Work Text:
Это уже стало игрой, способом скоротать время — придумать, как умрёт Никита. Главное не повторяться. С каждым новым подходом это становится труднее. В первые разы мозг генерировал сотни идей. Но теперь Илье приходится тратить весь день, чтобы придумать что-то новое. Или прокручивать в деталях парочку любимых сценариев. Самых нереальных, потому что он делает это лично, своими руками. Это — сладкое возмездие. За Вадима, за себя. Глаза в глаза, наблюдая в них ужас. Да, Никите должно быть страшно, очень страшно — обязательное условие идеальной смерти. И больно. Чтобы он полностью прочувствовал своё наказание. Такие вещи не прощают, их смывают кровью и слезами. Иногда в мечтах Ильи тот просит прощения за секунду до того, как его взгляд стекленеет. Интересно, он раскаивается?
Никита касается губами макушки Ильи и вдыхает запах волос. Этот каждодневный ритуал заставляет почувствовать себя дома.
— Денёк сегодня был ещё тот, — Никита опускается на пол и берёт его за руку, прижимаясь к ней щекой, замирает, каждый раз надеясь, что равнодушные пальцы дрогнут. Чуда не происходит. А Илья всё так же смотрит в пустоту. Овощ. Он произносит это слово мысленно, с раздражением, прекрасно понимая, что злиться здесь можно только на одного человека — на самого себя. Это был его просчёт. Неучтённые переменные, Илья не должен был сильно пострадать в этом покушении. Только испугаться, сильнее, чем тогда с картами, ведь он так и не решился начать войну, пацифист чёртов. Трус. Впрочем, этот план всё равно сработал: Вадим буквально озверел, когда Илью парализовало. Пастыря больше нет, хотя он все равно смеётся последним, забрав с собой в могилу Писаренко.
Никита поудобнее устраивает голову на коленях Ильи и по сложившейся традиции рассказывает ему обо всём, что случилось за день. Дорогой дневник… такой же молчаливый и беспристрастный. Понимает ли Илья хоть слово? Врачи считают, что нет. Но иногда, иногда Никите кажется, что он видит в его взгляде осознанность. И тогда ему страшно. Значит, тот знает всё.
— Ненавидишь меня, да? — Никита гладит пальцами щеку Ильи, гадая, слышит ли его кто-то там внутри. — Считаешь меня виноватым и в смерти матери? Такой триггер для онкологии — потерять любимого ребёнка. Точнее, хуже, чем потерять. Правильно, я тоже себя ненавижу. Но у тебя нет выбора. Я буду с тобой всегда. Слышишь? Я твой. А ты мой. Навеки.
Он касается губами мокрой дорожки на щеке Ильи.
— Навеки.
Илья же мечтает вцепиться ему в лицо, но остаётся недвижим. Ничего, он придумает себе новую сказку на ночь. Со счастливым концом. Не для Никиты, конечно же.