубцы кончиком пальца – чуть хмурится и поджимает сухие губы.
– Это похоже на следы от зубов, – говорит он бесцветно, и Люк заставляет его смотреть себе в лицо.
– Кто знает, – шепчет он в открытый рот, и его ладонь стаскивает грубую мешковину с чужих плеч.
Волосы Эймонда рассыпаются по одеялу, когда Люк толкает его на кровать, – у него всего одна рука, и он впервые остро чувствует собственную несостоятельность. Эймонд тянется к нему, приподнимаясь на локтях, – его губы трогают линию чужой челюсти, а затем царапают её зубами. Люк влезает между его расставленных бёдер – Эймонд умудряется схватить его под колено, и их вжимает друг в друга так крепко, что Люк гортанно стонет в чужую шею. Его пальцы на мгновение зарываются в ворох белых волос, губы прижимаются к скуле, а затем он, словно в лихорадке, накрывает ртом очертания шрама у Эймонда на лице.
Тот ощутимо вздрагивает – его ресницы трепещут, а губы сжимаются в тонкую нервную полосу. Его трясёт, и Люк пьёт его, как маковое молоко – как мутный, иссушающий дурман.
Никто из них не может остановиться.
Не может – или не хочет.
***
Рассвет занимается над кромкой моря воздушной перламутровой пеленой – ложится тусклыми линиями Эймонду на лицо, и тот глухо фыркает, открывая глаз. Люк отрывается от книги – море лениво шумит, накатывая на влажную гальку, и Эймонд вертится, устраивая голову у Люка на коленях. Он выглядит задумчивым – должно быть, его что-то тревожит, но Люк не решается спросить, что именно.
Эймонд решается сам.
– Я бы хотел здесь остаться, – говорит он, прикрывая здоровый глаз, и Люк опускает на него взгляд. – Это место похоже на небесную обитель, – он кривит губы в усмешке. – Но это было бы нечестно.
Люк не сразу понимает, что он имеет в виду. Он медленно выдыхает, смотря, как солнечные лучи просыпаются над темнеющими скалами.
– Ты считаешь, что в небесной обители тебе не место?
Эймонд не отвечает – Люк даже думает, что тот не услышал его вопроса, но Эймонд лишь устало хмурится.
– А ты как думаешь?
Люк только беспечно пожимает плечами – его пальцы зарываются в чужие волосы, и Эймонд ненароком прижимается ртом к его ладони. Он сдержанный, но отзывчивый – будто ему всю жизнь не хватало простой телесной ласки вроде случайного касания или жеста поддержки. Быть может, так и было – Люк не знает.
– Мне всё равно, куда ты захочешь отправиться после смерти, – говорит он просто. – Я буду рад, если ты останешься здесь. Но если захочешь уйти – я не буду держать.
Эймонд смотрит на него – его пронзительный взгляд обводит черты чужого лица, россыпь веснушек у Люка на носу, его сомкнутые губы. Он манит Люка к себе взмахом ладони – тот наклоняется, и на языке остаётся терпкий, вязкий привкус.
– Ты тоже красиво говоришь, мальчишка, – отмечает он, и Люк весело щурится.
– Но держусь не так статно, верно?
Он хохочет, и Эймонд разделяет его веселье в своей сдержанной манере.
– У меня нет ноги и глаза, – напоминает он мрачно. – О какой стати ты всё время говоришь?
Люк перебирает пряди его волос пальцами – они гладкие и тяжёлые. Эймонд на его коленях выглядит так, будто готов отпустить контроль, – он расслаблен, размерен и даже ленив. Будто в конце концов ступает на твёрдую землю после удушающего безнадёжного полёта – будто, наконец, чувствует себя на своём месте. Скорбные призраки приходят к нему по ночам, но Эймонд сжимает чужую руку, и терпкие наваждения отступают. Люк прислоняется лбом между его лопаток по ночам: чёрное сердце бьётся тихо и размеренно – почти умиротворённо.
– Если смерти и быть, то такой, – говорит Эймонд однажды, и Люк обхватывает его плечи здоровой рукой. Быть может, Эймонд честен – Люк не может знать наверняка.
Он улыбается, смотря, как утреннее солнце освещает резкое, бескровное лицо.
– У меня есть вопрос, – говорит он мягко, и Эймонд пожимает крепким плечом.
– Говори.
Люк тяжело сглатывает – его пальцы чутки и осторожны, но они мелко подрагивают.
– Когда ты очнулся, то как будто узнал меня, – он медленно выдыхает, как если бы ему вдруг перестало хватать воздуха. – Это так? – он поджимает губы в зыбком волнении. – Мы когда-то знали друг друга?
Эймонд отвечает ему не сразу – он смотрит на Люка так, будто не может договориться сам с собой. Он загнан в угол – растерян, сосредоточен и подавлен. Люку кажется, что Эймонд пытается уйти от ответа, но тот лишь устало качает головой.
– Я был в горячке, – говорит он тихо: линия его губ ожесточённо ломается. – Мы никогда не виделись раньше.
Люк отрешённо кивает – он протягивает ладонь, и Эймонд сплетает с ним пальцы. Рассветное солнце золотым шаром растекается над тихим, ленивым морем. Люк смотрит в высокое синее небо.
Он видит россыпь прозрачных сапфиров.
***
Когда Эймонд просыпается, Люк одет и собран – он сидит на колченогом стуле, и в его бескровном лице нет ни одной лишней эмоции. Эймонд тут же спускает здоровую ногу на холодный дощатый пол – его волосы растрепались, а на щеке остался след от подушки. Он выглядит так, будто никогда не был жестоким убийцей, но Люк видит его насквозь.
Люк хорошо его помнит.
Эймонд не спрашивает у него, что произошло, – они вцепляются друг в друга тяжёлыми взглядами, и Люк вздорно вскидывает вихрастую голову. В висках колет, в груди размеренно стучит – Эймонд лишь устало трёт переносицу.
– Ты сразу знал? – спрашивает он бесцветно. – Или вспомнил лишь недавно?
Люк облизывает пересохшие губы – сначала он действительно не помнил ничего: ни разорванных крыльев Арракса, которые покрывали его, когда он умирал в безжизненных скалах, ни его предсмертного рёва, когда провалился в глухое беспамятство. Пит выходил его лишь чудом – Люк не помнил даже собственного имени до тех пор, пока Арракс не позвал его среди ночи. Люк сидел, цепляясь пальцами за разорванное шерстяное одеяло, – его била дрожь, он смотрел перед собой глухо и оцепенело. Он собирал себя и крупицы никому неинтересных новостей из-за моря день за днём – беспомощно кричал в сердце ревущего прибоя и всеми силами старался не сойти с ума. Под веками горела разверзнутая пасть Вхагар – и переливы гладкого, сияющего сапфира. Он знал, что происходит, – и не мог ничего поделать.
А потом рыбаки притащили к Питу утопленника.
– Почему ты остался здесь? – спрашивает Эймонд, щурясь: он не злится, и даже не стискивает челюсти в откровенном презрении. Люку кажется, что он слышит треск расколотого зеркала.
Он коротко улыбается.
– К кому мне возвращаться? – и небрежно проводит плечом. Эймонд болезненно хмурится – его взгляд бегает, а костяшки бледнеют. Они твёрдые и шершавые на ощупь.
– Твоя мать ещё жива, – он медленно сглатывает. – И твои младшие братья…
– Давно оплакали меня, – отбивает Люк.
Он спокоен и собран. Когда-то он готов был наизнанку вывернуться, лишь бы разодрать Эймонда в клочья, но теперь он лишь смотрит на него с болезненной сосредоточенностью. Когда Эймонд только оказался у Пита под рукой, Люк готов был рассмеяться от ужаса и счастья – судьба благоволила ему: он и впрямь счастливчик.
Теперь Люк лишь устало оглаживает осунувшееся лицо.
– Почему ты не убил меня? – спрашивает Эймонд: он задаёт вопрос за вопросом, и будто вколачивает гвозди в крышку собственного гроба.
Люк беспечно разводит руками.
– Зачем? – он улыбается с коротким смешком. – Ты и сам с этим неплохо справляешься.
Эймонд смотрит на него так, будто не узнаёт. Сначала он видел в Люке лишь призрака, шлейф неразрешённых обид или, быть может, ворох болезненных воспоминаний, а теперь вкушает плоды их совместных ошибок – есть в этом что-то ироничное. Эймонд всегда выглядел отстранённым и потерянным – всеми брошенный, никому ненужный. Люк протянул ему руку лишь для того, чтобы однажды разжать пальцы, – кровь Арракса заливала ему лицо, когда он падал в чёрные, словно частокол бездонной пасти, скалы.
– Ты отнял у меня всё, – говорит Люк просто. – Мою семью, моего дракона, мою руку, на какое-то время – даже мою личность, – он небрежно пожимает плечом. – И я хотел, чтобы ты тоже лишился всего.
Эймонд прикрывает здоровый глаз и судорожно морщится – так он делает, когда шрам на его грубо очерченном лице начинает болеть. Люк тянется к нему – его ладонь ложится на чужую скулу, и он трогает губами бледную, холодную щёку в собственной руке.
– У меня никогда ничего не было, – огрызается Эймонд и открывает рот, когда Люк целует его. Пальцы зарываются в его белые волосы, и Люк целует его в верхний край пустой глазницы.
– И никогда ничего не будет, – обещает он.
Впервые за долгое время он говорит на валирийском.
Он прощается с Питом накануне – тот берёт его лицо в морщинистые ладони и улыбается себе под нос.
– Я знал, что однажды ты уйдёшь, юный дракон, – ворчит он глухо и качает тяжёлой головой. – Заберёшь с собой второго?
Люк только кротко улыбается.
– Присмотри за ним, – просит он, и Пит демонстративно закатывает глаза.
– Будешь ты мне ещё указывать.
Люк тепло смеётся. При всех обстоятельствах – это было хорошее время.
Он кладёт ладонь на рассохшуюся дверь – дождь по ту сторону стен мягкий и прозрачный. Эймонд неподвижен – он мог бы разозлиться, обезуметь от ярости, наброситься на Люка, но он не делает ничего. Должно быть, он устал.
– Куда ты пойдешь? – спрашивает Эймонд, оглаживая бескровное лицо ладонью.
Быть может, он всегда был чуть более человеком, чем хотел казаться.
– Подальше отсюда, – Люк пожимает плечами. – Здесь теперь слишком много воспоминаний.
Быть может, его сердце никогда не было столь чёрным.
– Мне жаль, – говорит Люк тихо, но Эймонд лишь качает головой. Он больше не выглядит опасным и пугающим: он растерян, он покинут, он забыт.
Он разбит.
У него никогда ничего не было – и Люк забирает с собой его последнее благословенное наваждение.
– Нет, – улыбается Эймонд, и его улыбка впервые выглядит столь искренней. – Тебе не жаль.
Эймонд прав – ему не жаль. Дождь омывает его холодное, уставшее лицо, когда Люк выходит под низкое серое небо.
Ему кажется, что оно сияет сапфирами.